Пробуждая нежность

      В комнате было темно, лишь на тумбочке подмигивал экран телефона, но Кацуки проснулся от сильного сушняка: в горле пересохло так, что вода ему уже начала сниться. Ближе к течке все омеги теряют аппетит, начинают испытывать жажду, а в первый день её начала у Кацуки обычно поднимается температура тела. С его причудой в этот период он становился особенно взрывоопасен, а потому проводить течку взаперти было не только самозащитой, но и возможностью обезопасить окружающих.       В первую свою течку он был дома на каникулах, поэтому особых проблем с этим не возникло. Не считая, конечно, испытываемых им мучений и нестерпимого желания альфы. Потом он просто брал больничный на пару дней, чтобы не посещать занятия, толку от него всё равно в это время никакого. Теперь же, у него имелся довольно неплохой план, как пережить эти дни с наименьшими потерями. Нужно было только достать сильнодействующее снотворное, потому что «чаем с ромашкой» течку не успокоить, а от блокаторов и вовсе мозги отключаются не хуже, чем у Каминари после использования причуды. В принципе, можно было бы обойтись и без них, но без альфы ему определённо будет хреново. Кацуки вспомнил, каково ему было в последний раз и окончательно решился на этот эксперимент. Если он будет спать, то всё пройдёт быстрее и спокойнее. И никакой альфа ему не нужен.       На часах было около трёх, когда он встал с кровати и нащупал на столе бутылку с водой. Сделав несколько крупных глотков, Кацуки облегчённо выдохнул, а внизу живота приятно заныло: в комнате всё ещё пахло альфой. Это сейчас ему приятно, но если организм не получит желаемого, то заведёт совсем другую шарманку. Тем не менее, воспоминание произошедшего накануне теперь его веселило, и он довольно хмыкнул, открывая окно и впуская в помещение свежий воздух. Да, Кацуки не любил, когда его недооценивали и порядком заебался ставить наглых альф на место, но он был весьма удивлён таким поведением мистера «мне плевать на всех, я слишком крут для всего этого дерьма». Не так уж и плевать, как оказалось, а этот его любимый контроль и вовсе со всех тормозов слетел. Если двумордый решил, что так просто доберётся до его задницы, то он явно не на того напал. Прохладный ветерок загулял по комнате, мятный аромат альфы постепенно исчезал, но медленно нарастающее возбуждение никуда не делось. Чёртов ублюдок и здесь ему свинью подложил.       Ночью в коридорах никого быть не должно, а без блокаторов ему скоро точно крышу снесёт, поэтому он вышел из комнаты и направился в медкабинет, хотя и шансов, что он открыт, было мало. Проходя мимо гостиной, Кацуки услышал чьи-то перешёптывания и, не удержавшись, заглянул через спинку дивана: на самом его краю лежал запыхавшийся Оджиро и нервно улыбался: — Доброе утро, Бакуго!       Надо быть полным идиотом, чтобы не понять, что здесь происходит, но обламывать этих двоих ему незачем, поэтому он просто оскалился и пошёл своей дорогой. И надо же, он всё ещё не помнит, как зовут эту невидимую омегу.       Как ни странно, из дверей медицинского кабинета струился свет, а Исцеляющая девочка вовсю копошилась в шкафах. Заметив парня, стоящего в дверях, она жестом попросила его выйти. Грёбаная очередь посреди ночи, вот же везёт ему сегодня. Прождав в коридоре ещё минут десять, он уже собирался уходить, когда из дверей вышел Деку. А ведь он даже не узнал его по запаху, обычно от задрота пахло чем-то травянистым и сладким, но это не точно. Кто ж к нему принюхиваться будет, в конце-то концов? Сейчас же от него пахло только спиртом. — О, Каччан, — он неловко улыбнулся и поправил низ футболки. — Опять поломался, чтоль? — Ага, — он отвёл глаза в сторону и занервничал.       Вот что-что, а врать задрот совсем не умеет и при этом ещё умудряется вечно что-то скрывать, выставляя его дураком. Но выяснять отношения сейчас настроения не было, и Кацуки зашёл в кабинет.

***

      Недавно Киришима поймал себя на мысли, что буквально места себе не находил, если был далеко от Бакуго. В прошлый раз, когда его не было рядом, Бакуго похитили, и теперь это неприятное чувство беспомощности сопровождало его постоянно. Ему теперь всегда необходимо знать, что с другом всё в порядке и желательно убедиться в этом лично. А сейчас, когда у омеги скоро течка, это чувство воздвигалось просто в куб, тем более, что он своими глазами видел, как на его омегу смотрят другие альфы. Да, именно на его омегу, потому что альфа внутри просто с цепи срывается от одной мысли, что он может быть с кем-то другим. И совершенно неважно, что Бакуго об этом ничего не знает, и что немеченый омега никому в принципе принадлежать не может. Он давно подумывает признаться уже в своих чувствах, рассказать всё, как есть, но ему мешает его неуверенность в себе. И речь ведь не о ком-нибудь, а о Бакуго. С ним всегда всё немного сложнее, особенно, если дело касается взаимоотношений.       Перед уроком Каминари и Ашидо вели какую-то воодушевлённую беседу. И пока Киришима пытался сообразить, что же с его другом сегодня не так, в класс вошла Урарака и, удивлённо взглянув на Каминари, подошла к нему и заговорщически шепнула на ухо: — Каминари, это что у тебя, ошейник от мечения? — Ага, — он смущённо улыбнулся. — Не думала, что такие ещё используют. — Используют, — вклинился Серо, — Омеги лёгкого поведения. — Эй! Попрошу без оскорблений, что за отсталые предрассудки? — Но ведь их носили ещё тогда, когда омегам реально угрожало быть помеченными случайным альфой, — продолжал Серо, — А теперь это законом запрещено, так что какой в этом смысл? — Ну, во-первых, от этого всё равно никто не застрахован, да и не всегда следует таким методом закреплять отношения. Я уже не говорю о том, что не все альфы столь законопослушны. Тем более, что доказать потом что-то весьма сложно. — Метка, поставленная без течки, держится от силы пару дней, подумаешь! — Ага, слова типичного альфы, — вставила Ашидо. — Эй, так у тебя течка скоро? — Серо удивлённо вскинул брови и тут же получил от Ашидо подзатыльник. — Чего прицепился-то, Ханта? — она сложила на груди руки, демонстрируя боевой настрой. — Да всё-всё, уже и спросить ничего нельзя. — Херня эти ваши ошейники, — вдруг подал голос Бакуго, — Если не можешь постоять даже за себя, какой из тебя герой? — Да, мы знаем, какой ты у нас недотрога, — ехидно ответил Каминари, — И Тодороки знает…       Бакуго вскочил с места и, скрипя зубами от злости, устремился к столу Каминари. Но Киришима вовремя загородил его собой, схватив Бакуго за плечи. — Бакуго, стой! За драку вам обоим влетит от Айзавы, — Киришима попытался улыбнуться, — Оно того не стоит.       В ответ Бакуго несколько раз рвано и злобно выдохнул, бросил гневный взгляд на съёжившегося Каминари и направился к своему месту. На этом разговор закончился, над присутствовавшими нависло неловкое молчание, а Киришима и сам был не прочь кое-кому врезать. Но Тодороки ещё не явился, и у него было время чуть поостыть. В конце концов, Тодороки ни в чём не виноват. Да и кого он обманывает? У него нет никакого права считать себя кем-то особенным для омеги. Он уже даже и не помнит, когда желание следовать за сильным и смелым другом перешло в желание лишний раз побыть рядом, невзначай прикоснуться, окутать хотя бы немного своим запахом — инстинктивная попытка стать ближе, но по сути бессмысленная и жалкая иллюзия обладания.       Занятия прошли как обычно, на перерыве Иида снова что-то причитал о заваленных тестах, призывая их готовиться к итоговым усерднее. И хоть тест он не завалил, но баллов набрал недостаточно для «лучшего геройского класса академии Юэй». А он что? Он ведь старается, да и с тех пор, как Бакуго лично взялся за его успеваемость, Киришима и правда стал лучше понимать материал. На этой мысли он обернулся и посмотрел на Бакуго: тот сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула, и выглядел на удивление умиротворённо, будто не замечал суматохи вокруг. Эйджиро невольно засмотрелся на это явление, что сродни восьмому чуду света, как перед глазами появилась чья-то ладонь. Серо помахал рукой вверх-вниз, а потом проследил за его взглядом и многозначительно приподнял брови, довольно улыбаясь во все зубы: — Знаешь, а я даже не удивлён.       Киришима хотел было уже начать оправдываться и всё отрицать, но что-то внутри щёлкнуло, и он просто вздохнул, смиренно на него взглянув: — Только прошу тебя, никому ни слова! — Конечно, можешь на меня положиться! — он снова посмотрел в сторону Бакуго, — М-да, ну, ты и влип, приятель. — О чём ты? — Ну, если сам факт того, что это Бакуго тебя не напрягает… то надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — он наклонился ближе и произнёс уже тише: — Вчера вечером Тодороки заходил к нему и, думаю, не просто так. — Что сделал Тодороки? — ну, это уже совсем ни в какие ворота не лезет. — А мне откуда знать? Зашёл к нему в комнату, закрыл за собой дверь. Мы своими глазами видели, спроси у Каминари, если уж мне не веришь. Или просто разуй глаза, мужик.       Серо кивнул головой в сторону, где за своей партой вполоборота сидел Тодороки, подперев щёку рукой и скучающим взглядом наблюдая то ли за Бакуго, то ли за Мидорией. Одна часть сознания Эйджиро пыталась убедить себя, что никакого подтекста в этом нет, а другая стучала в висках неприятной догадкой, сковывая грудную клетку противным чувством: словно у него из-под носа решили выкрасть самое дорогое.       Тренировка на выносливость выдалась напряжённой. Киришима всё никак не мог сосредоточиться и, как назло, Бакуго был далеко — увеличивал мощность своих взрывов в другой части арены. Обычно его присутствие помогало успокоиться, создавало вокруг какой-то даже уют и вселяло уверенность. Другие омеги на него так никогда не влияли, а всё потому что Бакуго не такой, как все. Наверное.       Наконец, когда они направились в общежитие, он смог облегчённо выдохнуть, догнав Бакуго на полпути и незаметно пытаясь выяснить, что же всё-таки произошло накануне. Посторонние запахи у течных омег пропадают быстрее из-за активной выработки своего, но он не был уверен, как на это влияют подавители и блокаторы. Во всяком случае, ничем подозрительным от него не пахло. Настроение у Бакуго было странное, он вроде и угрюм, как обычно, но в то же время был задумчив и даже казался спокойным. — Бакуго, я в прошлый раз у тебя тетрадь одну забыл, ты не находил? — Нет, нашёл бы — сказал. И, кстати, сегодня ты занимаешься с другими идиотами. — Что-то случилось? — он старался выглядеть ненавязчиво. — Нет, просто я занят, так что не лезь ко мне. — Окей, бро, как скажешь, — улыбка вышла натянутой, но кто бы это заметил?       Оставшуюся дорогу они шли молча, а ему бы столько всего следовало сказать. Всякий раз, когда он начинал думать о том, чтобы признаться, слова заплетались в узел от волнения и просто не могли никак слететь с языка.       Каминари и Серо завалились к нему в комнату уже через полчаса после возвращения и были удивлены, что вообще застали его на месте. — Разве ты не собирался к Бакуго идти? — спросил Каминари, падая рядом на кровать. — Нет, я подумал, что и сам неплохо могу позаниматься, — с улыбкой заверил Киришима. — Значит я был прав, у них всё серьёзно, — с этими словами Каминари многозначительно посмотрел на Серо.       Видимо, взгляд у Киришимы был чересчур вопрошающий, так что расположившийся на полу Серо решил пояснить: — Денки считает, что Бакуго с Тодороки, ну, как бы, вместе. Но у него, скорее всего, просто мозги опять переклинило, так что не обращай внимания. — Чего?! Ничего меня не клинило! Я такие вещи за версту чую, да ты и сам вчера всё видел: Тодороки ходит вечерами к Бакуго, а теперь уже и запрещает ему общаться с другими альфами. Оно и понятно, до метки-то ещё, видать, дело не дошло.       От этих умозаключений сводило желудок, но Киришима нашёл в себе силы возразить: — Просто у него сейчас течка, естественно, что он не хочет никого видеть. Они не могут быть вместе, — последнее он произнёс скорее для себя. — Ага, тебе к нему нельзя, а Тодороки можно. Хотя, такому красавчику кто угодно бы дал. А уж течку провести… — Да завались ты уже, Денки! — Серо бросил на него раздраженный взгляд и добавил: — То, что ты перед каждым встречным готов задницу выставлять, мы уже поняли.       После расставания эти двое вели себя подобным образом очень часто. Причём общаться они стали будто бы даже больше, чем раньше, но при этом постоянно ругались и ссорились. И Киришима по совету Ашидо старался в это не лезть, и сейчас тоже промолчал. А Каминари лишь надулся, отворачиваясь, и пробурчал под нос нечто похожее на «кто бы говорил».

***

      Жарко. В комнате было очень жарко, несмотря на открытое нараспашку окно. Ветра сегодня никакого — полный штиль. Действие очередной таблетки заканчивалось и температура у Кацуки тут же подскочила. Это уже четвёртая или пятая? Со счёта он сбился, а с каждой новой капсулой сознание затуманивалось всё сильнее. К тому же, бессонная ночь накануне давала о себе знать: на занятиях он даже успел подремать. А сейчас снова сна ни в одном глазу, да и как тут уснёшь, когда внутри всё просто скручивает от возбуждения. А ведь он собирался раздобыть транквилизаторов и тупо отоспаться. Какого хрена тогда он этого не сделал? Блять. Бакуго уже ничего не соображает и соображать не желает. В руке оказывается стакан, и он автоматом подносит его ко рту. Пусто. Бляяять. Сраные блокаторы должны быть где-то здесь. Пошарив рукой по столу, он обнаруживает лишь слегка обгрызенный карандаш. Какая сволочь грызёт его карандаши? За ним такой привычки никогда не водилось.       Сквозь мерзкий гул в ушах слышится стук в дверь. Ноги словно ватные, ручка двери приятно холодная. В лицо подул тёплый воздух, заполняя лёгкие сногсшибательным ароматом, от которого моментально сносит крышу. Перед ним стоит альфа — статный, сильный, красивый. Как же вовремя. На нём футболка, но это исправимо, и Кацуки невольно закусывает губу, продолжая пялиться на гостя как на долгожданный подарок. Альфа что-то говорит и улыбается просто ослепительно. Рука находит опору в дверном проёме, расстояние между ними заметно сокращается, и альфа снова что-то мило лепечет. Последние остатки разума улавливают лишь «я хотел», и рука сама тянется вперёд, хватая парня за футболку и вваливая в помещение. Тело под футболкой тоже кажется прохладным, а вблизи его запах слишком приятный, настолько, что Кацуки утыкается ему куда-то в шею и не может надышаться. Дышать вообще сейчас очень тяжело, но остановиться и вдохнуть полной грудью кажется непозволительной роскошью. Он облизывает собственные сухие губы и касается ими кожи — чувствует её вкус, и всё тело исходит мелкой дрожью. Сдавленный стон альфы дурманит, и когда тот обхватывает его сильными руками, прижимая к себе и зарываясь в светлые волосы, он снова теряет связь с реальностью. Сейчас уже ничего не имеет значения. И если этот альфа чего-то хочет, значит нужно ему это дать. Жизненно необходимо. Пряжка ремня, негромко звякнув, повисает на поясе, но руки резко и уверенно останавливают, хватая за запястья. Кацуки поднимает взгляд на альфу, чувствуя досаду. Что не так?! Он начинает злиться, пытается одёрнуть руки, но их держат крепко — ничего не выходит. В ход идут искры, затем мелкие взрывы, с каждым разом увеличивается их мощность, но альфа и не думает отпускать. — Бакуго, остановись, — он прижимает его запястья к своей груди, освобождая одну руку и мягко касается подбородка кончиками пальцев, — Кацуки, посмотри на меня.       У него красные глаза, полные нежности, и шрамик над правым глазом; на его губах трепетная неуловимая улыбка, и он больше ничего не говорит, но это и не нужно. Его ладонь касается щеки, и к ней хочется прильнуть, хочется ластиться и утонуть в этих объятьях. Его хватают на руки, словно маленького ребёнка и кладут на кровать, неужели хотят оставить? Омега в панике хватается за чужую одежду, не желая отпускать альфу ни на шаг, но бархатный голос снова заверяет: — Я никуда не уйду.       Внутри что-то мечется из стороны в сторону, скулит и воет, но пальцы в бессилии всё же разжимаются, отпуская его. Глаза следят за каждым движением альфы, но так ничего и не видят, кроме него. Ему подают стакан, таблетки, он выпивает всё быстро и снова хватается за чужую руку, притягивая и роняя альфу рядом с собой на кровать; обнимает рукой, а его обнимают в ответ и шепчут что-то тихо-тихо на ухо — не разобрать. На душе спокойно и хорошо, и он, кажется, счастлив. Ему хочется благодарить весь мир, но он слишком устал, его клонит в сон, так что он просто утыкается лбом в чужой тёплый бок, и с губ срывается тихое: — Киришимааа…