Богдан и Алёшка

…Вот и всё. Прошла полоса жизни, заполненная пустотой. Заполненная. Пустотой. Как сказано, а! Пустота – серая, вялая и тепловатая; Алёне подчас становилось остро жаль, что её уже нет. Была она – и можно было поныть, пожаловаться, закуклиться между подушек на диване, завернувшись в уютный плед. Жевать сухари, запивая сладким чаем, и читать подростковое фэнтези. Почему в её тихую и уютную (скучную, что ж такого) реальность ворвалось всё это – цветное, ледяное, жаркое, яркое, колючее? Сразу – творчество, денежная заказуха, дружба, любовь. Как много всего! А по чуть-чуть нельзя? Маленькими аптечными мерками, чтобы внутренний мир не взорвался бешеным фейерверком от передоза? Нет. Динка определила происходившее кратко: «Ну, началась веселуха!» И это вовсе не означало, что приятные события и положительные эмоции преобладали. У папы прихватило спину от огородных перегрузок, пришлось ему лечь в больницу. Мама носилась к нему трижды в сутки с домашней едой, чистыми носками и детективными романами в мягких корках, и у неё совсем не оставалось времени нянчиться с внуком. Динка брать Стёпку к себе отказывалась наотрез: несмотря на непригодный для заключения браков месяц май, на неё золотым дождём посыпались заказы на свадебные торты; эти громоздкие башни, облитые жирным кремом и украшенные фигурками из мастики, стояли по всей её квартире в самых неожиданных местах (один даже на тумбочке вместо куда-то внезапно девшегося телевизора), и Стёпкины шаловливые ручки уже однажды изрядно попортили стратегически важный десерт. Алёна – некуда деваться – брала ребёнка с собой в пиццерию, где он, пока мать разрисовывала стены, ухитрялся разукрасить себя во все цвета радуги от стриженой макушки до сандаликов. Вдобавок сын упал с качелей во дворе, и теперь у него на лбу цветёт лиловая гематома. Домой Стёпка не желал идти никогда: будь его воля, построил бы вигвам на берегу Волги, там и жил, питаясь песком и травами. В «кенгуруху» подросший сынуля не помещался, приходилось тащить его – орущего, отчаянно дрыгающего руками и ногами и теряющего шапочку, – обхватив поперёк живота и прижав локтем к правому боку. В левой руке – пакет с продуктами, из которого вываливается коробка кошачьего корма. – Стёпа, не плачь, сейчас будем мыться и ужинать. Шесть старушек строго взирают на непутёвую блондинку-мамашу в шортах и топе, с татуировкой на плече, явно не умеющую справляться с ребёнком, недаром у малыша щёки зелёные, подбородок оранжевый, на руке свежая царапина, а на лбу здоровенная шишка. – Вы его что – этим кормите? – опасливо дотрагиваясь до упавшей упаковки «вискаса» носком туфли, ужасается одна из них. – Деточка, – писклявит другая, – давай топ-топ ножками, сейчас будешь в ванночке куп-куп, кашку ням-ням, мама даст тебе сладкую н-наку. Хренаку! Стёпка вылупливает глазёнки, пытаясь осмыслить, о чём ему вещает эта иностранка, на минуту замолкает… и принимается реветь ещё пуще. – Тёть-Жень, да не понимает он ваших куп-купов и топ-топов. Мы его этому не учили. Всё, Алёна-не-Иванова, теперь ты в этом дворе враг народа. Эрик, старший сын, нерождённый, почти не мерещился среди бела дня, но никуда не делся, по ночам снился: заблудился в заповедном лесу среди цветущих папоротников – один, в летнем костюмчике с якорем на кармашке, в сапожках резиновых, маленький, плачет. Одно успокоение – нет здесь злой нечистой силы, хищных зверей и недобрых людей, потому что это лес с картины Якова Тропинина, что висит над диваном у Богдана Репина в гостиной. Но Эрик этого не знает, и ему страшно. И холодно, и сухие иголки падают сверху, запутываются в белокурых волосах. Сынок, возьми потерявшуюся Стёпкину шапку, а тёплый полосатый свитер никак не отдать тебе, он подарен Алёшке на веки вечные. Снился и Алёшка, иногда. Виделся он ей не таким, как сейчас, а мальчишкой с фотографий на его страничке вконтакте – тех, что пятилетней давности. Такого Алёшку было ещё больше жаль, чем сегодняшнего. Тревожно было за него и больно. Там, в невозможной реальности сна, Алёна была его матерью, оставившей младенца на странноватую бабку, живущую в своём иллюзорном мире. Матерью, вернувшейся к сыну, пережившему все ужасы в детдоме. Матерью, плачущей навзрыд над мальчишкой, чьи глаза больше не знают слёз, прижимающей к губам его руку с тонким белым шрамом через всю ладонь. Просыпалась среди ночи в слезах и думала о Стёпке. Нет, никогда не оставит его – никогда, никогда. Днём успокаивалась, забывала о ночных кошмарах, охладевала к сыну и вновь подумывала о том, что неплохо бы оставить его на попечение бабушки и деда, а самой податься в Славск. Насовсем. И не просто так, а с конкретной целью – быть поближе к Богдану. Думала о частых встречах, фантазировала, как оно всё будет. И спохватывалась, не домечтав, – Стёпка… Стёпка же! Пока маленький – ничего, а как станет постарше, бабушке и деду невмоготу будет с ним справляться. Разве уследят? Они и сейчас немолоды. А в детдом нельзя его. И ни в лагерь, ни в санаторий – никуда, никуда. Боялась, не хотела для сына Алёшкиной участи. Нельзя водить его за ручку до совершеннолетия! И девчонку не станешь неволить, душить родительским вниманием, а пацана – и подавно. Но вдруг случится с ним что-то такое, о чём не хотелось и думать, чтобы не напророчить? Если будет насилие, принуждение – Алёна уверена: задушит эту сволочь собственными руками. А если… если её мальчик сам влюбится в кого-то? Станет ли она требовать, грозить, препятствовать? А… зачем? Пусть будет хоть девушка, хоть парень… да хоть инопланетянин! Лишь бы её мальчик был счастлив. А если это будет Алёшка? Если. Это. Будет. Алёшка. Нет! Почему – нет? Вполне. Станут общаться – с её же, Алёниного, материнского разрешения. Стёпка вырастет бойким и любопытным парнишкой, он и сейчас такой, характер с возрастом не меняется. Только портится. У некоторых. Иногда. Неважно! Алёшка в свои (приблизительно) тридцать останется порочно красивым, не потеряет своего обаяния и приобретёт ещё больший жизненный опыт (которого у него и сейчас, в семнадцать, хоть отбавляй). Что помешает ему соблазнить Стёпку? Не что, а кто. Она, Алёна, – мать. Но они же не братья, чёрт побери! Они. Не. Братья. Поэтому пусть делают, что хотят. Тем более, что... Ну, она в самом деле, как та дурочка из сказки, что разрыдалась над грязной шваброй в чулане: вырастет сыночек, пойдёт на реку мыть швабру и утонет. Да пока он вырастет, швабра сломается или река пересохнет! Они, может, ни разу и не пересекутся, когда Стёпка вырастет. Алёшка ведь за границу собирался. Жаль. Не из-за Стёпки, конечно. Причём тут Стёпка? Просто действительно она привязалась к Алёшке больше, чем к другим ребятам из этой компании. Сложно объяснить, кем мальчишка для неё стал. Другом? младшим братом, которого у неё никогда не было? приёмным сыном взамен неродившегося Эрика? Всё не то, не так. Алёна думала иногда: можно было бы предположить, что она в него влюбилась, если бы такое понимание её к нему отношения не было бессмысленным по причине его возраста и… сексуальной ориентации, само собой. Впрочем, не с чем ей было сравнивать: никогда не влюблялась, лишь позволяла себя любить. Любить? Или же пользоваться собою, как вещью; приручать себя, как дикого зверька? Те чувства, что Алёна испытывала к Богдану, были чётко определены, как «любовь обыкновенная, одна штука», внесены в реестр, запечатаны розовым сургучом и установлены на главную полку её личного мысленного архива, прикрытые от пыли алой, как те самые паруса, шёлковой тряпицей. Всё ясно, всё просто… казалось бы. До полного понимания происходящего было очень далеко. Ясным, как божий день, всё виделось Динке, прочитавшей тонны макулатуры в мягких корках, вроде той, что помогала отцу Алёны в больнице коротать время. Только картинки на обложках её любимого чтива были другие – не вооружённые бандиты и менты с одинаково зверскими рожами, а холёные мужчины и полногрудые женщины на фоне куста роз или морского пейзажа. Динка и жизнь подруги своей хотела прочесть, как сентиментальный дамский роман со счастливым финалом, и даже побыть в роли автора. Ну, самую чуточку! – Любовь, Алён, имеет три составляющих, вроде как три кита, – уважение, дружбу и телесное влечение, – разъяснила однажды Динка. – Это не я сама придумала, это всё восточные мудрецы в интернете написали. – Ох, Динуль, – вздохнула Алёна, перебирая детали развивающей игры, купленной для Стёпки во время последней поездки в Славск, – это какой-то конструктор эмоций для больших детей получается. Или мозаика. Собери правильное чувство из элементов по картинке. А если всё не так? Допустим, чего-то не хватает, маленьких таких деталечек… Три кита плывут по солёному океану невыплаканных слёз и никак не хотят превратиться в одну большую черепаху – куда уж им землю держать. – Ты творческая личность или что?! – гневно спрашивает Динка. – Ты художник или как? Не хватает запчастей для твоего пазла – нарисуй. Дурацкий совет на самом деле. Сколько ни пририсовывай блестящим, мокрым и чёрным, тёплым и словно резиновым китам рога и крылья, усы-лапы-хвост и другие неоспоримые аргументы, быстрее плыть они не станут. Или станут, но двинутся не друг другу навстречу, а продолжат всё те же хаотические метания в первородном океане. Любит ли её Богдан? Разговаривает с ней по телефону до трёх-четырёх часов ночи… ох, нет – утра. Брезжит рассвет, мама-жаворонок заходит на кухню, а там дочка-совушка с блаженной улыбкой на лице и мобильником около уха, дурацкой подростковой серьгой украшенного, привалилась спиной к холодильнику, вытянула ноги, перевернув Зомбину кормушку; сама, как зомби, как загипнотизированная вся… Звонит обычно она, но Богдан заставляет её сбрасывать вызов и сам перезванивает. Или потом кладёт деньги ей на телефон. Богдан вызывает её в Славск или Фёдоровское поговорить о буклете для музея, но о делах они как раз беседуют очень мало, в основном, как и по телефону, – о каких-то посторонних вещах. В «Якорном поле» с Богданом Алёна побывала раньше, чем с Алёшкой, первым пообещавшим ей это удовольствие, так что тот даже слегка на неё обиделся. Что ещё? Иногда во время разговора Богдан брал её за руку и тихонько большим пальцем щекотал запястье; эта невинная ласка доводила её до ошеломления, почти до обморока. Один раз, в Фёдоровском, он подхватил её за спину и под коленки и перенёс через большую лужу. Случалось, гладил по волосам и вдруг, словно чего-то пугаясь или смущаясь, отдёргивал руку. Целовал на прощание в щёку – всегда как-то быстро, смазанно, будто торопился поскорей её выпроводить и заняться чем-то более интересным. Познакомил с самыми близкими ему людьми – мамой и вдовой погибшего друга (того самого Якова Тропинина!) Верой. Интересовался Стёпкой, покупал для него недешёвые книжки с картинками и сладости. В общем, Алёне казалось, что Богдан ухаживает за ней, как робкий интеллигент, не решающийся признаться в своих чувствах. Об интимной стороне жизни он не заговаривал: то ли не хотел торопить события, то ли не стремился к близости вовсе, будто игра двух взрослых людей в этакую школьную полувлюблённость-полудружбу его вполне устраивала. Ответа на вопрос о любви в его действиях не было. Как ни странно, в таком неопределённом, подвешенном состоянии Алёна ощущала себя комфортно. Словно и не надо большего. А если вдруг почувствует, будто чего-то не хватает, – что ж, всегда есть пятнадцать-двадцать свободных минут перед сном, тёплый душ и собственные пальцы. Любит ли сама она Богдана? Динка говорит – да. Собственная личная жизнь у неё не сложилась, и она искренне радуется за подругу, на которую вдруг в тридцать лет нахлынуло большое, светлое и чистое. И никаких отмытых до блеска слонов! Алёшка говорит – да. Он влюблён немножко в Тагира и очень-очень – неизвестно в кого, а Алёна – родная душа, сестра, подружка, его зеркало, и он хочет и для неё той сладкой муки, какую сам испытывает ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Мама говорит – сдурела баба на старости лет, лучше бы ребёнком как следует занималась. И не торопилась второго заделывать от постороннего мужика. Ах, мама! Как ты не понимаешь, мама, – твоя дочь действительно взрослая тётка и прекрасно знает, откуда берутся дети. Не от поцелуев, мама, они зарождаются во чреве; не от чашки кофе, не от ночных разговоров по телефону, не от торопливой мастурбации в ванной с тихими, сквозь сжатые зубы, стонами и яростным журчанием проточной горячей воды. Алина Ярцева говорит – ты сама решай. И зовёт к себе на дачу, на шашлыки, чтобы легче решалось. И Динка радостно хлопает в ладоши: «Едем, Алёнишна, едем! Будет весело». Алёна соглашается и почти уже едет, но почему-то в последний момент, скомкав листок из блокнота с маршрутом, как добраться до Алининой дачи, снова берёт билет на автобус до Фёдоровского. Вера говорит – всё будет хорошо. Она такая уютная, с большой мягкой грудью, в которую Алёна утыкается лицом и плачет, не стесняясь. Вера гладит её по стриженым волосам по-матерински нежно. Вера говорит – пей чай, бери мармеладку. Жёлтые мармеладки с кислым лимонным вкусом, красные – со сладким малиновым, зелёные – с не-поймёшь-каким. Чай травяной успокаивает и бодрит одновременно; сушит слёзы, делает глаза блестящими, а щёки – горячими и алыми. Напиток богов! Вера говорит – трудно тебе будет. Он человек непростой. Мне с Тропининым тяжело было, а с этим ещё хуже, у него вообще всё запущено. Ох, и не спрашивай. Вырастешь – поймёшь. Но ты попытайся, вдруг что у тебя и получится. Алёна прихлёбывает чай из большой кружки, которую держит двумя руками. Напиток обжигает губы, но аромат мяты ледяной стрелой проникает в мозг. «Всё будет хорошо» и «У тебя получится» – она слышит только эти слова. Остальное не укладывается в голове – и ну нафиг. Никаких вопросов. Всё. Будет. Хорошо. Всё. Будет. Всё. Только неясно с этой любовью, хоть на ромашке гадай. Любит, не любит. Лепесток туда, лепесток сюда. Правда, цветочное гадание – чтобы чужие чувства понять. А свои – как? Любовь, не любовь. Если не было её никогда, если даже кино про неё всегда на другой канал переключала и в книжках скучные страницы с этой самой любовью пролистывала, как тогда догадаться, она это или что-то другое? Они говорят… но со стороны разве видней? Мама Богдана отправилась на прогулку с такими же, как она, бабулями в смешных шапках на седых кудряшках, в шерстяных кофтах и с зонтами наперевес в солнечный день. Богдан попросил Алёну помочь с уборкой, она заключалась в том, чтобы горы брошюр, журналов и какой-то бумажной мелочи поднять с пола в гостиной, перенести в спальню и сложить там. Однозначно, тоже на полу, аккуратными кучками; ни в какие шкафы и тумбы всё это полиграфическое разнообразие просто не лезло. Потом они сдёрнули с окна и простирали в машинке пёстрые шторы, словно сотканные из луговых цветов, и Алёна полезла развешивать их на верёвках, натянутых, как струны, на балконе. Она нарочно долго балансировала на тонконогом табурете, тянула руки с прищепками вверх, и её юбка эффектно задиралась, открывая острые коленки и худые бёдра. Самой себе Алёна казалась в этот момент невероятно сексуальной, но почему-то Богдан на это не реагировал. Никак. Будь на его месте Кирюха, давно бы принялся придерживать её, дабы не загремела с балкона, а то и схватил в охапку, утащил в спальню. А Богдан… то ли он стеснялся, то ли думал о чём-то своём, то ли сама Алёна именно сегодня сделала что-то не так. Не плясали весёлые чертенята в его глазах, как тогда, когда они лазали по заросшим нежно-зелёной травой оврагам в окрестностях Фёдоровского. Что не так, чёрт побери?! что не так? Со шторами было покончено, теперь влажные полотнища пёстрой ткани хлопали по стёклам, потому что поднялся ветер. Они пили чай с печеньем из двух половинок, склеенных между собой кремом из масла и сгущёнки, Богдану оно нравилось, и Алёна пекла и привозила его уже не в первый раз. Сидели не на кухне, а в гостиной, придвинув к широкому мягкому креслу небольшой круглый стол. За разговором Алёна потихоньку перебралась со стула на подлокотник кресла, в котором удобно устроился Богдан. Не решаясь заглянуть ему в глаза, смотрела на сухие розовые губы, на шею с острым кадыком, на просвечивающие сквозь надетую на голое тело белую рубашку крупные тёмные соски. Ощущая сладкую дрожь во всём теле и опасную тёплую влагу в промежности, Алёна сползла с подлокотника и, согнув ноги в коленках, плотно уселась у Богдана на бёдрах. Её юбка задралась, приоткрыв треугольник красных шёлковых трусиков. – Что вы себе позволяете? – ровным голосом произнёс Богдан. Лицо его не выражало ни удовольствия, ни возмущения. Было на нём полное равнодушие плюс капелька… брезгливости, что ли. – Богдан Валерьевич, вы мне нравитесь, – пролепетала Алёна, надеясь, что эти слова что-то изменят. А ни фига! – Перестаньте, – он отстранился от неё, пытающейся обнять его за плечи и положить его ладонь на свою грудь; резко дёрнул подбородком, уклоняясь от поцелуя. – Я… вас люблю, – в отчаянии выдохнула она. – Не надо, – тихо сказал он. – Всё это… ни к чему не приведёт. Бессмысленно. Она уже и сама это понимала. Ощущала. Вернее – не ощущала никакого набухания или шевеления. Что там должно быть у нормального, здорового и не старого ещё мужчины, когда на нём сидит верхом симпатичная молодая женщина? Или она, Алёна, не так уж и привлекательна? – Слезьте с меня, пожалуйста, – попросил Богдан. Алёна послушно вскарабкалась снова на подлокотник. Когда Богдан встал, скатилась на его место, сжалась в комок, уткнулась лицом в мягкий плед, покрывавший спинку кресла. Пушистая ткань пахла Богданом – его терпким парфюмом, солоноватым мужским потом, его любимой заваркой – чёрным чаем с яблоком и шиповником. Он ушёл куда-то – может быть, в ванную, в туалет, на кухню, в пустую мамину комнату – неважно. Оставил её одну: видимо, решил, что так будет лучше. Алёна разревелась – тихо, без истеричных всхлипываний, просто тепловатые и странно густые слёзы (возможно, заражённые остатками догнивающей в её теле пустоты) хлынули из глаз, и она долго промокала их мягким, как шкура плюшевого мишки, краем пледа. Богдан вернулся в комнату, когда Алёна, наплакавшись вволю и приведя в порядок одежду, чинно сидела на краю кресла. – Я пойду? – спросила она, словно ученица, оставленная преподавателем после уроков и выполнившая уже все, какие надо, задания. Хотя его ученицей она никогда не была. Даже на форуме – не довелось. Общались с самого начала на равных; непонятно, почему ей пришло в голову такое сравнение. – Подождите, – остановил её Богдан. – У нас с вами проект не завершён. Нет времени искать другого дизайнера. – Знаете, я не из тех, кто смешивает личную жизнь и работу, – обиделась Алёна. – Всё сделаю, как надо, не беспокойтесь. – Спасибо, – облегчённо выдохнул Богдан. – Богдан Валерьевич, – набралась смелости Алёна, – а можно я буду вам иногда звонить… ну, как раньше? Нет, если вы против, то я не буду. – Да почему же? Звоните, Алёна, вы интересный собеседник. И в соцсетях пишите, и вообще… давайте будем друзьями. Согласны? – Хорошо, – растерянно кивнула Алёна. – Давайте будем. – Только пообещайте мне две вещи… – Одна – больше вас не домогаться, да? А вторая? – Не домогаться – смешно. Я об этом не подумал. Как раз это можно не обещать, вы и без того не станете. – Тогда – что? – Во-первых, зовите меня без отчества. Просто Богдан. Я ведь ещё не старик, да и вы не моя ученица. – Я поняла… Богдан. А ещё? – Когда-нибудь испеките снова такое печенье, оно восхитительное. Печенье, надо же. Вот не думала Алёна, что он такой сладкоежка. Взрослый ведь мужик. – Ладно. Скоро поход, испеку на всю компанию и возьму с собой. – Нет, для похода, пожалуйста, – что-нибудь другое. А это – для меня лично. Договорились? – Ага, – быстро закивала Алёна. И заспешила к выходу. А то вернётся старушка-мать, и молодая женщина будет весьма неловко чувствовать себя в её присутствии. Алёна вышла из подъезда, прислонилась лопатками к холодной стене и достала из сумки телефон. Вот именно, из-за дурацкой юбки пришлось брать с собой сумку. Кто придумал юбки без карманов? Руки б ему оторвать. Набрала номер Алёшки. Помнила, что их с Тигрой жильё где-то в этом же районе, но никогда не была у них. Следовало это исправить и напроситься в гости. Отвлечься от всего. Не собиралась ребятам жаловаться на жизнь, вообще рассказывать о произошедшем не хотела. Все эти мифы о том, что геи для несчастных барышень – лучшие подружки… Ну, нафиг! Лучшая подружка – седобородый дядька с женой и детьми (желательно – взрослыми дочерьми). По крайней мере, любой из старых друзей отца Алёны не был бы шокирован ни девичьей истерикой по поводу неразделённой любви, ни внезапно к ней нагрянувшей менструацией. Ох ты ж… В общем, в комнате, которую снимали её друзья, Алёна оказалась нескоро. Сначала добрела до «Пятёрочки», где накупила прокладок и влажных салфеток, потом в туалете автовокзала долго приводила себя в порядок. Затем снова метнулась в сетевой магазин и, наконец, явилась в виде доброй крёстной феи с подарками. – Ух, наконец-то! – обрадовался Алёшка. – Проходи. Алёна скинула у порога туфли, с удовольствием освободив отёкшие ноги. Скользнув взглядом по захламлённому столу, по раскрытым книгам, мятым тетрадям и скомканной одежде, брошенным на широкую незаправленную постель, заметила: – А говорят, что геи – аккуратные ребята. – Врут, – развёл руками Алёшка, пытаясь босой ногой задвинуть одинокий грязный носок под кровать. – Пиво будешь? – спросила Алёна. – Буду, – обрадовался парень. – Я знаешь сколько времени без алкоголя продержался? Три недели. – Ого! – оценила Алёна. – Молодец! Из-за экзаменов? – Не, лекарство принимал. Несовместимое с алкоголем. – Ох… ты болел? И ничего не сказал. – А зачем? – хмыкнул Алёшка. – Ты бы приехала за ручку подержать? Так тут хватало держальщиков и без тебя. Давай пиво своё! Алёна протянула ему запотевшую, не успевшую нагреться после магазинного холодильника банку и пакет солёных орехов, себе взяла тот же набор и села на край кровати, поджав под себя ноги. Алёшка устроился рядом, обложившись подушками. – С тобой классно пить, – сказал он. – Покупаешь мне пиво и ничего взамен не требуешь. – Бедный ребёнок, измученный товарно-денежными отношениями, – Алёна дотянулась и провела ладонью по его волосам. – Неужели все вокруг такие корыстные твари? А как же Клим? – Ему тоже всегда от меня что-нибудь надо, – сказал Алёшка и, с удовольствием наблюдая, как у Алёны лезут на лоб глаза и приоткрывается рот, добавил. – То доклад по истории ему напиши, то жалобы выслушай, отчего да почему его девушки не любят… В этот момент Алёна окончательно передумала делиться с ним историей про Богдана. Быть бескорыстной ей понравилось, и превращаться в унылую жалобщицу не хотелось. – Алёшка, я пойду, – заторопилась она, – а то на последний автобус опоздаю и до утра не уеду. – Так оставайся до утра! – радостно предложил Алёшка. – Попозируешь мне для одной работы, давно хотел тебя попросить. – А что за картина? – Про Средние века, как ведьму сжигали. – Спасибо, Алёшка. Я ещё и ведьма, – Алёна хлопнула его полупустой банкой по плечу. – Я же в хорошем смысле, – смутился он. – Может, она народная героиня, как Жанна дАрк. – А, ладно тогда. Ты сейчас будешь рисовать? – уточнила она, увидев, что мальчишка потянулся за карандашом и блокнотом. – Мне встать в какую-то позу? – Не, сиди, как сидишь. Можно двигаться, разговаривать. – Алёшка, я ведь тоже тебя рисовала, – призналась Алёна. – И Тигру. Вы такие классные Арлекин и Пьеро. – Блин, никогда об этом не думал, а ведь правда должны быть похожи, – Алёшка задумался, провёл карандашом по губам. – Покажешь потом? – Конечно. Ой, – спохватилась она, – а где Тигра? Он скоро вернётся? – Утром, – Алёшка сердито дёрнул плечом. – Или никогда. Не знаю. – Подожди… а он где? Помирился с родителями? Надеялась, что так. – Нет, – неохотно выдавил Алёшка. – У него типа свидание. – В самом деле? И что – девушка симпатичная? – улыбнулась Алёна. Была уверена, что Алёшка шутит; что на самом деле Тагир действительно у родителей. Ну, или у Клима, у кого-то из приятелей в гостях засиделся, мало ли. – Не девушка, парень, – мрачно произнёс Алёшка. – Огонь просто. Высший класс. – Ты хочешь сказать, – удивилась Алёна, – что он тебе изменяет, а ты… ничего не делаешь? – А я должен что-то делать? – сердито фыркнул Алёшка. – Может, морду этому типу набить или патлы рыжие повыдергать? А на фига? Всё равно будет, как он хочет. – Во что ты опять ввязался, горе моё? – испугалась Алёна. – И Тагира втянул. Сам теперь маешься. Мёдом вам намазано в этой мэрии? – Алёна, ты чего! – обиделся Алёшка. – Он не оттуда вовсе, наоборот… так помог, что эти долго теперь не полезут. И Тигра с ним сам, не по принуждению. – Но всё равно неприятно, да? – Ага. Теперь зато понял, каково Тигре было, когда я на заработки уходил. Примерил его шкурку. Ничего, сегодня последний день. Ночь, то есть. – Почему? – Завтра этот мужик едет в Москву, а оттуда на самолёте – в Буэнос-Айрес. По работе, что ли. Всё и решится. Либо Тигра полетит с ним, либо вернётся ко мне. Я бы на его месте не возвращался. – Ясно, – вздохнула Алёна. – То есть рисунок – это был предлог, чтобы я с тобой посидела. – Ага, – обрадованно кивнул Алёшка. – Одному тошно, сил нет. Если бы не ты, меня бы уже унесло на какие-нибудь приключения. – Давай спать, приключенец, – Алёна потрепала его по плечу. – Только кинь мне тряпку, какую не жалко, или полотенце старое, а то я простыни испачкаю. – Чем? – не понял Алёшка. Алёна сделала страшное лицо и прорычала: – Кр-ровью своей! – Тьфу! Ну, почему у вас, девчонок, всё не по-людски устроено? – У вас будто по-людски! Кое-кому кое-что вообще укоротить бы не мешало – глядишь, и неприятностей было бы меньше. – Мне уже подрезали, – захохотал Алёшка. – В раннем детстве. Не помогло. – Ты о чём вообще, мелкий извращуга? Я про длинный болтливый твой язык говорила. Мальчишка заржал ещё громче, и Алёна, выдернув подушку у него из-под задницы, опустила мягкий валик ему на голову: – Тиш-ше! Соседей разбудишь. – Ну их! Баба Люба глуховата, потому и спит крепко. А остальных не жалко. Убаюкала его, как Стёпку, нашёптывая на ухо слащавую рифмованную чушь. Сама почти не спала. Ранним утром после манипуляций с влажными салфетками над коммунальным унитазом (в грязную ванну лезть не решилась) тихо выскользнула в подъезд, где столкнулась со смущённым и растрёпанным Тигрой. Шепнула: – Иди быстрей к своему чуду белобрысому. Ждёт.