Пробуждая нежность

      После беседы с директором Незу у Кацуки взяли кучу анализов, заполнили с десяток анкет и карточек, и только после этого сделали инъекцию нового блокатора, так что до своей комнаты он добрался уже поздней ночью. Схватил со стола телефон и вышел на балкон, просматривая новые сообщения и пропущенные от матери звонки. «Вот же доставучая старуха», — подумал Кацуки, но всё же отписался ей, что всё в порядке. Не прошло и минуты, пока он стоял, всматриваясь в ночное небо, как в ответ пришло ещё одно гневное послание с указаниями немедленно ложиться в кровать. Здесь она, конечно, права, но ей об этом знать не обязательно, поэтому он набрал короткое: «без тебя разберусь», зашёл в комнату, разделся и лёг спать.       Собственная постель теперь пахла Киришимой, и это раздражало. Нет, он всегда знал, что вечно ошивающийся рядом одноклассник является альфой, но почему-то только сейчас до него начала доходить вся двусмысленность этой ситуации. И если хорошо подумать, Кацуки всегда лучше чувствовал себя в компании альф, чем омег, хотя компании вообще не для него, к этому стаду баранов из средней школы он себя причислять не желал.       Постепенно запах перестал ощущаться, что означало начало действия препарата, ну, или он просто-напросто привык. В любом случае, Кацуки облегчённо выдохнул, а последнее, о чем успел подумать прежде, чем его сморило, что идти на поводу у своей сущности, гормонов, феромонов и ещё какой чуши, он не собирается. Не в этой жизни, не в эту течку и не с этим альфой, будь он не ладен.       С моря дует промозглый ветер, на горизонте алеет закат, а босые ноги тонут в золотом песке. Холодно. Снег белыми хлопьями падает с пасмурного неба, снежинки кружатся перед носом, оседают на ладони, но отчего-то не тают.       Они — красивые, а он в одной футболке.       На руках активируется причуда, будто бы сама, маленькие искры играют в лучах заходящего солнца, снежинки разлетаются в стороны, исчезая где-то у самых ног. Ветер пронизывающий. Кажется, он промерз до самых костей, песок кругом покрывается инеем. Надо бы вернуться, накинуть хотя бы куртку. Но и шагу ступить нельзя. Ноги не двигаются. Они скованы то ли льдом, то ли вросли в этот проклятый твёрдый песок, словно в камень.       Солнце уже скрылось, догорая ярко-красной полосой между небом и беспокойными хмурыми волнами. Стало темно. Стало тихо. Лицо внезапно обдало жаром, и перед ним, как по волшебству, вспыхнул огромный костёр. Он завораживает, манит, согревает. Бледный пепел разлетается в стороны вместе с искрами и ложится на песок сверкающими звёздами. Под ногами млечный путь, а языки пламени лижут кончики пальцев протянутой руки. Горячо, но не больно.       Проснулся он от резкого звука, не то щелчка, не то хлопка, но в душной комнате больше не было никого. За окном уже светало, однако судя по часам до утра можно было вздремнуть ещё. Он подобрал скинутое на пол одеяло и благополучно проспал до самого звонка будильника.

***

      За завтраком к Кацуки за стол прямо напротив подсели Каминари с Киришимой, болтая без умолку о предстоящей поездке, о каком-то фильме и ещё обо всякой чепухе. — А я тебе говорю: у этого парня и в реале такая причуда, что никаких спецэффектов не нужно! Удобно, правда ведь? — тараторил Каминари, набивая рот едой, — А знаешь, у кого самая подходящая для кинофильмов причуда? — Дай угадаю, у тебя? — улыбнулся Киришима. — Если бы, моя причуда слишком мощная для такого. — О да, ещё бы. — А вот у Бакуго! — Каминари указал жестом на него, — Вот у Бакуго просто идеальная причуда для остросюжетных боевиков! Ты только представь, сколько денег они тратят на все эти масштабные взрывы, сколько уходит времени на подготовку взрывчатки, а причуда у Бакуго сама по себе очень эффектная! — Да, у Бакуго очень яркая причуда, — протянул Киришима. — Я вобще-то всё слышу, придурки, — вмешался Кацуки. — Да мы ничего плохого ведь не сказали, — удивился Каминари и тут же продолжил: — А ты не думал податься в большое кино? Тебя любое киношное агентство с руками оторвет, да и внешние данные на высоте, если, конечно, научишься делать лицо попроще… — Да нормальное у меня лицо! — взбесился Кацуки. — Ну, даже если так, то точно не в данный момент. Серьезно, мужик, тебе со своим адским «убью-всех-на-своем-пути» лицом только злодеев играть, — явно игнорируя реакцию собеседника, пышущего злобой, спокойно продолжал Каминари, — Точно! Из тебя выйдет реально крутой и опасный антагонист! Как ты там говорил? Король Взрывокиллер? Вот я бы на такое кино сходил! — Я тебе сейчас такое кино устрою! — он выставил вперёд руку и та заискрилась мелкими вспышками, — Никакие спецэффекты тебе потом не помогут. — Эй-эй, Бакуго! Да ладно тебе, уже и сказать ничего нельзя, — возмутился парень и обратился к Киришиме: — И как ты его только терпишь, Кири?       Тот в ответ лишь неловко улыбнулся, но ничего не сказал. Оставшееся время они сидели молча, пока Каминари не убежал мучать своей болтовней кого-то другого. — И как вчера прошло? Для чего тебя вызывали? — нарушил тишину Киришима, — Нас разогнали по комнатам прежде, чем ты вышел, а Мидория мне так ничего и не рассказал. — Блокаторов дали и всё, и не твоё это дело, так что не спрашивай больше, — он уже собрался уходить, как его остановили, ухватившись за руку чуть выше запястья. — Бакуго, постой, — Киришима выглядел взволнованным, что весьма настораживало, но не это сейчас беспокоило Бакуго, он попытался вспомнить, когда они начали нарушать личное пространство друг друга. И почему он раньше этого не замечал? — Чего тебе? — нетерпеливо бросил он, высвобождая руку из крепких пальцев. — Нам нужно поговорить.       «Нет, ну какого, спрашивается, хрена?» — Да не о чем здесь разговаривать! — неловкие ситуации определённо не для него, поэтому он просто раздраженно скривился, стараясь не смотреть другу в глаза. К другу, который внезапно оказался альфой. Чёрт, раньше всё было как-то проще. — Да, ты прав, я всё понимаю, просто я должен тебе кое-что сказать.       В воздухе повисла напряжённая пауза, по крайней мере, такой она казалась Кацуки, потому что он мысленно просил Киришиму закрыть уже свой зубастый рот и замолкнуть. Или может он просто загоняется? Мало ли что взбрело в эту красную голову, и это не обязательно должно быть связано с тем, что произошло накануне. В конце концов, это ведь Киришима, скажет опять какую-нибудь чушь и глупо улыбнётся. Ведь так? — Ты мне нравишься, — выпалил он на одном дыхании, а затем облегчённо выдохнул.       «Блять». — И уже давно, так что не думай, что это всё из-за вчерашнего и вообще, я правда серьёзно.       «Блять. Блять. Блять».       Кацуки молчал, изучая собственные руки, не поднимая глаз, и вероятно впервые не знал, что следует ответить. Что вообще на такое обычно отвечают? Кацуки не из тех людей, кому часто такое говорят, да что там, ему никогда никто не говорил ничего подобного. И такое положение вещей его более, чем устраивало. К нему, конечно, лезли всякие альфы, но никаких серьёзных намерений не выражали. Да даже если и выражали, ему всегда было на это насрать, а сейчас по неизвестной причине стало как-то не по себе. В голове было пусто, на душе хреново, и это откровенно раздражало. — Ты не обязан ничего отвечать, — снова нарушил затянувшееся молчание Киришима.       Кацуки удивлённо вытаращил на него глаза в немом вопросе, застрявшем в горле. Для чего тогда весь этот дурацкий разговор? Или придурок издевается?! Но тот вдруг засмеялся, громко и неестественно, стараясь скрыть собственное смущение, чем лишь привлёк к себе всеобщее внимание. — Ебаные шуточки у тебя, дерьмоволосый! — сердито прошипел Кацуки, вставая из-за стола и спешно сбегая подальше от всех этих откровений.       Киришима ещё долго смотрел ему вслед, подмечая, что даже походка у этого парня выглядит мужественно, улыбаясь скорее по привычке, и надеясь, что его глупые признания не испортят хотя бы их дружбу. Нет, он ничуть не жалел, что наконец, смог всё сказать, как есть, ведь ему порядком надоело скрывать свои чувства, и от этого действительно стало как-то легче. Однако не нужно быть гением, чтобы понять: Бакуго его чувства даром не сдались. По крайней мере сейчас.

***

      К десяти часам весь геройский курс собрался у ворот Юэй, ожидая учителей. Подготовка к экзамену на временную лицензию включала усиленные тренировки на местности, однако единственное, о чем им было известно наверняка, это о том, что вернутся они только вечером воскресенья.       Очкастый зануда воодушевлённо вёл инструктаж перед классом, а Кацуки слушал вполуха, стараясь не замечать красную макушку, маячущую неподалеку. Киришима вёл себя, как ни в чём не бывало, словно признаётся в чем-то таком постоянно, и Кацуки решительно не мог понять мотивов этого глупого и бессмысленного, по его мнению, поступка. Стоящий рядом с ними Каминари заговорщически шепнул что-то Киришиме на ухо, от чего тот разом заулыбался во весь рот, и Кацуки на мгновение допустил, что сказанное за завтраком вполне могло оказаться очередным розыгрышем этих идиотов. Проблема заключалась лишь в том, что он достаточно хорошо успел узнать этого парня, и Киришима Эйджиро не из тех людей, кто способен на такое. Кацуки закатил глаза, не в силах сдерживать досаду: какого вообще хрена он так заморачивается? Вот какого?       Небеса явно не собирались облегчать Кацуки жизнь ни на минуту, потому что только он покончил с размышлениями об утреннем разговоре с альфой, решив окончательно на это забить, как до ушей донеслось: «Мидория Изуку и Бакуго Кацуки». Взгляд автоматически выловил в толпе лохматое недоразумение, неловко улыбающееся ему в ответ, и только тогда он вспомнил о том, что их разбили по командам для какого-то задания. Сегодня явно не его день. Водрузив на свои плечи всю тяжесть бытия, он недовольно скривился, смиряясь с судьбой. Ладно, замечательно, прекрасно. Выходные обещают быть долгими, и он правда постарается никого не убить. Попытается. Наверное.       Вскоре подошли учителя, и студенты распределились по автобусам. Кацуки сел у окна, рядом расположился Киришима, однако трогаться с места водитель не спешил. Минут пять они сидели молча, салон полнился гулом голосов учащихся класса 1-А и дружного смеха, от шума которого возникало желание начать убивать. Киришиму так же надолго не хватило, и он завёл разговор: — Как думаешь, куда мы поедем? Я думаю, это снова будет какой-нибудь тренировочный центр. Может даже встретим каких-нибудь крутых про-героев. Было бы здорово, а? Бакуго! — он подергал его за плечо, и от этого Кацуки снова стало как-то не по себе, — Эй, Бакуго, ну ты чего? — Ничего, не трогай меня, — он начинал раздражаться, — Ты всю дорогу болтать будешь? — Если ты из-за того, что я сказал, то… — Слушай, ты оглох? Убери руки, говорю. И вообще, хватит за мной таскаться, достал уже! — Да я же просто… — Ага, знаю я ваши «просто». Здесь тебе ловить нечего, так что сделай милость, свали! — последнее явно было брошено на повышенных тонах, но он заметил это слишком поздно. В автобусе на мгновение повисла тишина, а Киришима резко встал с места и, улыбаясь, весело сказал: — Кто-то сегодня встал не с той ноги! — и удалился куда-то в конец салона. — А у Бакуго вообще когда-нибудь бывает «та» нога? — донеслось откуда-то сзади. — Я сейчас вам всем ноги поотрываю, захлопнитесь уже! — вскочил Кацуки, однако никто даже ухом не повёл, продолжая заниматься каждый своим делом.       Двери автобуса открылись, и внутрь вошёл чуть взлохмаченный Тодороки, держа в руке рюкзак и кофту. — Прошу прощения, что заставил ждать, — выглядел он немного сконфуженно и виновато. — В следующий раз уедем без опоздавших, — безразлично ответил Айзава. — Это моя вина, учитель! Больше подобного не повторится! — отвесил низкий поклон староста класса. — Угу, поехали уже. Путь неблизкий.       Справа в окне показались сначала ворота Юэй, потом они выехали на дорогу, и вскоре оживленные улицы сменились лесными пейзажами, кое-где мелькали небольшие дома, проносились деревья, и Кацуки постепенно начало клонить в сон. Он подпер подбородок ладонью, почти утыкаясь лбом в стекло, и только начал дремать, как слева кто-то громко чихнул, а на лежащую на подлокотнике кресла руку посыпались мелкие снежинки. Рядом с ним сидел Тодороки, прикрывая нос двумя ладонями, и когда Кацуки открыл рот для возмущений, тот чихнул ещё раз со смешным приглушённым звуком. В воздухе снова появились хлопья снега, а изо рта повалил едва заметный пар. Увидев его ошарашенный взгляд, Тодороки пришёл в себя и поспешил извиниться: — Прости, оно само так получается, я это не контролирую, — он протянул Кацуки белоснежный платок.       Тот молча взял его, вытирая влажную от растаявшего снега кожу и злобно выдыхая через нос, произнес: — Ну и мерзость, двумордый, мне тут только твоих соплей для полного счастья не хватало! — О, это не… — он запнулся, немного смутившись, — это просто причуда… У меня такое с детства. — Да мне плевать, — он вернул платок хозяину, — Главное, чтоб огнём не кашлял. — С этим проблем нет, — спокойно ответил Тодороки с серьёзным видом и положил платок в карман.       Сон как рукой сняло, глядеть в окно уже надоело, а ехать, по всей видимости, им ещё долго. Кацуки попытался принять более удобную позу и закинул ногу на ногу, уместив голень на колено. Достав телефон, он принялся искать в небольшой спортивной сумке наушники, но безрезультатно. Мысленно чертыхнувшись, он откинулся назад, недовольно пялясь прямо перед собой. Разговоры одноклассников почти сошли на нет, все устали, а половина из них наверняка благополучно уснула под мерное покачивание автобуса. Тишину разорвало гулкое бурчание чужого желудка, но в этот раз Кацуки почти не удивился и, повернувшись лицом к соседу, вопросительно вскинул бровь: — Ты серьёзно? Издеваешься что-ли? — Не успел позавтракать, — просто сказал Тодороки. — Как вообще можно было проспать?! Мы выехали в одиннадцатом часу! — У меня бессонница, — всё так же спокойно отвечал Тодороки, не глядя на собеседника.       Недовольно фыркнув, Кацуки замолк, но жуткие звуки умирающих китов снова повторились, и это уже было не смешно. — И угораздило же тебя сесть именно рядом со мной! Помучал бы своими фокусами кого-нибудь другого. — Больше свободных мест не было, — пожал плечами Тодороки, — А почему ты в этот раз один? — В смысле? — Обычно ты никогда не бываешь один. — Тебя ебёт? — Нет, но любопытно.       «Бесит», — заключил Кацуки, но вслух ничего не сказал. Краем глаза он видел, что Тодороки на него смотрит, будто хочет что-то спросить, но вместо этого в очередной раз урчит его живот. Кацуки злостно рыскает в сумке, выуживает протеиновый батончик и молча протягивает его Тодороки. — Ого, спасибо. — Сдохни.       Минут пять они молчат под хруст батончика, затем Тодороки всё же спрашивает: — Ты… тебя что-то беспокоит? — А? — Говорю, ты в последнее время сам не свой, что-то случилось? — Даже если и так, тебя это волновать не должно. — Как знать, — Тодороки покопошился в карманах и вытащил наушники, — Вот, возьми, мне пока не нужны.       Кацуки подозрительно посмотрел на него, ожидая подвоха, перевёл взгляд на протянутые наушники и, взвесив все за «за» и «против», взял их, коротко хмыкнув.       Оставшееся время он просто слушал музыку, глядя в окно, и где-то песен через десять плеча коснулось что-то холодное. Гребаный Тодороки срубился, посапывая словно младенец, а желание спихнуть его с себя на удивление оказалось не таким сильным, каким следовало бы. Он посмотрел на спящего, прислушиваясь к дыханию, но лицо его прикрывали красные волосы, и Кацуки осторожно приподнял их свободной рукой, открывая себе обзор. С этого ракурса было видно лишь неровный шрам, но менее невинным выражение лица от этого не стало. Удивительно, как отсутствие надменного взгляда меняет людей. В этот момент, Тодороки нахмурился, будто отзываясь на эти мысли, а Бакуго поймал себя на том, что размышляет о причинах плохого сна у этого ублюдка. И какое ему до этого дело? Чертыхнувшись отчего-то шёпотом, он устроился поудобнее, стараясь не шевелить плечом. Просто возвращать наушники пока не хотелось, вот и всё.