Пробуждая нежность

      Дорожка лунного света сияет, бликами играя на воде. Суетливые волны спешат забежать на берег, и огромная луна одиноко плещется в темноте.       С волос капает, ручейками стекая по телу, а песок липнет к ногам. К моей голой спине прижимается он, тёплый, почти горячий. А может, мне просто так кажется после купания в прохладной морской воде. Он кладёт руки мне на талию и шепчет на ухо какие-то глупости, выдыхая горячую нежность. Обжигает.       Целует в загривок, медленно, мучительно, до дрожи в коленях. Моё дыхание сбивается, и я невольно запрокидываю голову назад, позволяя чужим губам блуждать по чувствительной шее. И бесконечно растворять себя в ощущениях.       Ночь усыпана яркими звёздами, догорающими угольками, несказанными словами. Его руки сильные, уверенные, и я чувствую себя непривычно спокойно. Мягкие губы касаются щеки, и я тянусь за поцелуем, оборачиваясь. Мои ноги путаются, проваливаясь в песке. Мы чуть не падаем, а он улыбается, заключая меня в объятиях. И запах его, такой вкусный, что хочется прижаться к нему и закутаться, словно в плед.       Эта ночь пропитана им.       Я не успеваю опомниться, как уже пробую на вкус его солоноватые губы. Настойчивые и требовательные. Он прижимает меня к себе, и мне кажется, что от его пальцев на спине останутся следы.       Пусть останутся.       Он подхватывает меня за ноги и сажает на деревянный мостик, что возвышается над водной гладью. Проходится дорожкой поцелуев по груди, росчерком влажного языка задевая соски, и я слегка вздрагиваю, когда его рука касается напряженного члена сквозь влажную ткань.       Он целует меня вновь, придерживая за шею, и поглаживает мой пах слишком осторожно. И я почти злюсь от того, как издевается надо мной мой мучитель. Кусаю чужие губы, требую большего, а он лишь улыбается в поцелуй. Бессовестный.       Срываюсь, иду в наступление, притягивая к себе за бёдра. Чувствую, как упирается в живот его каменный стояк и не отказываю себе в удовольствии немного стянуть с него бельё и подразнить, сжимая твёрдый член у основания. Ухмыляюсь.       Спрыгиваю обратно на прохладный песок, чуть отталкивая его руками. И как же он чертовски хорош сейчас! Невозможно привлекательный.       Опускаюсь перед ним на колени, и в мыслях проносится: "Как вообще до такого дошло?" Но даже не думаю остановиться: перед лицом — требующий внимания член, и я касаюсь губами гладкой головки, мокро облизывая её языком. Подаюсь вперёд и вбираю горячую плоть наполовину. Медленно отстраняюсь и снова заглатываю. Теперь уже больше.       Сверху доносится протяжный стон, и его руки сжимают мои плечи. Мне приятно вбирать его полностью, до самого основания, широко раскрыв рот. Я готов мучить его ещё дольше, но альфа зарывается пальцами в мои волосы и грубо оттягивает голову назад. А я смотрю в эти глаза, что кажутся темнее, чем обычно, и продолжаю скалиться. Демонстративно слизываю с собственных губ слюну, и меня почти устраивает то, как его с этого ведёт. Почти, потому что этого недостаточно.       Мне хочется свести его с ума.       Поднимаюсь, обвиваю его шею руками и сразу впиваюсь в губы. Поцелуй глубокий и жадный — не люблю медлить. К чёрту бесконечные прелюдии. Я хочу его сейчас, здесь, где бы мы не были. Он прижимает меня к себе, снова валит на мостик и почти рычит от нетерпения, теряя над собой контроль. Цепляюсь за крепкие плечи и вижу, как альфа нависает надо мной. Взгляд голодный, немного дикий, и он такой настоящий в этот момент. Со мной.       Он стягивает с меня плавки, и я замечаю, что смазки столько, что она затекает под меня, неприятно прилипая к ягодицам. Его пальцы скользят по ним, поглаживая промежность, и мягко проникают внутрь. В попытке сдержаться кусаю свои губы, но пальцы во мне двигаются беспорядочно, торопливо, и я всё равно тихо постанываю от сладкой истомы. Хватаю его за шею, ищу хоть какую-то точку опоры, и наши взгляды встречаются, будто примагниченные. Он вынимает пальцы и медленно проводит ими по своим губам, не отводя глаз, а затем аккуратно вылизывает каждый. Он — воплощение предвкушения. Я сам весь словно искрящаяся похоть. Хочу его целиком и полностью. Нет. Хочу принадлежать ему безоговорочно.       Всецело.       Во мне тянущая недосказанность, внутри меня пустота, и сейчас мне почему-то кажется, что с ним я наконец-то завершенный. Притягиваю к себе и толкаюсь языком ему в губы, словно хочу это доказать. Сплетаю языки, ладони, ноги, словно говоря:       "Мы — одно целое". — Ты прекрасен, — вдруг доносится тихий шёпот. — Твою ж мать, хватит уже... аах! — слова теряются под шелест моря, когда его член толкается внутрь, растягивая стенки, заполняя меня собой. Входит до упора и останавливается. — Чего медлишь? — Ты... такой горячий. Мне так нравится в тебе, Кацуки.       Звук собственного имени отзывается разрядом по телу, произнесённый тоном, почти покровительственным и властным. Терпеть больше мочи нет, и я подаюсь вперёд, глубже насаживаясь на пульсирующий во мне член. Но альфа останавливает меня, прижав одной рукой бедро, а второй медленно оглаживая тело, от живота до груди, и аккуратно смыкая пальцы на плече у самой шеи. Он наклоняется и шепчет в самое ухо, целуя и прихватывая кожу губами: — Ты — мой, Кацуки. Мой омега.       И я рассыпаюсь в мелкую пыль.       Я млею, таю и умираю от горящего возбуждения, когда он выходит наполовину и резко вгоняет член снова. И сразу срывается на быстрый темп, не в силах больше что-либо контролировать. Руки больно сжимают плечо, впиваются пальцами в бёдра, а я одно сплошное натянутое удовольствие.       Обхватив его ногами, тяну ближе к себе. Заставляю прижаться всем телом. Мне нужно больше. Хочу его всего. — Черт... — срывается с моих губ, когда он проходится головкой члена именно там, касается точки внутри, скользит по ней. Ещё немного. Ну же! — Дааа...       Меня накрывает приятной волной, вырывая сдавленный стон, и я жмурюсь, содрогаясь всем телом. — Тебе хорошо?       Ну какого спрашивать об этом сейчас? Но я киваю головой, потому что мне действительно.... — ... х-хорошо-о...       Он ухмыляется довольно и касается ладонью моей щеки, проводит большим пальцем по распухшим от долгих поцелуев губам, и надавливает, проталкивая внутрь. А я послушно открываю рот, позволяя себе угодить ему. И вдруг понимаю, что это даже приятно — угождать.       Ему одному. — Какой ты сегодня покорный, — улыбается, словно лис, и заносит мои руки над головой, крепко удерживая запястья.       Затем прячет лицо в изгибе моей шеи, продолжая двигать бёдрами, и возбуждение захлестывает меня с новой силой. Прикрывая от удовольствия глаза, могу только дышать через раз, слишком ярко ощущая, как он скользит во мне. Снова и снова. Осторожно выходит почти до конца и резко вставляет на всю длину. Затем выдыхает куда-то под ухо: — Кацуки... ммх...       Я почти на грани, на самом краю, но внезапно мою шею опаляет рваное горячее дыхание, и что-то острое касается кожи. Нет, только не это. Только не её. Не сейчас.       Мысли путаются, мечутся в голове, словно птицы в клетке. Я не готов. Я забываю, как дышать, открываю рот, но слова вылетают, теряясь в дымке, и я не слышу своего голоса. — Скажи, — тянет альфа, смотря на меня из-под опущенных ресниц, — Просто попроси её.       Но я не могу ничего сказать, поэтому просто подаюсь вперёд, тянусь за поцелуем. А он отстраняется и сталью в голосе разрезает меня на части: — Скажи, что любишь меня, Кацуки...       Его лицо озаряют первые лучи солнца, но в глазах лишь холод. Он отходит на шаг назад, а я протягиваю руку, стараясь удержать его рядом. Но не могу ухватиться.       Оглядываюсь кругом и вижу, что стою по пояс в воде. Со всех сторон, ни конца, ни края, одна лишь вода. И чем дальше он отходит от меня, тем выше она поднимается. Меня охватывает паника. Срываясь с места, я бегу, буквально запрыгивая в его объятья. И сердце стучится бешено.       Чёрта с два я его отпущу.       Он целует меня в губы, а я отвечаю отчаянно и обнимаю его крепче, вцепившись мёртвой хваткой. Знаю, чувствую: он — единственное моё спасение. Без него я пропаду, утону, исчезну.       А потом он просто распадается в моих руках, рассеиваясь в воздухе, будто морская пена, словно, мать её, грёбаная русалочка.       Вода накрывает с головой, погружая в пучину волн, и мне больше нечем дышать.       Открываю глаза и вздрагиваю, подаваясь вперёд от резкого торможения и хватаясь за подлокотники кресла. Остановка. С облегчением понимаю, что это был всего лишь сон. Задремал по дороге, надо же... Приснится же такое! Нет, бывало, конечно, особенно в течку, но это уже перебор. Чёрт. И этот новый блокатор... Вроде пока действует. Выравниваю дыхание, закрывая глаза, и пытаюсь отвлечься. Резко вспоминаю, что я тут не один, и надеюсь, что двумордый всё ещё дрыхнет. — С тобой всё в порядке? — нет, не дрыхнет. Заинтересованно вглядывается, даже почти удивлённо.       И я начинаю лихорадочно прокручивать в голове, мог ли я что-то ляпнуть во сне. В конце концов, решаю, что это полный бред и непринуждённо отвечаю: — А с чего бы нет?! — Тогда, может, отпустишь мою руку?       Опускаю взгляд и вижу, что на подлокотнике расположилась его рука, холодная, сука, будто и неживая. Одергиваю свою, недовольно кривясь, и вскакиваю с места. В автобусе почти никого нет, наверное, остановка была ещё до парковки. Надо выйти на свежий воздух.       Небольшой придорожный магазинчик, солнце печёт. Встаю в тени, подальше от шумной толпы, из которой кто-то машет мне рукой.       Киришима. Конечно. Фыркаю и отворачиваюсь. Вот вообще сейчас не до него. — Как спалось? — орёт на всю улицу, подходя ближе.       А за ним хвостом тянутся два других идиота. Облепили со всех сторон. — Не стали тебя будить, — улыбнулся Серо, — Подумали, вдруг опять не с той ноги встанешь?       Бросаю на него гневный взгляд, но больше для виду, а он только лыбится во все зубы. А Каминари у него под боком стоит и тоже лыбится. И я думаю, как же этот ошейник на его шее смотрится нелепо. Да у него разве что на лбу не написано, что он спит и видит на себе метку этого альфы.       Спит, блять, и видит.       Осекаюсь на этой мысли. Охреневаю от себя самого. Просто пиздец. — Мы там в лавке сувенирной были, это метрах в ста отсюда. И Каминари накупил всяких безделушек, — продолжал пустую болтовню Киришима. — Всего один брелок! — возмутился Каминари, — Это для моей коллекции. — Ага, теперь у тебя целых два брелка, — произносит Серо, глядя на омегу почти с умилением.       Наверняка думает, что никто этого не замечает. — Вообще-то девять, я их просто с собой не взял. Да ты только глянь, какой он крутой! — он принялся совать эту железку в лицо Серо, чуть ли не вешаясь ему на шею.       Завязывается короткая потасовка, и Каминари, спотыкаясь на ровном месте, оказывается у Серо в объятиях. Виснет неловкая пауза, и я закатываю глаза, потому что охота заорать: "Да снимите вы уже номер!" — Айзава сказал, ехать ещё минут сорок, — меняет тему Киришима и протягивает мне бутылку воды.       Смотрю на воду и понимаю, что в горле действительно пересохло, и молча пью, делая большие глотки, пока Каминари сбегает в автобус, бросив напоследок очередную глупость. Возвращаю бутылку, и краем глаза вижу, как этот электроидиот чуть не переебывается на ступеньках — врезался в выходящего Тодороки. Двумордый спешно извиняется, оглядывается и почему-то останавливает взгляд на мне. Смотрит на нас, а потом отворачивается и идёт дальше.       Оставшееся время продолжаю подпирать стену, стою и слушаю болтовню, до которой мне дела, в принципе, нет. Но стоять в компании всё же лучше, чем одному, так что почему бы и да? Вскоре всех зовут в автобус, успеваю сходить в туалет и возвращаюсь на своё место. — Бакуго, ты не против, если я сяду с тобой? — спрашивает, переваливаясь через сиденье, Киришима. — Ага, а то Эйджиро меня уже достал, — ворчит рядом Серо, а сам косится куда-то в окна автобуса. — Да плевать, — пожимаю плечами и усаживаюсь поудобнее.       Киришима садится рядом, продолжая прерванный рассказ. Через пару минут подходит Тодороки и пялится на нас обоих по очереди. — Чего тебе? — не выдерживаю первым, ибо, ну, какого хуя? — Спасибо, выручил, — с серёзным видом протягивает мне шоколадный батончик.       Хватаю несчастную шоколадку, пока никто не увидел, и отворачиваюсь. Открытку бы ещё приложил, идиот. Сзади его зовёт, кажется, Серо, и он молча уходит. — За что это он? — удивляется Киришима. — Да херня. Хочешь? Вот, ешь, — даю батончик ему. — Спасибо, бро!       Автобус трогается, Киришима, наконец, замолкает, и какое-то время мы едем в тишине. Спать мне уже не хочется, выспался уже, блин. Чувствую себя как-то стрёмно и стараюсь об этом не думать. Потому что да, сон — это всего лишь сон.