А если это любовь? (LoveByChance)

Итак, уважаемый читатель, мы возвращаемся с вами на футбольное поле, на котором кипят страсти между инженерами и международниками. Страсти футбольные. А на трибунах кипят иные страсти. Именно они ведь нас и интересуют… — Кан, раз уж ты сидишь на трибуне болельщиков инженеров, не просиживай зря штаны — поприветствуй нашего друга Э! По стадиону катилось, взмывая к небесам, цунами воплей и рёва болельщиков. Все вокруг оживились, размахивали флажками и транспарантами, группы поддержки заскакали между рядами, взмахивая цветными помпонами. Бедняга Кан казался печальным призраком на этом празднике спорта, напрочь не монтируясь с радостной атмосферой, царящей вокруг. Бледный, подавленный, он никак не мог удержаться, постоянно бросая панические взгляды на юного господинчика, разместившегося тремя местами левее от него — тоже разительно отличавшегося от окружающей толпы, холодного и сдержанного, как ледяная статуя. Крутящийся и подпрыгивающий на месте в нетерпении Пон, взглянув однажды на своего непривычно притихшего соседа, не мог удержаться от любопытства. Он проследил направление затравленных взоров приятеля — и мигом понял, откуда ветер дует: — Эй, ты что, до сих пор злишься на друга Пита? Мне кажется, не такой уж он и негодяй, как ты его костеришь. Я много раз с ним пересекался — и ничего, ни разу не поругался, — злокозненный Пон начал подначивать своего вспыльчивого напарника. Все знали, что мартышонок страшно упрям — если кого невзлюбил с самого начала, то всё, пиши пропало — ни видеть, ни слышать о нём не хочет.А стоит вспомнить, как он звезданул гордого аристократа по морде — еле оттащили. Все в радиусе пяти метров впали в ступор, сам аристократ от неожиданности прифигел, даже ответку не кинул. Пон после той драки не спускал глаз с Тина, надеясь уловить какие-нибудь секретные флюиды — питательную среду для грязных слушков, но ничего подозрительного так и не заметил. Ну, если не считать того, как он ведёт себя в присутствии милашки Пита. Притащился зачем-то за ним на стадион — хотя сразу видно, ему этот футбол нахрен не свалился. Однако же сидит — и гипнотизирует бегающего по полю Э. Если бы можно было убивать взглядом, вместо Э давно бы уже полуобгорелый трупик на газоне валялся. Но ведь всё это не имеет к Кану никакого отношения. Так какого чёрта?! Или, может, он ревнует Пита к Э? Но он же не знает, что они вместе… — Да он такой ублюдок, ты себе даже не представляешь, какой! — голос Кана, казалось, начинён порохом — сейчас рванёт. Скосив глаза, мартыш пытался разглядеть, чем занят его враг, но тот, наскучив созерцать поле, склонился над своим роскошным айпадом: — Честное слово, следует запастись микрофоном и взять у этого типа интервью: — с какой, мол, целью притащили Вы свою изнеженную тушку на место сражения брутальных мужиков? И раз уж соизволили притащить, то занимайтесь тем, чем положено на трибунах — орите что есть мочи, приветствуя наших бравых футболистов! Злые слова, слетающие с языка обычно безобидного мальчишки, разбудили в Поне любителя клубнички — он просто чуял здесь какую-то крутую интригу: — Выкладывай, в чем тут дело! И поподробнее! — Эмммм… да ни в чём… просто гад он, и всё, — ушёл от ответа мелкий. — Нет уж, если ты бросаешься такими обвинениями, будь добр — предоставь доказательства. Где, когда, с кем и как именно. Колись сейчас же! — следопыт Шерлок Пон напал на след и не собирался отступаться. Обычно по такому сценарию проходил допрос бедняги Э, но сегодня самозванному сыщику попалась другая добыча. Однако Кан был совсем не готов делиться своей печальной поцелуйной историей, поэтому он просто продолжал прятаться за плечом Пона, с трудом подавляя раздражение: — О-хо! Ну неужели ты не видишь, что мне неприятны твои расспросы? Как хорошо я сейчас понимаю тех, кто говорит: «Заткнись… Кан… просто помолчи…» Да, обычно такое говорят мне. Но сейчас я готов заткнуть болтливый рот Пона любой затычкой. Ой, моё О-ХО оказалось слишком громким. На него обернулось несколько человек. И среди них тот, от кого больше всего хотелось спрятаться. Тин поднял голову от экрана своего выпендрёжного девайса и пересекся взглядом с выглянувшим из засады Каном… и насмешливо фыркнул. ОН ЕЩЁ И ФЫРКАЕТ! В рот ему коромысло! Я (Gu — здесь использовано грубое личное местоимение, которое в приличном обществе не употребляют. В дальнейшем я буду использовать его именно в английской варианте написания, чтобы отличать от вежливого — прим. МДМ.)реально готов убить его. УБИТЬ ЕГО! УБИИИИИИТЬ ЕГОООООО!!! — GU надо в тубзик! Дуэль в гляделки Кан проиграл вчистую — переглядеть этого чванливого павлина он не сумел — и поэтому решил поспешно ретироваться, обосновывая свой трусливый побег естественными потребностями человеческого организма. Однако он так отчаянно и громко возвестил об этом, что привлёк к себе внимание половины ряда болельщиков. И что? Кто сказал, что он обязан знать слово «стыдливость» — он что, девица с музыкального факультета, что ли? Которая писает духами и какает фиалками? Да он эту «стыдливость» под дулом пистолета правильно не напишет! Не говоря уж обо всём остальном. Не существует такого понятия в мире, где живут мартышки из низких слоёв общества! Понятно вам? Его взвинченная эскапада неприятно удивила многих, сидящих рядом — за что он сразу получил пару пинков и толчков: — Кан, вонючка ты этакая — что разоряешься на всё поле? Надо в туалет — так иди, зачем орать об этом на весь свет? Хочешь, чтобы народ от тебя тошнило? Да ещё и растопырился, поле загораживаешь! Вали скорей в сортир, косоглазая мартышка! Ну почему вы все против меня?! Ишь, разорались? Я, конечно, спешу, но натянуть вам нос всегда успею! Матч хотите посмотреть? Ага, щаззз! А вот извольте полюбоваться на мою (Gu) трясущуюся задницу — верть-круть-круть! Танцы разошедшейся мартышки перед взорами возбуждённых болельщиков закончились, как и должны были — полным фиаско. По вертлявой заднице прилетело несколько тумаков от особо недовольных поклонников футбола — и Кан со всего размаху полетел на сидящих на ряд ниже девушек. Те взвизгнули — Кан нехило приложился им на плечи. Пара галантных инженеров оторвали глаза от поля и гневно уставились на нарушителя спокойствия. Оооой… Нарушитель подскочил, как каучуковый мячик, сухо раскланялся с пострадавшими и застенчиво пробормотал: — Очень-очень срочно надо в тубзик. — Настоящий рыцарь — груб с джентльменами — нежен с дамами! — Пон, пряча лицо в сторону (не от него ли прилетел коварный пинок?!), искренне наслаждался шоу. Сидящая с ним его подруга — Чаэм- сердито стукнула его по колену: — Прекрати задирать своего друга! Как балованный ребенок, Пон склонился к ней на плечо: — Ауч! Я не задираю, дорогая… Девушка гневно отпихнула его голову, занеся руку, готовую к тяжкой пощёчине. Пон тут же сдал назад: — Говорят, те мужчины, которые боятся своих жёнушек, могут прятаться на их плече. — Это кто это тут твоя жёнушка?! — Ну, не теперь, так в будущем… хе-хе… Звук затрещины прозвучал громко и болезненно, но мужественный Пон лишь чуть-чуть поморщился, продолжая хихикать, как сумасшедший. Дааа, любовь этой парочки выражалась в весьма странной форме. Им не было дела до окружающего мира, и одинокий волк Кан с грустью отметил этот факт: — Держите моё место. Иначе вернусь — голову оторву! — пролезая мимо Пона, он легонько долбанул того по макушке, потом вежливо раскланялся с ангелочком Питом: — Позволь пройти, Пит? Пит весь был там, на поле, где бился за победу его Э, он не мог оторвать глаз от быстрой, вёрткой фигуры в полосатой майке. Кулаки его нервно сжимались, хорошенькое личико кривилось от беспокойства — и на удивление становилось от этого только ещё более хорошеньким. На пути к выходу оставалась последняя преграда… поганый пёс… чванливый молодой господинчик. Так, Кан, не дури — просто аккуратно проходишь мимо этого шакала, осторожно поднимаешь ногу, перешагиваешь…и… — Ээээй! — как раз в тот момент, когда Кан должен был пересечь последний рубеж, эта псина Тин, продолжая пялиться в свой тухлый айпад, вдруг вытянул поперёк прохода свои аристократически длинные ноги… копыта свои долговязые… От неожиданности Кан совсем несолидно взвизгнул — как ни пытался он настроить себя на то, что тут рядом просто воздух и никого нет — эта внезапно выброшенная перед носом нога в сверкающем ботинке словно врезала поддых. Парень вскинул голову, с негодованием уставясь в невозмутимое холодное лицо, так и не оторвавшееся от занюханного айпада. И он прошёл бы мимо, кипя от негодования… если бы с пухлых розовых губ не слетело вдруг: — Бестолочь неуклюжая! Ну, всё! Даже ангельскому терпению есть предел! А на ангела Кан никогда и не претендовал! Скромный зайчик, пытавшийся спрятаться в норку за плечом Пона, внезапно взбрыкнул в гневного гигантского кроля — и дерзко вцепился в рукав дорогой тонкой белоснежной рубашки: — Эй ты, а ну-ка вали за мной! Он так бешено дёрнул аристократа за руку, что тот вскочил на ноги и, увлекаемый этим маленьким торнадо, последовал за ним туда, куда тому было угодно его препроводить. Пит, испуганный случившимся, потянулся было за этими двумя, предчувствуя беду, но Чаэм вдруг закричала: — Смотри, смотри — Э атакует! — и ухватила его за предплечье. Атака инженеров была стремительной и опасной, трибуны ожесточённо свистели и орали, и Пит поневоле впился глазами в свой персональный магнит, забыв обо всем остальном. Защита международников пыталась остановить опасный проход Э, но тот сделал обманное движение, пас — мяч полетел совсем в неожиданном направлении и… ГООООЛ! Стадион взорвался радостным и негодующим свистом. Пон орал так, словно сам учился на инженерном! Чаэм жалась поближе к Питу, делая вид, что она не с дико скачущим рядом орангутангом. На лице Пита сияла счастливая улыбка — он болел против своего родного факультета, но его это нисколько не заботило в данный момент. Он не сводил глаз с поля, где Э, его обожаемый Э вздымал в триумфе туго сжатые кулаки. Наблюдая за своим любимым, он был в таком восторге, что совершенно забыл, что хотел сделать как раз перед голом. А хотел он побежать за своими друзьями, чтобы понять, что с ними происходит. Тем временем, пока стадион бушевал, переживая эмоции первого гола, аристократ под предводительством дворняжки был стремительно доставлен в пустынную раздевалку, где его сразмаху гулко шмякнули спиной о железные шкафчики: — Ты, ублюдок недоношенный! Ты о чем вообще думаешь? О том, как бы гадость другим сделать?! Кан кипел праведным гневом, с его губ срывались дерзкие оскорбления, глаза горели яростью, кровь кипела. Тин, почему-то не нашедший в себе сил сопротивляться экспресс-транспортировке, сейчас, когда его руку выпустили, немного пришёл в себя, небрежно сунул руки в карманы штанов и вздёрнул крутую чёрную бровь: — А, теперь-то ты понимаешь, как раздражает нормальных людей твое такое же поведение? — ХА? — что бы ни хотел сделать Кан, таща своего противника в укромное место, при этих холодных словах все идеи вылетели у него из головы. Не понимая, о чём толкует этот мерзкий красавчик, он недоверчиво вперился в его губы, словно пытаясь прочесть по ним какой-то тайный смысл, скрытый за надменной фразой. — Теперь ты знаешь, что бесишь и злишь меня каждый раз, когда попадаешься мне на пути. — Я не бешу тебя! — когда это он его нарочно бесил? Это он сам всегда бесит Кана, с самой первой встречи бросается всякими гадкими словечками. Аристократ стремительно, как сверкнувшей на солнце рапирой, уколол противника холодным смешком: — В первый раз наш разговор закончился тем, что меня ударили. Во второй — обругали. И только наша последняя встреча дала мне небольшую сатисфакцию… От этой непонятной «сати… факации…» гнев Кана взыграл по новой: — Нет, это ты всегда творишь всякие мерзости. Да, я ударил тебя — но твой поганый рот этого заслуживал. В первый раз ты заявил, что мы грязные. Во второй, что мы — отвратные. Каждый раз, когда мы встречаемся, видел ли я от тебя хоть чуточку добра?! Хоть что-нибудь, чтобы я мог сделать тебе добро в ответ? Так что я только треснул тебя — благодари за это Будду и мою мать, хорошо воспитавшую меня. Все, что я говорю — чистая правда! Кана трясло от злости от одного звука этого красивого, глубокого голоса. Да кто он себе думает, он такой? Боженька? Мистер совершенство? Который всегда поступает правильно?! — Ну, теперь-то ты понимаешь, как отвратителен ты бываешь? Тин, замерев, смотрел во все глаза на живую фурию, терзающую его совесть — не сопротивляясь, не возражая, спокойно наблюдая этот клокочущий гейзер негодования. Его спокойствие, однако, взбеленило Кана ещё сильнее. Он ожесточённо толкнул высокого парня в грудь и выкрикнул то, что, наверное, не стал бы говорить, если бы хоть немного подумал головой: — А ты у нас что — гей? Буэээ, какая гадость! И ещё смеешь называть меня отвратительным! Он с демонстративной гримасой стал тереть рот, пытаясь показать противнику, как мерзко ему было в последний раз после этой самой «факации». Однако этот яркий, пафосный и очень обидный, как казалось Кану, жест почему-то вызвал у его врага совершенно неожиданную реакцию. Тин вдруг задрожал, скорчился и начал трястись от оглушительного, неудержимого хохота. Обомлевший Кан, казалось, проглотил язык, непонимающе внимая этому излишне буйному веселью: — Ты чего? Что я сказал смешного? Смех оборвался так же резко, как начался — будто выключили пластинку: — Так геи отвратительны? — Ещё как! — уверенность в том, что собеседник — гей, прибавляла громкости в голосе мальчишки. Но тут на него обрушился новый взрыв хохота, совсем уже неудержимого, даже пугающего: — Не поверишь, но я тоже так считаю! — ХА? Маленький мартышонок в недоумении затих. Он ничего не понимал. Кто этот человек, что стоит перед ним? Что он за создание? Какого черта, он даже не злится, когда его бранят отвратительным! ОН СОГЛАШАЕТСЯ! Тем временем Тин загадочно смотрит на футболистика и, внезапно прекратив смех, наносит подлый удар: — Ведь твой дружок — гей. Поэтому я считаю его отвратительным! — Мой друг??? — если бы Кан был компьютером, на его лице сейчас бы вылез синий экран смерти. Мозг отказал ему полностью, ни единой мысли не осталось во внезапно опустевшей голове, никакой реакции не могло воспроизвести оставшееся без управления тело. Он тупо смотрел на высокого парня перед собой, судорожно пытаясь сообразить. О ком? О ком он говорит? Кто из его друзей — гей? Внезапно в пустых глазах прорезалось понимание, черты лица, обычно подвижные, но последние несколько секунд окаменевшие, начали потихонечку оживать, мозг принялся обрабатывать информацию — новую и накопленную ранее: — Только не говори мне, что ты об Э и… — И Пите, — голос собеседника стал воркующим, мурлыкающим, как у гигантского леопарда, которому, наконец, в жаркий полдень обновили в зоопарке чашку с водой. Гибкое, мощное тело изогнулось, блестящий хвост хлестанул удовлетворённо по боку — видеть нахальную мартышку изумлённой — какое изысканное, какое долгожданное наслаждение. Это то самое блюдо, которое ценители всегда едят холодным. Мартышка застыла без движения, не в силах поверить, что друг, за которого она всегда так отчаянно боролась, которого всегда защищала — из ТАКИХ… Не веря самому себе, Кан шептал, забыв о том, что он не один: — Э…Э… действительно… гей? Куча картин недавнего прошлого всплывала в памяти — вот эти двое, неразлучные, как парочка попугайчиков, идут за едой и напитками. Вот сидят и смотрят… так смотрят друг на друга… Вот Э кладёт самый вкусный кусочек мяса из своей тарелки на тарелку Пита. Да, именно так ведут себя обычно влюблённые люди. Любовники… Потом, Пит всегда хвалит Э. Раньше Кан просто считал, что Пит — хороший парень, такой же хороший, как и Э, поэтому они и подружились… но он никак не ожидал, что они… Неудивительно, что Пит пришёл поболеть за Э на трибуну другого факультета. Маленькая мартышка, замерев, тихонько покачивала головой, бормоча себе под нос отрывистые фразы. А леопард тем временем, сощурив опасные глаза, сделал один шажок вперед, потом другой… он заглянул в глаза своей жертве и замурлыкал — опять отчетливые интонации большой хищной кошки зазвучали в голосе Тина: — Если ты считаешь, что прикосновение моих губ к твоим — отвратительно… но разве твой друг тогда не более отвратителен? Как ты думаешь, как далеко они зашли? А? И ведь твой друг использует на Пите совсем не губы… — взгляд Тина скользнул от глаз Кана к его промежности — и Кан вздрогнул, как будто эти колючие глаза ткнули чем-то острым прямо в самое уязвимое место. — Ты же понимаешь, какие гадкие вещи можно делать этой штукой? А? Леопард в Тине урчал от удовольствия — его заводила и восхищала эта игра на грани фола, его безумно радовала реакция ошеломлённой, растерявшей весь пыл и агрессию мартышки, осмелившейся грубить ему, раздражать его — аристократа, человека высшего круга, богача и красавца. Знай своё место, грязное животное! И ты будешь первой жертвой. А уж потом… Тин легко развернулся, собираясь покинуть поле выигранной битвы… Как вдруг ему знатно прилетело по плечу. Мартышка очнулась от гипноза. — Знаешь, что, Тин? — голос мальчишки немного дрожал, но звучал достойно и сдержанно, уверенно, прямо скажем, красиво звучал. — Мой друг вовсе не такой отвратительный, как ты говоришь. Даже если он гей. И что? При чем тут его сексуальная ориентация? Они вместе — и они не глядят свысока на других людей, как это делаешь ты. Если у них любовь, какое это имеет отношение к тебе? Ты не имеешь права судить о них. Тем более говорить, что они отвратительны. Это ты отвратителен, во всем — в словах, которые говоришь, в тоне твоего голоса. Ты отталкивающ и противен до тошноты. А Э и Пит — хорошие парни. И с кем они занимаются любовью — их личное дело. И они при этом остаются моими друзьями. Мне нет дела до их предпочтений. Я всегда защищаю своих друзей — они того стоят. Поэтому если ты против них, значит — ты мой враг! Кан крепко держал Тина за воротник потрескивающей рубашки, слюна летела у него изо рта прямо в притянутое к самому носу лицо противника. Да, раньше у него не было друзей-геев. И ЧТО? Конечно, сначала его эта новость огорошила, но не дурак же он — циклиться на такой ерунде. Они — геи, но они мои друзья.Кого может обидеть их взаимная любовь? Никого. Из нормальных людей — никого. А те, кто их презирают — сами уроды похлеще зомбаков из западного ужастика. Пускай Э — гей. Может ли этот факт стереть из памяти то, как однажды он приволок на себе напившегося Кана домой? Или умалить то, что Э никогда не издевался над Каном — даже тогда, когда все их друзья вокруг покатывались со смеху? Даже когда сам Кан смеялся над собой — пусть и обидно ему в этот момент бывало? А Э этого не делал НИКОГДА. И ещё он всегда помогает своим друзьям. И никогда не предаст — ни за какие коврижки. Вот такой он друг! — И запомни, гиена с ядовитым ртом — друг есть друг! А они оба- мои друзья! И я не позволю тебе их поносить! Царственный леопард замер в недоумении. Куда делась добыча из подготовленной ловушки? Все так красиво получалось. Он огорошил мерзкую мартышку ужасным сообщением, она должна была расплакаться в унижении, должна была раскаяться за то, что дерзила ему — великому и ужасному. Но при виде самообладания, столь стремительно возвращающегося к его практически уничтоженному сопернику, аристократ вдруг почувствовал себя неправым… как будто он пересёк некую черту, за которую порядочным людям переходить запрещено. Кан был зол — но не разочарован. Его лицо горело от ярости — хоть яичницу жарь — но его вера в друзей не поколебалась ни на йоту. Он так же неистово продолжает их защищать, верить в них, стоять за их честь. Сердце Тина сжалось — в какой уже раз за прошедшие десять минут? Что-то поднималось из его глубины — какое-то забытое чувство… как давно он такого не видел… вера… доверие… преданность другому… Люди… обычно, даже если они доверяют друг другу, всегда найдется что-то, что заставит их разочароваться в другом… неважно, большое будет разочарование или маленькое, но оно будет… и доверие перестанет быть абсолютным… но вот перед ним стоит человек… он не только не разочаровался от того, что услышал о своих друзьях. Наоборот, он ещё сильнее начал их защищать. И эта слепая преданность задела Тина сильнее, чем что бы то ни было могло задеть его ожесточенное, оледенелое сердце. Всё веселье, которое он испытывал пару минут, испарилось, как лужица на жарком полуденном солнце. Единственно, чего он хотел — сбежать. Схватить свои вещи и убежать как можно дальше. Он опять шагнул близко-близко к застывшему на месте от шока Кану и в который раз за время их разговора нагнулся, стараясь поглубже заглянуть в опустошённые эмоциональным взрывом тёмные глаза. Заглянул — и рассмеялся тихим, горьким смешком — совсем не так, как хохотал пятью минутами ранее: — Знаешь, мартышка, возможно, именно я как раз так отвратителен, как ты и говорил. Кан непонимающе уставился на своего врага — уже открыл рот, собираясь хорошенько нагрубить… и вдруг взгляд его упал на широкие плечи Тина, обтянутые помятой в схватке рубашкой. Обычно гордо отведённые назад, расправленные, как на картинке с античными атлетами, они вдруг показались Кану опавшими, как подбитые крылья. И дерзость, висящая на кончике языка, внезапно съёжилась и растаяла. А через секунду он уже стоял в одиночестве, беспомощно то открывая, то закрывая рот, не в силах больше произнести ни единого слова — хорошего ли, бранного ли — всё едино. Бамс! Хлопнула дверца автомобиля. Тин бросил на заднее сиденье своего роскошного автомобиля вещи и тихо скользнул внутрь. Он смотрел прямо перед собой глубокими, затуманенными глазами, и видел не дорогу внутри кампуса, а нечто, пришедшее из дальнего прошлого… то, что было глубоко похоронено в его памяти, а тут вдруг всплыло, туманя голову и наполняя глаза неприятной сыростью. «Моя мамочка никогда не любила меня (всхлипывая)… почему она меня заставляет уехать? Я не хочу уезжать, Пи Тул (всхлипы)»… — Они делают это потому, что любят тебя. Мама хочет, чтобы ты получил прекрасное образование — и вернулся. Но даже если другие перестанут любить тебя, твой брат будет любить тебя всегда. «Правда? Ты правда меня любишь? (всхлипы)» — Конечно, люблю. Ты мой брат. Во всём мире нет другого человека, которого я бы любил так сильно, как тебя. Маленький семилетний мальчик оживает — и вновь исчезает в небытие. Мальчик, о котором никто никогда не заботился, которого никто никогда не любил, мальчик, который не умеет сам заботиться о ком бы то ни было. Однако он был отправлен учиться за границу, в место, где не было ни единой знакомой ему души. И лишь брат провожал его в Англию. Лишь один брат из всей его семьи. Брат, который всегда любил его и заботился о нём. «Я ненавижу его. Я никогда не относился к нему, как к родному брату. Мне надо было убить его, когда он был ещё зародышем в чреве своей матери! Подожди немного — и увидишь, я отберу все, чем владеет Тин. Он будет страдать. Страдать в тысячу раз сильнее, чем страдал я. Пусть он сдохнет от этой боли, которая его ждёт!» Это — самая болезненная картинка из его прошлого. Картинка, которая подёрнута пылью нескольких последних лет… Картинка, которая доказала — никто никогда не относился к нему, как к семье. Никто никогда… с самого начала его жизни… В тот день он понял, что окружавшие его друзья — куплены на деньги его брата. В этот день он понял, как сильно ненавидит его брат. В этот день он понял, что брат, говоривший о своей любви, всегда хотел только одного — уничтожить его! Цепочка последующих событий расстилалась перед ним во всей неприглядности. Многие годы он не верил никому — все люди эгоистичны и думают только о своих интересах. Но один персонаж внезапно возник в этой цепочке — и прервал её. Этот глупец, раздражающий его с самого первого своего появления, он защитил своих друзей — совершенно не думая о последствиях. Просто потому, что они — его друзья. «Опомнись, Тин! Нет таких людей, кому можно было бы доверять! Не возвращайся к тому глупцу Тину, которого обманывала собственная семья!» Впервые за много лет он уговаривал себя таким… неуверенным… таким жалким тоном. Он не хотел возвращаться к тем временам, когда с ним обращались, как с идиотом. Он не готов меняться только потому, что встретил этого… мартышонка… глупую грязную обезьяну! Прочь сомнения. Тин нервными, длинными пальцами сжал виски — а когда убрал руку от лица, на нём опять красовалась холодная, красивая, ничего не выражающая маска — лик эгоиста, непредсказуемого, самовлюблённого, самодостаточного. Он затолкал поглубже непрошенные старые чувства, выбросил из памяти терзающие картинки прошлого, включая и этого… дерзкого… защищающего своих друзей вопреки всему. Да он ненавидит таких людей! Таких, которые готовы на все ради дружбы. Такие люди раздражают его хуже всех… Ведь правда же?! §§