А если это любовь? (LoveByChance)

Глава XXII (ориг. 60) — Сеанс гореутоления — рецепт от профессора Канталупа — часть вторая — 18+       До особняка Метханан наши герои добирались в полном молчании, каждый погружён в собственные мысли, всполохи встречных фар освещали время от времени тёмную кабину.       Кан, добившийся победы в споре, затаился на пассажирском кресле, уставившись в темное окно, в котором изредка, как в зеркале, вспыхивал подсвеченный встречкой профиль невозмутимого водителя, и от красоты этого застывшего профиля, от лёгкой вздёрнутости носа и крутого изгиба пухлого рта что-то внутри маленькой мартышки томительно сжималось, а напряжение внизу росло, заставляя его плотнее прижимать к животу цветные шуршащие пакеты с покупками.       Мы едем… к нему… чтобы… я совсем рехнулся? Зачем я это делаю… я не хочу от него уходить… не уйду сегодня никуда… не хочу, чтобы всё стало по-прежнему… я готов идти дальше… с ним… он… о чём он думает сейчас?.. он ведь знает, что надо делать… ?       Невозмутимость парня на водительском сиденье была фальшивой до мозга костей. Сейчас наступил тот редкий случай в жизни Тина, когда его охватила самая реальная, тошнотворная, удушающая паника. И только многолетняя привычка держать маску позволяла сохранить внешнее спокойствие на красивом и надменном лице. Сердце колотилось в груди, как бешеное, пульс зашкаливал, пальцы, так грациозно и спокойно лежащие на руле, на самом деле закостенели в жестокой судороге.       Я дурак… послал его купить… всё это… зачем я это сделал?.. мы едем… ко мне… что я собрался делать?.., а он… он понимает всё… что произойдёт… до конца понимает?.. а я-то понимаю?.. в тот единственный раз, когда я был с парнем… я был пьян… а этот, из стрип-клуба… он, похоже, получал денежки от «заботливого» старшего братца… он всё сделал сам… я только… только… да там бы гиппопотам поместился у него… всё было растянуто… а как это бывает, когда впервые?.. да хватит… забивать голову… мартышка точно прикалывается… сейчас приедем, а он высунет язык и начнёт скакать по комнате — обманули дурака на четыре кулака!.. У него не заржавеет…       Последние мысли позволили Ледяному принцу немного расслабиться и даже бросить косой взгляд на вжавшуюся в дверцу машины фигурку на соседнем сидении.       Да уж… шуточка удалась… ладно, я не буду слишком смеяться над ним… ему и так сегодня досталось…       Огромный особняк за светящейся под луной оградой вырос перед ними внезапно, словно из ниоткуда.       Покорные пульту скользнули вбок бесшумные автоматические ворота, и мерседес тихо вплыл в подсвеченный редкими фонарями парк.       Подъездная аллея вела к боковому входу, над которым горел старинный кованый светильник, бросающий желтоватый кружок света на крыльцо.       Все окна в особняке были потушены, погружённый в темноту и безмолвие дом производил на припозднившихся пришельцев леденящее впечатление.       Покинув машину прямо перед крыльцом, оба парня, не сговариваясь, практически на цыпочках поднялись по ступенькам и нырнули внутрь, словно опасаясь быть застигнутыми каким-нибудь полуночником.       Внутри здания в длинных коридорах тоже стояла темнота, но Тин ориентировался здесь свободно.       Кан, чтобы не потеряться и не наткнуться на что-нибудь, вцепился в манжету сторожко идущего впереди парня. И, не успев затормозить, впечатался носом ему в спину перед дверью на втором этаже.       Хозяин звякнул ключами, прошуршала дверь — Кана втолкнули в тёмную, душную комнату.       — Подожди минуточку, сейчас включу кондишн, — в огромной светлой комнате зажёгся свет, Тин шарил руками по тумбочке у входа в поисках пульта. Ага, вот он.       Пискнула автоматика, вздохнули и зашипели заслонки, струи прохладного воздуха зашуршали по лицу. Тин обернулся, чтобы гостеприимно предложить… и замер с полуоткрытым ртом.       Его гость успел за пару мгновений дойти до просторной кровати, швырнуть на неё свои покупки и даже сбросить на пол пропотевшую футболку — и сейчас он быстрыми уверенными пальцами расстёгивал пуговицы на замызганных шортах…       — Что ты делаешь? — если бы Тин мог услышать сейчас сам себя, он сгорел бы от стыда от того ужаса, который столь явно прозвучал в его голосе.       Сосредоточенная мартышка оторвалась от своего занятия и перевела удивлённый взгляд на застывшего истуканом у двери хозяина:       — Мы же здесь для того, чтобы заняться сексом? А это обычно делают раздетыми…       — Эээ… — Ледяной принц краснел и запинался, как Красная шапочка из немецкого эротического аниме, застигнутая Серым Волком на кровати бабушки, — я… я не имел в виду… я не собирался… это… эээ…       — Ты заставил меня купить все эти прибамбасы — И НЕ СОБИРАЛСЯ СПАТЬ СО МНОЙ??? — негодование мартышки превращало её в разгневанного носорога, готового растоптать любого непокорного в одно мгновение.       — НЕТ! — Тин струхнул и резко шагнул вперёд, успокаивающе простирая к озверевшему от злостигостю руки и торопливо бормоча: — ты меня не так понял. Просто я имел в виду, что не буду спать с тобой, пока ты не примешь душ… Да-да, именно… душ!.. Потому что сейчас от тебя несёт… как от футболиста, проторчавшего кучу времени на жаре… Так что иди, пожалуйста, сначала в душ!       — Ооой, Тииин… ну зачееем? — заныл было мартын, но хозяин этого дома тоже умел настаивать на своём — он скорчил на лице такую надменную гримасу, так выразительно повёл носом, подчёркивая, сколь неблагоуханен его ночной гость, что Кану ничего не оставалось, как с ворчанием подчиниться:       — Ну, ладно… ладно… где тут у тебя ванная? Тоже мне, неженка… пахну я ему не так…       И полуголая мартышка удалилась, наконец, вглубь комнаты, подчиняясь повелительному жесту аристократа-чистюли.       А Тин, оставшись в гордом одиночестве, бессильно плюхнулся на кровать, беспомощно сжав виски.       В этой кровати никогда до сих пор не было ни одного парня…       Скажем прямо, сюда и девушек-то не приводили. Обычно все встречи наследника империи Метханан проходили в клубах, мотелях — на нейтральной территории — и он никогда не представал в них активным участником. Это его домогались, хотели, раздевали, под него подставлялись — и восторженно благодарили в конце. Насколько эта благодарность была искренней, Ледяной принц предпочитал не задумываться… да и не волновало это его ни в коей мере.       Сейчас он впервые привёл к себе домой человека, от которого сам зависел… так сильно, как только можно зависеть от другого… мнением которого дорожил безумно — и так же безумно боялся сделать что-то не так… не то… Тин судорожно пытался вспомнить всё, что смотрел и читал о первом мужском сексе… вроде чисто технически было всё понятно… но практически… практически… он схватился за пёстрые пакеты, сваленные в одну кучу на покрывале — оттуда вывалились несколько баночек и тюбиков смазки… цветные упаковки презервативов… разных размеров… в Лондоне он об этом не задумывался — его случайно-неслучайные, купленные и подсунутые ему дорогим братцем партнёры решали эту проблему сами… маркировка…что это?.. он ни разу не покупал эти предметы сам…       Чёрт… спроси продавец из аптеки не Кана, а его, какого размера ему нужен кондом — он и то бы затупил… бедняга Дынька… спокойно… спокойно… надо просто включить логику… так… зачем он купил эту огромную упаковку?.. он что, собирается всю её использовать?       От одной мысли у Тина начался приступ истерического смеха, но он усилием воли подавил его, поспешно перебирая покупки…       Аааа… вот в чём дело… они тут разные… аптекарь спрашивал про размер… мой размер… ага… ну, наверное… наверное, вот этот… так… а тут что написано?.. фууу, нет… это не нужно… а смазка… смазка… для чего тут?.. ага, охлаждающая… обезболивающая… да, наверное, именно это и надо…       Тин так увлёкся своими поспешными изысканиями, что не заметил, как в душе перестала шуметь вода. Но что-то в комнате изменилось, заставив его поднять голову… и удушливая волна жара залила все лицо, шею, грудь и хлынула ниже, концентрируясь в одном определённом месте… в штанах вдруг стало тесно и некомфортно…       В проёме двери стоял Кан… полностью обнажённый… наглая мартышка даже не додумалась для приличия прикрыться полотенчиком… Тин единым, неожиданно жадным взглядом охватил его всего — тонкого, с узкими, сильными от постоянных футбольных тренировок мускулами на руках, длинных, немного мохнатых ногах, с гладкой, белоснежной грудью, красиво развёрнутыми плечами, с выступающими пластинками рёбер и трогательной впадинкой пупка… от которой вниз шла едва заметная тёмная пушистая дорожка… Все те мысли, которые уже много дней теснились у него в голове при одном виде Кана, дурачка и простофили… наивной и смешной, глуповатой Дыньки… и даже при одном только воспоминании о нём… сейчас внезапно обрушились на Ледяного принца, грозя смести полностью все узы самоконтроля, все преграды, столь тщательно возводимые леопардом вокруг любых своих искренних чувств.       — Бог ты мой… — всё, что смог он произнести.       Где-то в дальнем закоулке сознания теснилось, что надо обучить эту бесстыжую мартышку хоть каким-то манерам… приличиям… Где он видел, чтобы люди так выходили из душа? Кто его этому научил?!.. подступающая ярость внезапно поджала хвост, когда в голове всплыл крик мартышки в машине «ТОЛЬКО С ТОБОЙ!»… значит, это — такое… открытое… бесстыжее… только для него…       Мартышка, инстинктивно осознавая, что произвела некий фурор, ехидно ухмыльнулась, ничуть не смущаясь собственной наготы — в футбольной раздевалке в душе никто друг от друга не прятался:       — Ну, вот и я… могу я уже идти в твою долбаную постель? Холодно…       С трудом шевеля пересохшим языком, сглатывая скопившуюся внезапно в горле слюну, Тин только молча кивнул, не веря собственным глазам — он и представить себе не мог, что эта мартышка-альбинос окажется такой… крышесносной… когда окажется без одежды…       Негодный мартын вихлястой походкой, словно по подиуму (и где только нахватался, дрянь такая — порнушки насмотрелся, что ли???), продефилировал мимо Тина и бросился с размаху на покрывало, животом вниз, выставив на обозрение окончательно одеревеневшего поклонника свои белые, неожиданно пухлые для сухого, поджарого мальчишеского тела, аппетитные булочки… Тин сидел, не шевелясь, не спуская глаз с изгиба сияюще-белой спины, переходящей в эти полушария… до которых смертельно хотелось дотронуться…       Словно почуяв пронзительный взгляд леопарда, мартын оглянулся и с неожиданно порочной ухмылкой подтянул к себе разбросанные по постели цветные упаковки:       — Тааак, что тут у нас? Ты уже разобрался? Давай же… заставь меня забыть сегодняшний кошмар… На-на-на (пожалуйста-пожалуйста)…       Столкнувшись с этим искушающим взглядом, леопард почувствовал, что проваливается в одну из собственных ловушек, которые он во множестве нарыл для глупой любопытной мартышки. Он с трудом отвёл глаза от обнажённого тела рядом:       — Я… я ещё не был в душе…       — И не фиг тратить время! — попытку увильнуть решительно прервали в самом начале. Мартын уселся на покрывале, скрыв, слава богу, свои милые булочки, но легкомысленно открыв вид… с противоположной стороны… и внимательно стал изучать надписи, продолжая безостановочную трескотню:       — Нет, за что только этим в аптеках деньги платят… на самые простые вопросы ответить не может… Люди занимаются сексом днями напролёт… это самое обычное дело… а он не знает, какую смазку для задницы посоветовать… напридумывали умных слов, а в сути-то и не разобрались… надо будет непременно написать на него жалобу… как-нибудь потом… ведь хорошо, что это я был таким настойчивым, а кто-нибудь другой ушёл бы ни с чем…       Тин с трудом подавил истерический смешок — этим ушедшим без покупок вполне мог бы оказаться он сам, заупрямься его сладкая Дынька в машине и предоставь закупку спецзащиты старшему. Но как же далек был этот нахальный мальчишка, сидящий голышом на чужой постели и залихватски толкующий о презервативах, от того, рыдающего, промокшего от слёз, каким видел его Ледяной принц на протяжении нескончаемого, тяжёлого вечера.       — А смазка тут какая? Охлаждающая? Это правильно? Или…       — Тебе совсем не страшно? — вопрос вырвался из уст мучающегося от двух совершенно противоположных устремлений Тина неожиданно для него самого.       Кан вскинул глаза от упаковок в руках, замолк на секунду — и ответил честно, честно, как всегда:       — Мне ужасно страшно, Ай Тин… Меня даже пронесло после душа… от страха… но… я заслуживаю боли… я хочу её… сделай мне больно, Ледяной принц… заставь меня забыться…       Как заворожённый, Тин протянул руку и вынул тюбик со смазкой из рук своего мальчишки:       — Я никогда… никогда не сделаю тебе больно, глупышок…       — Оооой, Тииин… но…       Дрожащие пальцы Ледышки проникли между пальчиками мартышьей лапки и переплелись с ними крепко-крепко…       — Я буду так нежен с тобой, что ты всё забудешь… но не от боли, а от счастья…       Судорожный всхлип прервал голос Ледяного принца… но Кану этих слов было достаточно. Словно иной, незнакомый человек… не человек… зверь… проснулся внутри него и заполнил его зажатое, нервничающее тело до отказа, подсказывая жесты и позы, таившиеся где-то глубоко в подсознании.       Длинным, ленивым движением, не расцепляя руки, он потянулся и, перекинув бедро через колени Тина, уселся на того сверху, лицом к лицу. Тин замер. Прямо перед ним, напротив его губ и глаз, сияла широкая, плоская, белоснежная грудь, украшенная двумя ягодками тёмного изюма. Щёки принца пылали, глаза не смели подняться выше… или спуститься ниже…       Лёгкий вздох прилетел к нему откуда-то сверху, ласково коснулся лба, он чувствовал, что спрашивающий улыбается:       — А ведь ты тоже боишься, Ай Тин? — прозрение снизошло на мартышку неожиданно, при взгляде сверху вниз на напряжённое, окаменелое, горящее стыдом лицо с трепещущими чётко вырезанными ноздрями и яркими губами, дрожащими от эмоций, переполняющих их владельца.       И, не дожидаясь ответа, тёплая ладошка охватила его щёку и потянула подбородок вверх. Тин вскинул глаза… прямо над ним склонилось лицо… ангела… оно было ослепительно прекрасным… глаза сияли такой нежностью… губы… тянулись к его губам так невинно и искушающе… он сам потянулся к этим сладким, томительно притягательным губам… словно сдавая последние бастионы… тихий стон трепетал у него в горле… а Дынька, наконец, целовала его первая — именно так, как мечталось ему в длинные бессонные ночи последнего месяца… его губы и язычок нежили рот Ледяного принца лаской и любовью, негой и заботой, зубки прикусывали легонечко, посылая лёгкие содрогания по всему телу, а сам он увязал в этом сладчайшем мороке, как будто таял, растворялся в нём…       Трепетные пальцы поглаживали подбородок, легонько щекотали ушко — и ласкали щёки, стирая с них следы… слёз… слёзы текли из плотно закрытых глаз Тина, а он не замечал их, погружённый в своё сладостное безумие:       — Оооо…. Канталууууп… дынька моя… мой сладкий мальчииик…       Нежный наездник, вздыхая, вновь и вновь приникал к шепчущему эти безумные словечки пухлому рту, высасывая их из покорного, полностью приручённого леопарда…       У Кана звенело в ушах, вздохи и тихие постанывания парня, к которому он приник всем своим телом, самыми интимными его частями, раскручивали внутри мальчишки тайную пружину тёмных, неизведанных желаний, его руки всё более и более жадно тискали напряжённую спину, теребили и мяли мешающую рубашку. Кан чувствовал, что какие-то неведомые ранее силы начинаю брать верх в его душе и теле, он всё свирепее вгрызался в мягкий, неожиданно нежный и сладкий рот, пальцы впивались в ткань рубашки — совершенно лишней, мешающей детали — он бессознательно пытался избавить своего партнёра от укрывающей того одежды. Тихое рычание рождалось в горле и рокотало между зубами — не разнимая губ, не расцепляя зубов, мальчишка рванул рубашку Тина так, что затрещала ткань.       Ответный стон щекоткой прошёлся по горящим губам — и Тин начал поспешно рвать на себе пуговицы, сбрасывая одежду, торопясь выпутаться из рукавов — чтобы обнажёнными руками, кожа к коже, прильнуть, обхватить, прижать к себе гибкую мальчишечью спину. Мог ли он представить — всего лишь неделю назад, на той злосчастной парковке, где ему было объявлено, что он не может быть своей драгоценной мартышке никем иным, а только другом — мог ли он представить, что ему так скоро будет дано право держать эту упрямую мартышку в объятиях — горячую, голую, нетерпеливую, рычащую, как стая свирепых барсов.       От этого рыка, перекатывающегося в горле, внутри Тина нарастал сладкий ужас, смешанный с восторгом. Он зарычал в ответ и вцепился зубами в терзающие его губы. Короткий, горловой смешок — такой характерный смешок мужчины, теряющего голову на грани наслаждения — вырвался у Кана — онс трудом оторвался от терзаемого рта — чтобы прохрипеть в слепое от страсти, запрокинутое к нему навстречу лицо:       — Я могу целовать тебя всю ночь… я пьян твоими поцелуями… я хочу их… ещё и ещё…       От его безумных признаний бывшая Ледышка загорелась, словно стог на ветру. Хрипло, упоённо хохотнув, Тин пополз горячими губами вниз — от бормочущего рта по подбородку, по шее, заскользил губами в подключичную ямку и дальше, к тёмным пятнышкам напряжённых сосков.       Кан замер под губами своего принца, не смея шелохнуться. У него кружилась голова от обуревавших его эмоций, ему было так неописуемо, так офигенно хорошо, что хотелось тихонечко завизжать от восторга, как какая-нибудь глупая девчонка. Он выгибался под губами, под руками Тина дугой, вцепившись крепко в короткие волосы на затылке — нашему аристократу казалось, эти сильные пальцы прожигали реальные дырки в его черепе.       Мокрые, звонкие, бесстыжие чмоки от поцелуев раздавались по всей комнате, тела покрылись первым потом — и мурашки — то ли от холодного ветерка из кондиционера, то ли от страсти — толпами разбегались по обнажённым телам.       Вот губы Тина скользнули немного вбок…       — АйТииин, ты… оооой… не надо… перест… ааай, щекотно… ооох… оооххх…       Это Ледышка добралась до сосков мартышки… в первый момент Кану показалось это ужасно забавным… но Тин настойчиво лизал и ласкал его сосок… и словно жгучая струна протянулась от соска внутри тела до самого малыша Канчика… и на каждое всасывающее движение губ братишка Кан начал внезапно отзываться сладкой, томной пульсацией…       Грудь Кана… так сильно отличающаяся от грудей девушек… плоская, крепкая, но такая же белая и гладкая… Тин тыкался в неё носом, впивался губами, щекотал напряжённую виноградинку соска языком… и по реакции своего возлюбленного чувствовал, что делает всё правильно…       — Аааай…. Ооооой…. Аааааххх…       Сладкие стоны и вздохи его нежной Дыньки отдавались пульсацией в штанах парня, доводя его нетерпение и жажду обладания до нестерпимой агонии.       Оторвавшись от сосочка, Тин взглянул наверх — и чуть не пожалел об этом: открывшийся ему вид сносил крышу капитально. Кан, продолжая вцепляться Тину в волосы, откинул немного назад голову, плотно закрыл глаза и вцепился в нижнюю губу зубами, стараясь сдерживать слишком громкие ахи… его тонущее в страсти лицо чуть не столкнуло Ледышку в лавину оргазма… Он громко застонал — и, пытаясь удержаться, в порыве свирепой радости тяпнул свою Дыньку прямо за торчащий сосок.       — Ааай! Бооольнооо… оооой… слааадкооо…       Кан взвизгнул от неожиданности — но не оттолкнул кусачего леопарда, а наоборот, теснее прижал его лицо к груди, словно этот внезапный укус добавил в коктейль их страсти щепотку горечи, обжёг и пронзил внутренности, вознося их на следующую ступень, когда боль рождает наслаждение, а наслаждение становится болью.       Этот укус словно вновь перевернул их пару с ног на голову –леопард, в стремлении к большей свободе действий, резко откинулся на спину, утягивая за собой потерявшую ориентацию мартышку — и ловким броском сменил позицию, оказавшись сверху.       Мальчишка под ним задрожал — а он поспешными страстными поцелуями заскользил ниже — от груди к напрягшимся в ужасе мускулам подтянутого животика — ещё ниже, пока не уткнулся в крохотную ямку пупка. Он скользнул в это крохотное углубление языком — и мартышок отозвался утробным протяжным стоном:       — Ооооо… Тииин… как хорошоооо…       Жеребячий гоготок вырвался у леопарда, он бросил хитрый взгляд вверх — и снова куснул свою жертву, с удовлетворением наблюдая за усилившейся дрожью, чувствуя, как под ним растёт, начинает пульсировать и упираться ему в грудь что-то большое и упругое.       Привстав на колени, он уставился вниз, на развилку ног своего любовника, откуда рывками поднимался, вырастая на глазах, гладкий толстенький ствол Кана-младшего.       Впервые наш принц видел в такой непосредственной близости мужской член — не его собственный. Рука потянулась… отдёрнулась, как будто обожглась… никогда бы не подумал, что ему придёт в голову дотрагиваться до чужого члена… но коснуться его хотелось просто нестерпимо… Младший Тин в штанах, которые ещё оставались на старшем, упёрся в ширинку так, что стало больно — он тоже стремился вырваться и познакомиться поближе с дорогим братишкой. Тин протянул дрожащую руку — и она легла на нежный, гладкий ствол.       Кан, почувствовав чужую руку на своём сокровище, распахнул глаза — и уставился сначала на младшего братишку, лихо обхваченного длинными аристократическими пальцами — потом перевёл взгляд Тину в лицо. Тот тоже замер — изогнувшись над своей добычей с хищным, повелительным и одновременно умоляющим выражением лица:       — Можно?..       Несколько томительных секунд казалось, что упрямый мартын отбросит сейчас леопарда прочь — его взгляд был абсолютно нечитаем — и вдруг уже знакомая Тину порочная улыбка растянула уголки большегубого рта — и ехидный голос издевательски просипел:       — Ну, и чего ждём?.. Дрочить будем?       От этой фразы Тина выгнуло, будто ему засадили кулаком прямо в живот, он по-кошачьи зашипел на наглую мартышку — но пальцы послушно, умело, словно всегда знали, как это делается, заскользили мягкими волнами вверх-вниз, вверх-вниз, качая невидимый насос… от этих мерных ритмических движений глаза мартына, как по волшебству, закрылись, руки вцепились в покрывало, которое они так и не удосужились снять, шея запрокинулась — и бесконтрольные громкие стоны понеслись из только что дерзкого, нахального, а сейчас уже умоляюще-покорного рта.       — Дааа… даааа… вот тааак… — шептали не переставая покусанные губы…       — Дааа… вот тааак… дааа… — шептала другая пара им в унисон.       Тин-младший от этого шёпота вырос, казалось, размером с Пизанскую башню, но на его требования никто не обращал никакого внимания…       Но вдруг… вдруг Кан опять открыл глаза и вперился в Тина почти злобным, пронзительным взглядом. Тот замер — плохо?.. больно?.. не так?..       Кан протянул руку… и она легла на напряжённое, раздутое место внизу живота его партнёра. От этого почти грубого, резкого жеста Тин вскрикнул — и тут же застонал, ощущая, как цепкая, сильная лапа другого парня мнёт и хватает его мужское достоинство.       — Хах!       — Агаааа! — Кан, почувствовав отклик на свои действия, схватился за пряжку ремня и трясущимися руками начал её расстёгивать.       — Что… что ты делаешь?       — Помоги!       — Что?       — Пряжку…       Кан, наконец, справился с нехитрой конструкцией, ремень распался, вжикнула молния — и стремительная чужая рука смело проникла в жаркую, мокрую от сочащейся смазки тесноту, нащупывая там нечто горячее и огромное.       — Ооооййййй… — ошеломлённо выдохнул Тин сквозь сжатые зубы, — Кантааалуууууп…       От бесстыжего вторжения в святая святых смазка предэякулята потекла сильнее, и Тин закусил губу, чтобы не заорать в голос, но его рука продолжила мерное накачивание, прерываемое теперь лишь судорожными подёргиваниями, когда нетерпеливая и неумелая лапка мартышки слишком лихо прихватывала леопардовское достоинство.       — Тииин… это лууучше… гораздо лууучше… чем когда сааам… правдааа?       — Даааа… ооо… даааа…       Теперь всхлипывали оба — и эти всхлипы шли каноном, один вслед другому… (канон — вид музыкального произведения, когда одна и та же музыкальная фраза повторяется исполнителями с разрывом в один-два такта, накладываясь одна на другую. Звучит очень красиво… 😊)       Но внезапно мартышку затрясло, его рука в штанах Тина замерла и выскользнула прочь, тело начало выгибаться и подскакивать на постели навстречу дарующей наслаждение руке — и Тин оскалился, как самый настоящий леопард, его глаза засверкали:       — Да… да… давай, мой хороший… давай… давай…       Кан всхлипнул высоко, по-заячьи, забился — и теплые густые струйки выстрелили из побагровевшей головки, выплёскиваясь прильнувшим друг к другу парням на живот и грудь.       — Твою… твою… твою маать… — хриплый крик был придушен собственным кулаком.       Оргазм, сотряся всё его естество, медленно отступал от поверженного мартына — леопард хищно усмехнулся и лизнул мокрую грудь… а потом потянулся к хрипящему рту за нежным, коротким, успокаивающим поцелуем.       Кан повернул к нему искажённое агонией страсти лицо, мутными глазами огладил склонившийся к нему чеканный лик — и пропыхтел:       — Оооой, Тииин… ты такой жестокий… зачем так быстро?.. давай снова… я хочу ещё…       

***

      -ЧТО???       Сказать, что Тин был изумлён — просто хранить мёртвое молчание.       — Ты же только что кончил?! Ты не можешь…       Бормоча это, прижимаясь к бедру своего парня собственным напряжённым достоинством, изнывающим от недостатка внимания, леопард не сводил потрясённых глаз с мокрого, в поту и излившейся сперме кудрявого тёмного паха:       — Ёооооо….       Гордый владелец мокрых кудряшек засмеялся — удовлетворённо, хвастливо и чуть-чуть высокомерно:       — Хоть ты и порядочный ублюдок, аристократишка, но в постели ты исключительно хорош… Маленький мартышок уже готов к следующему заходу — смотри сам!       И действительно, как крепенький боровичок после дождя вылезает из подопревшей травы, гордость Обезьяньего царя опять поднимала головку, демонстрируя боевую готовность номер один.       Тин неверяще созерцал это зрелище, потом медленно перевёл взгляд на лицо самого царя — и поразился, в очередной раз поразился тому, каким же разным бывает его сладкая Дынька. Простой, грозный, наивный, весёлый, грустный, отчаявшийся — сейчас — раскрасневшийся, с подсыхающимина животе и даже на груди следами спермы, с дьявольски соблазнительной, какой-то вызывающе шлюшистой улыбкой на искусанных ярких губах — он казался голодным одичалым котом, обнаружившим давно лелеемую добычу.       Под сверкающим хищным взглядом Тин на секунду оцепенел — и наглый котяра нахраписто потянул свою когтистую лапу к немалой вздутости, трущейся об его бедро. Это было сделано так по-хозяйски — но в то же время бережно, словно футбольный фанат, которому дозволено припасть к Кубку Чемпионов, извлекает драгоценный сосуд из таившего его красоту футляра…       Тин-младший под этим прикосновением вырвался из тисков одежды, вынырнул на поверхность — и тут же попал в оборот — цепкая лапа футболистика плотно прижала его к своему боровичку, заскучавшему было в одиночестве, легонько поглаживая и потискивая обоих. Повторяя те же движения, что делал Тин над ним самим, Кан мерно охаживал оба ствола, потирая их друг о друга и поигрывая пальцами то на одной нежной флейте, то на другой.       Тин замер, не сводя глаз с игривой руки Кана — затем парни одновременно вскинули глаза, столкнулись взглядами — Кан вызывающе усмехнулся — дьявольская улыбочка исказила губы — и, коротко зарычав, Тин рванулся и начал срывать с себя прилипшие от пота к телу брюки и бельё. Нелепые, неловкие движения — смешные для стороннего наблюдателя, но не для внимательного, заинтересованного участника событий — и вот уже, наконец, Ледяной принц обнажён — так же, как его почётный гость. Заинтересованного участника, как оказалось, ждал незапланированный сюрприз — насмешливая улыбочка сползла с истерзанного рта, когда хозяин дома оказался перед гостем во всей своей ослепительной красе и боевой готовности — макси… макси надо было брать… не промахнулся бы… как же я буду?.. ооооооййййй…       Но размышлять было уже некогда — с горловым хрипом Тин рухнул на своего искусителя, прижавшись горящим пахом к пульсирующему паху Кана. Впервые ощутив телом всю тяжесть навалившегося сверху парня, нахальная Дынька забилась было, пытаясь выбраться, но своими рывками лишь плотнее прижималась покрасневшим, раздутым, истекающим смазкой членом к крепкому животу над собой, живот тёрся о живот, член о член, марево страсти покрывало обоих, унося в параллельную вселенную. Бёдра дикого кота в неистовой пляске тёрлись о бёдра леопарда, оба изворачивались, стараясь найти как можно больше точек соприкосновения, вжимались изо всей силы, расплющивая достоинство каждого о тело партнёра — они плясали самую древнюю пляску, что танцуют люди из начала времён, они таяли и сгорали в схватке, в которой не бывает победителей.       Кан был снизу — и ярость дикого кота захлёстывала его. Он всеми силами пытался извернуться, выскочить, возобладать над более тяжёлым и сильным партнёром. Он чисто инстинктивно боролся за свободу — когда рука Тина оперлась о щеку рядом, он ощерился и впился зубами в беззащитную мякоть ладони…       Тин заорал от боли, но ни на секунду не ослабил давления –утробный вой поверженного хищника был ему ответом — и вдруг Кан забился ещё быстрее и сильнее, его затрясло в пароксизме, словно больного пляской Святого Витта:       — Аааахххх!.. Тиииин… аааааайййй… оооооо…       — Грррррр… — Тин мог только рычать, подбрасываемый на этом батуте, как шарик для пинг-понга, дурея от наслаждения.       — Я… я… Ай Тииин… я кончааааюююю…       Мокрое тепло потекло между животами, окутывая член Тина вязким жаром, звонко чмокающий звук слипающихся и разлипающихся тел звучал бесстыдно и откровенно… взмокшее от пота покрывало отчётливо запахло Клороксом, применяющимся в особняке Метханан для отбеливания и очищения трудновыводимых пятен.       Кан со стоном уткнулся в плечо нависшего над ним парня и расслабился, растёкся по постели, как подтаявший пластилиновый солдатик.       От его волос пахло шампунем… шампунем Тина… леопард глубоко втянул в себя знакомый, но по-новому оглушающий на чужих волосах запах… и замурлыкал: его нежная… его сладкая Дынька млела в его объятиях, отходя от повторного оргазма. Он чувствовал себя покорителем Джомолунгмы… волшебником страны Оз, одаривающим покорного просителя… могучим и непобедимым тотемным зверем, чья власть теперь распространяется на поверженного противника.       Он чувствовал себя Избранным, поцелованным Богом — ведь именно он оказался первым, кому этот непростой мальчишка позволил подарить себе наслаждение — И БУДЬ ОН ПРОКЛЯТ, если допустит, чтобы кто-то обнаглел настолько, чтобы стать следующим…       Ему вдруг ярко вспомнились те дни, когда он безуспешно пытался трусливо сбежать от непонятных, тревожащих, мутных чувств, разбуженных в нём одной наглой упоротой мартышкой. Приставучий, острый на язык, дурно одетый нищий пацан с не по чину преувеличенным чувством собственного достоинства — неужели это тот самый пацан, что сладко постанывал сейчас под ним, сотрясаемый волнами посторгазменной дрожи?       Этот пацан, что, ни секунды не сомневаясь, нехило приложил его, защищая своего друга — этого клятого коротышку!.. Пацан, который не давал Ледяному принцу ни малейшего шанса быть рядом… который полностью игнорировал его признания — сначала шутливые (Тин со стыдом вспомнил их встречу в кафе, когда он дразнил свою сладкую Дыньку, поедая и облизывая одноимённый фрукт…), а потом всё больше и больше искренние… который растоптал его в пыль тем ужасным, катастрофическим днём — когда отверг его на парковке, разрешая быть только другом… Тин помнил, как проклинал в этот день жестокие небеса, злую судьбу, лишающую его всего, что он хочет… кого любит… как он хотел погибнуть тогда, чтобы перестать видеть, перестать чувствовать чудовищную пустоту в груди…       И вот сейчас он — ЛЮБОВНИК этого негодного, упрямого… восхитительного мальчишки… и пусть собственное неудовлетворение разрывает переполненный прихлынувшей кровью член… пусть… это неважно… главное, его парень… по-настоящему ЕГО парень… сейчас полностью принадлежит ему!       Член Тина, мокрый, весь в эякуляте Кана, плотно зажатый между разгорячёнными телами, болезненно содрогнулся от жестокого пренебрежения хозяина…       — Отдыхай, малыш… — сдерживая себялюбивого маленького монстра, требующего разрядки, Тин приподнял руку и подрагивающим пальцем обвёл пылающую жаром скулу.       Дикий кошак муркнул, потёршись щекой о прокушенную ладонь, скосил на нависающего над ним парня шалый чёрный глаз, прищуренный сквозь частокол слипшихся ресниц:       — Не хочу отдыхать… я ещё могу… разочек… Давай?.. ну пожааааалуйста… Я никогда не думал, что это так здорово — когда другой даёт тебе кончить… я никогда этого не делал… с людьми… только с тобой…       ТОЛЬКО С ТОБОЙ…       Эти слова ударили Ледяного принца как обухом, оглушили, как быка на бойне… Те самые слова, что остановили его в машине, когда он был готов выкинуть бестолковую Дыньку на асфальт и сбежать от неё, воя от злости…       Эти слова словно плеснули бензином на костёр Тиновой страсти — и последние преграды сгорели, растаяли, растворились и испарились в том жарком взрыве огня.       Зарычав и яростно цапнув беспечную мартышку за доверчиво подставленное ушко, Тин вскочил на колени, подхватывая своего любовника и забрасывая его ноги себе на плечи.       — Ааай, Тин! — паника, охватившая расслабившегося было мартына, заставила леопарда свирепо усмехнуться. — Ай, Тин… это… это будет больно?..       Не отвечая ни слова, верхний потянулся к сваленным в уголке кровати покупкам — и в его руках оказался цветной тюбик. Одним движением скрутив ему крышку, Тин вылил на ладонь полную пригоршню прозрачной, слабо пахнущей гелеобразной массы, и стал обмакивать в этой лужице пальцы правой руки.       — Оооооййй…       Мартышка, не сводя испуганных глазищ с этих манипуляций, отчётливо затряслась — но Тин, покосившись на своего любимого, увидел, как мягко лежащий до этого на животе бутончик вновь начал расти в размерах, раскрывая нежные лепестки и потихонечку розовея…       Окидывая жадным, любящим взглядом открывшуюся его глазам картину — лихорадочно пылающее лицо с огромными от страха глазами, белое, мальчишески гладкое тело, по-мужски поросшее густой тёмной порослью внизу живота, подрастающий из этой поросли гриб-боровик нового урожая и… девственно сжатая бледная хризантема, к которой тянулся его покрытый блестящей смазкой палец… — Тин осознавал одно: что бы сейчас ни произошло, вся эта картинка, запечатлённая в мозгу каким-то извращённым фотографом, навеки останется в его памяти…       Дрожащий палец приблизился к нежным лепесткам…       Тин, сжимая зубы и трясясь от страха и нетерпения, опять замер — глянул в расширенные от возбуждения зрачки парня снизу — и заставил себя выдавить, задыхаясь от напряжения:       — Я сейчас… войду… если хочешь остановить меня, делай это сейчас… потом будет поздно… я ни за что не ручаюсь…       Кан оскалился — его страх внезапно прошёл — и, видя томительную нерешительность верхнего, он сделал то, что делал в этой жизни всегда:       — Оооой, а красавчик-то сдрейфил… Не дрейфь, конфетка, прорвёмся…       От этого ехидного голоса, от безумного вызова, звеневшего в нём, в Тине взыграл боевой дух, давняя сцена на парковке — спор из-за милашки Пита — из каких-то, казалось, сгинувших в пучине забвения доисторических времён — вспыхнула в мозгу, он вскинул бровь над загоревшимися глазами и сверкнул фирменной метханановской усмешкой:       — Так ты всё же раздвинул для меня ножки, ДЕТ-КА!!!       И, проговаривая эти слова, уже видя летящий в лицо кулак, с ужасом понимая, что всё испортил, прикрыл глаза, покорно принимая справедливое наказание.       Секунды летели…       Тин, не веря себе, приподнял ресницы — мартышка лежала всё в той же развратной позе, задрав ноги ему на плечи, её боевой кулак замер в миллиметре от аристократического подбородка… потом мягко, ласково толкнулся в него…       Хриплый смешок наждачкой прошёлся по хребту:       — Не слишком зарывайся, слаааденький… Не всегда тебе быть сверху… запомни это… ДЕТ-КА…       Тин неверяще распахнул глаза — грозный Обезьяний царь, повелитель мартышек и укротитель леопардов, лежал перед ним в максимально уязвимой, беззащитной, беспомощной позе — и смеялся, задирая нос и скаля хищные белые зубы.       Это был ОН — его Кан, Канталуп, сладкий, невозможный, непобедимый мальчишка…       Благодарность за понимание, за великодушие, за чистосердечие, восхищение этим маленьким храбрым солдатиком любви ошпарили леопарда. Он приник губами к прощающему его кулаку — и толкнул палец в самую сердцевину невинной хризантемы.       Кан вскрикнул — и сжался, тесно стискивая интервента.       Осада началась…       Тин был терпелив… он медленно, слегка покручивая палец, разглаживал и раскрывал складочки нежного отверстия, проникая раз за разом всё глубже и глубже. Тугое колечко мышц поддавалось с трудом — и хитрый леопард отвлекающим манёвром приник губами к испробованной уже виноградинке…       Кан сдавался новым ощущениям… шаг за шагом… неохотно… настороженно принимая это вторжение… но нежность и настойчивость леопарда давали свои плоды — из простого поглаживания вырисовывался уже знакомый мартышке ритм — и она начала бессознательно подстраиваться под него, впуская скользкого захватчика всё дальше и дальше… его начинало потряхивать… короткий стон вырвался из горла, горячие волны пошли распространяться по всему телу, заставляя его извиваться… Тин, оторвавшийся от поцелуев, любовался своей мартышкой, восхищаясь её неистощимостью.       Поймав этот восторженный взгляд, Кан внезапно застыдился… так сильно, что попытался спрятать возбуждённое лицо в изгиб локтя.       — Кааан… Кааанталуууп… убери руку… я хочу тебя видеть, — приказал Тин и внезапно добавил второго интервента.       Расслабившиеся было мышцы опять напряглись — но ненадолго… их ласкали, мяли, уговаривали, заигрывали… растягивали… их подготавливали…       Едва осознавая, что с ним творят, мальчишка начал непроизвольно всхлипывать, потом торопливо закинул руки назад и схватил валяющуюся за его головой небольшую подушку, прижал её к груди и вцепился зубами, заглушая протяжные стоны.       Тин опять замер, его пальцы плотно зажаты нежными, горячими, шелковистыми стеночками:       — Ты как?       — Не спрашивай… я не знаю… я не знаю… я не знаю…       Слова срывались с лихорадочных губ, но движения всего тела, всё смелее насаживавшегося на вторгающуюся в него руку, были гораздо более откровенны, говорили сами за себя…       Изогнувшийся над этим белоснежным телом Тин напоминал сейчас крылатого демона, терзающего грешника — но грешника, наслаждающегося своими мучениями.       Пальцы двигались всё легче и легче, но для немалого инструмента, которым леопарда одарила мать-природа, места было всё ещё недостаточно, поэтому, прикусив губу, Тин осторожно ввёл третий… почти не встречая сопротивления…       Движения руки становились всё резче и ритмичнее, подмах от мартышки — всё выше и яростнее…       — Аххх…хааа… ххххааа… ой, Тин… Тинчик… Тиннн… ххххаааа… о мой бог… оййй, Тииин… слааадкиииий…       Вопли Кана, слегка приглушаемые подушкой, в которую тот безуспешно впивался зубами, окатывали Ледяного принца приступами восторга. Тин-младший раздулся до неимоверных размеров — хорошо, что Кан лежал с закрытыми глазами и не видел того, что готовилось к вторжению в его девственный проход.       Не в силах более сдерживаться и терпеть, Тин одним махом перевернул показавшееся ему пушинкой послушное тело на живот, уткнув носом в подушку и вздёрнув белые булочки, поразившие его в начале этой ночи, прямо перед собой.       Обалдевший от крутого переворота Кан замер, от неожиданности даже перестав стонать. Леопард яростно стиснул упругие мячики полушарий в задрожавших руках — и выхватил с кровати ту цветную упаковку, которую присмотрел себе, пока глупая мартышка нежилась в душе.       Одной рукой продолжая лапать поджавшуюся мартышкину задницу, другой он крепко ухватил за угол цветной квадратик и впился зубами в надрезанный уголок, извлекая полупрозрачное тельце презерватива, как устрицу из раковины. Ловко, будто всю жизнь занимался этим, раскатал изделие по скользкому от предыдущего оргазма Кана стволу.       — Тиин, ты входишь? — любопытная и одновременно испуганная мордочка повернулась к нему через плечо — от этого наивного предвкушения Тин с трудом поборол приступ истерического ржания.       — Да…       — А будет…       — Гррррр…       К теоретическим беседам в этот моментТин был совершенно не готов.       Чтобы остановить увлекшегося изучением процесса мартына, он решительно вернул его в позицию номер один, то есть на спину, и заткнул фонтан вопросов яростным поцелуем. Проталкивая свой язык в сладкий, блаженно причмокивающий рот, одновременно Тин начал проталкивать свой содрогающийся в нетерпении ствол в узкое, разработанное под него отверстие…       Сквозь тонкий материал презерватива он чувствовал жар и скользкоту, охватившие его, когда самая головка проникла внутрь его драгоценного возлюбленного. Рот под жадными поцелуями исказился в болезненной гримасе, но Тин, прорвавшись, наконец, на заповедную территорию, не стремился дальше внутрь, но и не выходил обратно, давая Кану привыкнуть к его размеру.       -Ооой… мааамочки… ааай…       Стоны Кана усилились, но его маленький зад инстинктивно толкалсяпоближе к своему завоевателю, позволяя тому продвигаться все дальше и дальше вглубь.       — Ооой… боольно… хорошоооо… бооольно… хорошооооо… твою ж мать, как больно… пусть… только не останавливайся… пожааалуйста, Тин, только не останавливайся…       Тин продолжал ползучее наступление, удерживаясь из последних сил, чтобы не начать бешено долбиться в сладкую, тесную, обжигающую дырочку…       Чтобы отвлечь Кана от того, что происходит у того в арьергарде, он ещё грубее впился в его рот, засасывая язык и грызя губы, и толчки его языка совпадали с ритмом нижнего проникновения. Кан чувствовал себя распятым, беспомощным, раздираемым на куски… но почему-то эта беспомощность не вызывала в бунтаре-мартыне ни малейшего возражения… он сдавался… сдавался сам, по своей воле, он ОТДАВАЛСЯ человеку, которому захотел, которому РЕШИЛ отдаться, волю которого над собой сейчас принял… и боль, раздирающая его снизу, была жертвоприношением, которое он приносил на алтарь выбранного им самим жестокого бога.       Он становился ЕГО парнем, до той самой глубочайшей степени этого значения, которая только существует в природе.       На Кана нахлынула та сладкая ослабляющая истома, с которой жертва после ожесточённого сопротивления принимает свою гибель от настигшего её, наконец, хищника. Всё внутри него расслабилось, пропуская Тина внутрь как можно глубже — и леопард, почуяв эту полную сдачу своей добычи, издал свирепый охотничий вопль — погружаясь внутрь так глубоко, как только возможно. Движение его таза ускорилось многократно, шлепки тела о тело, казалось, громыхали по всей комнате, разлетаясь эхом, оба охали и стонали друг в друга — и эти звуки — извечная симфония страсти и наслаждения — подкидывали дровишек в бушующий в них огонь.       — Ё… ё… ё… твою ж мать… Тииин… ещё… ещё… ещё…       — Оооо…. Кааан… Канталуууп… МОЙ Канталуууп…       — Да… да… даааа… твооой…вееесь твооой…       Тин впился железными пальцами в бёдра содрогающегося от его бешеных толчков мальчишки, вколачивая свой член в ярко-красную, пульсирующую, сочащуюся смазкой дырочку… Ему казалось, что он протыкает своего любимого до самого сердца… прямо скажем, Кан был бы с ним абсолютно согласен, будь он в состоянии произнести хотя бы одно членораздельное слово…       Суть жизни самого Тина сосредоточилась сейчас именно здесь, между ног, в месте их соития, в бешено содрогающемся члене, ходящем, как поршень, в горячей плоти мечущегося под ним, стонущего и вскрикивающего в безумном пароксизме страсти белокожего худенького паренька.       — Я… я… я … не могу больше… не могуууу…       И в третий раз за сегодня сперма мартышки украсила разводами постельное бельё на кровати леопарда. Эта картина — Кан, кончающий третий раз за ночь — ускорила атаку Тина до пулемётной очереди — и вслед за своим ненасытным возлюбленным он с криком взлетел на вершину наслаждения:       — Ааааахххх… Каааааннннн….       Этот дикий по своей силе оргазм изломал нашего леопарда жестокой судорогой так, что в какой-то момент ему показалось, что сердце, не выдержав, останавливается, а он умирает, этот оргазм потряс его до самой сердцевины всего его существа… он разделил жизнь парня на две половины — и вся последующая жизнь уже никогда не будет для него такой, как была прежде.       Тяжёлое, срывающееся дыхание заполняло комнату — музыка утолённой страсти, симфония исполнения давно затаённых желаний, восторг обладания.       Парни бессильно свалились рядом друг с другом, не расцепляя объятий, захлебываясь воздухом, наконец начавшим беспрепятственно поступать в стиснутые наслаждением глотки.       Сердца стучали так, что один слышал этот безумный топот стада мустангов, несущихся по прерии, в грудной клетке другого.       Тин, ужасно ослабевший после охватившего их безумия, осторожно выскользнул из любовника и трясущимися руками начал стягивать полный презерватив с мягчающего, теряющего свои грозные очертания ствола.       Кан со странной улыбкой следил за неуверенными движениями рук своего любовника, потом потянулся и прошептал, нежно глядя в опустошённое лицо рядом:       — Ай Тииин, может, сгоняем ещё кружочек?.. Это так офигительно!.. Как думаешь, крошка Тин?       Обалдевший, потерявший дар речи, Тин молча смотрел на лежащего рядом маленького монстра. Они оба были мокры от пота и спермы, вся постель была залита той же субстанцией, большинство подушек и одеяло валялись на полу, спихнутые в пылу борьбы. Тин открывал и закрывал рот, пытаясь что-то ответить, но умные слова внезапно покинули его опустевшую, бестолковую голову.       «О… МОЙ… БОГ…!» —       Надо как-то научить эту мартышку не быть столь откровенно бесстыжей…       Но как же он крут…       Тин понимал, что вляпался… вляпался по самое не хочу… но он так поглупел, что был несказанно счастлив этому обстоятельству…       

      

§§