Пробуждая нежность

      Слова вязкие, гулкие, словно сквозь толщу воды пробираются в подкорку, неразличимые и бессмысленные. Позволить? Омега и сам готов уже просить и умолять, сделать всё, что угодно, только бы удовлетворить эту зудящую потребность, что разъедает сознание и содрогает тело. Раз за разом, вдох за вдохом, что успевает делать в перерывах между поцелуями, он вбирает в лёгкие смутно знакомый мускусный аромат, но теперь к нему добавляется терпкий имбирь с гвоздикой и перцем. Шлейф пряный, сладкий и в то же время горчит остротой, будто ощущается на кончике языка жгучими огоньками-вспышками, распаляет, перехватывает дыхание, и омега забывает, где он сейчас, кто он в эту минуту, знает лишь одно — ему нужен этот альфа. Это что-то новое, странное, но такое необходимое, будто источник воды для сбившегося с пути странника.       Кацуки, кажется, в аду. Кругом безумное пламя, а он в нем горит. Такой же сумасшедший, идущий на поводу у животного начала, несущийся со всех ног к самому краю обрыва. Собственная кожа вот-вот расплавится от беспорядочных прикосновений, а ему всё мало, тело требует большего, предательски получая удовольствие от прохладных поцелуев на чувствительной шее, от бесконечных томных «Каччан» на полувыдохе, и возбуждение перехлестывает через край, когда налитый кровью член сжимают сквозь одежду чужие пальцы.       Перед глазами обрывки, бессвязные кадры какого-то несмешного кинофильма, во рту чужой язык, а в штанах мокро и липко и, кажется, чья-то ладонь. Кацуки закрывает глаза, чтобы не видеть собственные руки, жадно обнимающие ненавистного человека, не слышать свои пошлые стоны, но низ живота всё сильнее скручивает тугая спираль болезненного дикого желания. Неужели это и есть та самая пресловутая истинность, подчиняющая волю и отключающая здравый смысл? Как же отвратительно. Он бы уже давно наплевал бы на всё — гори оно синим пламенем — слишком приятна эта обжигающая близость тел, слишком мало одних лишь прикосновений, но жалкие остатки гордости яростно бьются в агонии, вопят, приказывая остановиться и бежать, бежать без оглядки от дурманящего запаха, от проклятого истинного и от самого себя.       Он пытается, как может, но не находит сил оттолкнуть от себя обезумевшего альфу. Ватные конечности не слушаются, пока он падает в пропасть безвольной куклой и ударяется лопатками о паркетную поверхность, тихо скуля то ли от свербящей боли в истекающей смазкой заднице, то ли от собственного перед этим альфой бессилия. Пальцы скользят между ягодиц, лишь задевая невыносимо ноющее отверстие. И как же бесит уже это растягивание процесса! Омега готов начать убивать и насаживаться уже на что, блять, угодно! Причём, прикончить сейчас хочется в первую очередь себя самого, а потом и этого чёртового придурка, не знающего, как пользоваться тем, что у него между ног. Руки сами притягивают его к себе, увлекая в очередной поцелуй, и омега дышит через нос, наслаждаясь им, его запахом, когда лицо вдруг резко обдает прохладой, и альфа отлетает прочь в сторону, ударяясь о стену.       Мороз забирается под одежду, а нервный холодок пробегает по спине, когда Кацуки видит перед собой Тодороки Шото. Только тогда он приходит в себя, стремительно начиная осознавать масштабы произошедшего, которое в уме иначе, чем «пиздец» назвать не получается. Спешно подтягивая чуть сползшие штаны, боже, до чего унизительно, Кацуки хочет отвести взгляд, потому что смотреть кому-то в глаза сейчас невыносимо стыдно. Только вот что-то странное в этом взгляде заставляет его всматриваться в разноцветные глаза дальше. Сейчас он готов увидеть в них всё, что угодно: осуждение, отвращение, презрение, ненависть, насмешку. Всё, что угодно, даже равнодушие и безразличие, но ничего подобного не находит.       Тодороки поджимает губы, не меняясь в лице, серьёзном и слегка измученном, и продолжает смотреть, будто чего-то ищет, чего-то ждет. А Кацуки ничего понять не может, ему кажется, что он упускает нечто важное, как вдруг Тодороки сглатывает и делает глубокий вдох, снимая на секунду маску хладнокровия. Боль. Кацуки видит в чужих глазах боль и, кажется, чувствует её горечь где-то под ребрами. А затем бессознательно, едва заметно, мотает головой из стороны в сторону. Но Тодороки этого хватает. Он выдыхает и хмурится, отходит на несколько шагов и, отворачиваясь, напряженно произносит: — Уходи. Быстро.       Приказной тон половинчатого выбешивает, как и всегда, задевая едва уцелевшее после всего самолюбие и разом наполняя Кацуки праведным гневом. В конце концов, теперь-то он в состоянии за себя постоять. Обязан. Но возразить не успевает — на Тодороки с диким рычанием набрасывается Деку, и оба кубарем летят в сторону.       Через мгновение перед ним вырастает ледовая стена, преграждая обзор и путь, и это явно сделано специально. Наглый ублюдок решил, что справится в одиночку! Кацуки выдыхает резко, скрипя от злости зубами, выставляет перед собой руки, чтобы проломить преграду, но на ладонях не вспыхивают даже искры. Что за херня?! Несколько секунд он просто пялится на свои руки, пока за стеной не раздается грохот и чей-то угрожающий рык. С силой сжав ладонь, Кацуки замахивается и бьет кулаком стену, теряя терпение. Осколки льда разлетаются в разные стороны, на месте удара остается вмятина, а на костяшках — кровавые ссадины. Придурки там скоро друг друга поубивают, потому что альфа в цикле сдерживаться не станет, а двумордый самонадеянно лезет на рожон в одиночку. Гребаный сын Старателя!       Мысль позвать кого-нибудь приходит внезапно, все-таки Кацуки на других полагаться не привык, но самому голыми руками ему даже добраться до них не удастся. Однако громкий протяжный вой, пробирающий до мурашек, заставляет слегка поежиться, а через секунду кусок ледяной стены проламывает ударной волной, отбрасывая Кацуки назад.       Откуда-то с лестницы доносятся голоса, но звон в ушах мешает сосредоточиться, голова раскалывается, а картинка перед глазами расфокусирована. Один лежит на полу, подмятый под себя вторым, что держит его одной рукой за горло, а другой замахивается для удара. Вдоль кулака и предплечья пробегают яркие красные полосы, но альфа медлит, наклоняется ближе, будто что-то говорит, а затем всё меркнет, и Кацуки проваливается в темноту.

***

      Лифт не работает, что странно, но не критично. Недолго думая, Эйджиро направляется к лестнице, чтобы спуститься на свой этаж. Они засиделись у Сэро, потому что тот выглядел подавленным, и Эйджиро пытался отвлечь его от гнетущих дум. Что между ними опять произошло, он тактично докапываться не стал, как и упоминать в разговоре Каминари, но оставить друга в таком расположении духа не мог.       Сбегая по ступеням вниз и размышляя о том, стоит ли заглянуть перед сном к Бакуго, всё-таки он сейчас наверняка не в настроении, Эйджиро решает, что стоит, как раз по этой самой причине. В конце концов, если бы не Бакуго, они с Каминари слились бы ещё на первом этапе экзамена. И хоть они уже благодарили его за это раза три, меньшее, что он мог сейчас сделать для друга, так это быть рядом. Сегодня Эйджиро уже оказывался рядом в нужный момент, когда закрыл его своим телом. Спина незамедлительно отзывается на воспоминание легким жжением в особенно глубокой царапине под лопаткой — пустяк. Собственная причуда оказалась как нельзя кстати, и они отделались легкими ушибами.       Звук глухого удара обрывает мысли, громыхнув где-то на первых этажах. Снова нападение?! Эйджиро устремляется вниз, хватаясь за перила, едва не слетая кубарем на последнем пролете. Кое-как удержав равновесие и оказавшись у дверей в общую гостиную, он прикладывается к ней плечом, но та поддается лишь на пару сантиметров, придавленная чем-то тяжелым с другой стороны. Он пытается разглядеть что-нибудь сквозь небольшую щель и замирает, пораженный. Не узнать волнующий запах течной омеги невозможно, дразнящий и опьяняющий, он словно заполняет собой всё. По телу пробегают мурашки, разрядом бегут по спине и рукам, отдаваясь в кончиках пальцев. Сердце пропускает удар. Бакуго. Там.       Альфа внутри него мгновенно приходит в буйство, рычит и ломится, порываясь разодрать металлическую дверь на кусочки, потому что омега там не один. Резкая, удушливая вонь — такая бывает во время гона, и не менее тяжелый дух второго — давящий и агрессивный. Секунды длятся вечность, а ненавистная дверь под гнетом укрепленного плеча дернулась лишь чуть-чуть. С каждым ожесточенным ударом он гонит от себя дурные мысли, что может не успеть и мотает головой, отчаянно продолжая штурм. — Киришима! — окликают его сзади, но оглядываться времени нет, дверь дёргается и, навалившись всем весом, ему, наконец, удаётся её открыть.       Глазам предстаёт жуткая картина: Бакуго лежит на полу среди груды льда, безвольно откинув голову, а глаза его закрыты. Эйджиро бросается к нему, падая на колени, и проверяет дыхание. Убедившись, что тот лишь потерял сознание, облегчённо выдыхает сам, осматривает тело на повреждения — на первый взгляд никаких, и он дрожащими руками приподнимает его за голову. Рядом происходит неразбериха, кажется, драку альф остановили, а пришедший вместе с ним Токоями теперь крутится вокруг них. Вопросы мечутся в голове, один хлеще другого, но он решает сначала отнести Бакуго к Исцеляющей девочке. Остальное потом.

***

      Через раз вдыхая воздух с тихим свистом, Шото пытается убрать чужую руку, сдавливающую горло. Замешкался на мгновение — позволил подобраться слишком близко. Острые когти впиваются в кожу вдоль шеи, мертвой хваткой удерживая неподвижно. Темные, жаждущие расправы зрачки, застланные пеленой безумия, и хищный кровожадный оскал. Шото ещё никогда не видел друга таким. — Не смей прикасаться к нему! — рычит в лицо. — Он — мой!       Замахнувшись, Мидория активирует причуду, и всё его тело искрится зелёными полосами. Шото рефлекторно блокирует удар предплечьем, откинув чужую руку в сторону и тут же удивляясь, что сила удара оказалась слабее, чем он ожидал. Не раздумывая, почему в последний момент Мидория передумал бить в полную мощь, Шото пускает в ход огонь, моментально воспламеняя всю левую сторону. Мидория вынужден отступить, он отпускает его и жмурится от яркого света и жара, едва не обжигаясь. Оседает на пол, упираясь руками, смотрит сначала растерянно, будто и сам ошеломлен не меньше. Пришёл, наконец, в себя? Не рискуя расслабиться раньше времени, Шото выжидает, готовясь в любой момент дать отпор. Пламя скачет по руке неровными всполохами, всё-таки эмоции усмирить до конца не удаётся, ведь Бакуго задело по его вине. Как он там?       Вероятно, Мидория думает о том же, потому что взгляд его становится грозным, когда он замечает лежащего без сознания омегу. Затем он смотрит на Шото и, кажется, тоже винит его. Мидория всё ещё настроен агрессивно, это ощущается ментально — тяжёлая аура альфы давит на плечи, заставляет напрячься всем телом в ожидании атаки. Он делает рывок, снова не используя причуду, и полагается лишь на когти и клыки. Бросается на Шото, готовый разодрать его, словно жертву, вклочья. Это вполне может оказаться уловкой, а Шото больше нельзя допускать оплошности, поэтому он выставляет руки перед собой и бьёт обеими причудами одновременно. Ударная волна отбрасывает Мидорию назад, впечатывая спиной в ледовую стену. Когда альфа лежит больше десятка секунд, не спеша подниматься, Шото устало выдыхает и падает на колени.       Кровь стучит в висках, адреналин не даёт успокоиться, и Шото на всякий случай проверяет, не горит ли он буквально, потому что адское пламя в его груди рвётся наружу. Он старается отвлечься и не думать о том, что произошло, но вместо этого лишь рвано дышит, пытаясь восстановить дыхание, и каждый раз, закрывая глаза, он отчётливо видит… Нет, это невыносимо! Шото готов выть волком от переполняющих его душу эмоций. Он порядком выдохся, но тело всё ещё отдаёт напряжением, реагируя на запах течной омеги неподалёку.       Откуда-то появляется Токоями, спрашивает о случившемся, но мгновенно смолкает, завидя Мидорию. Любой альфа в силах понять по одному лишь запаху, что случилось, потому Токоями больше вопросов не озвучивает, получив кивок от Шото на вопрос о его самочувствии. Несколько одноклассников тоже спустились на шум, и кругом творится полная суматоха. Бакуго уже пришёл в себя и теперь возмущенно орёт на сидящего рядом с ним Киришиму. Среди общего гомона до ушей доходит что-то о том, что он не гребаная принцесса. Киришима отвечает ему самой счастливой улыбкой и внезапно обнимает его, что есть мочи, стискивая в руках ошарашенного этим парня.       Едва остыв от драки, инстинкт побуждает готовиться к следующей, а еле угомонившаяся сущность альфы норовит впиться кому-нибудь в глотку когтями. Шото поднимается на ноги, чувствуя, как от гнева что-то в груди сжимается, а в жилах вскипает отравленная злобой и ревностью кровь. Он делает несколько шагов, готовясь к бою, полный решимости сравнять здесь всё с землёй, если понадобится. И затем встречается взглядом с Бакуго. Шото замирает на мгновение, внутри что-то мелко, но часто-часто взрывается. К этому он уже почти привык, и лишь один вопрос начинает сжирать его изнутри. Он не понимает. Он слишком зол, чтобы понять, почему. Почему он им это позволяет? Разве он такой? Будто с кем угодно, только не с ним. Эта мысль обжигает и достаточно больно, потому что дышать становится труднее, а ладони сильнее сжимаются в кулаки. Но Бакуго сводит брови к переносице и делает незамысловатый жест рукой, от которого внутри всё переворачивается. Он словно просит остановится. Просит, пригвоздив Шото на месте одним только взглядом. Бакуго встряхивает руки, освобождаясь от хватки красноволосого альфы, и громко требует от того «свалить».       Убедившись, что никто больше лапать омегу не собирается, Шото решает не лезть, но продолжает следить за каждым шагом Бакуго, пока перед глазами не предстаёт Айзава, одаривая его заспанным, но не менее суровым от этого, взглядом. — Я не буду сейчас спрашивать о том, что здесь произошло, — он косится на царящий в помещении бардак, — но тебе придётся за собой убрать. А наказание я назначу завтра. — Это моя вина, — слышится за его спиной голос Бакуго.       Айзава поворачивается к нему и вздыхает, касаясь ладонью лба и приподнимая волосы, спадающие на глаза: — Это я уже понял.       Бакуго кривится, но молчит, смотрит куда-то в стену, сунув руки в карманы штанов. Он, наверное, не в курсе, но на шее у него светится пара ярких красноречивых засосов, и Шото надеется, что никто не заметил, как вспыхнула на долю секунды его сжатая в кулак ладонь. Сосчитать, что ли, до десяти? — Как твоё… самочувствие? — спрашивает у омеги Айзава, и в его тоне явно слышен скрытый подтекст. — Я в порядке, — бурчит Бакуго сквозь зубы и нервно поджимает губы.       Айзава отвлекается на ребят, велит всем расходиться по комнатам, а затем поднимает на руки Мидорию, что всё ещё находится в отключке. Кивком подзывает Бакуго, и тот плетется за ним прочь из здания, так и не взглянув на Шото ни разу. Он остаётся один наедине со своими мыслями, а на предложение Ииды помочь отрицательно мотает головой. Хочется побыть одному.       Уборка труда не составляет, напротив, помогает отвлечься и успокоиться. Растопив весь лёд и испарив воду, Шото орудует шваброй и тряпкой, наводит порядок и пытается не думать. Ловит себя на том, что придумывает оправдания, ищет какое-то объяснение тому, чему случайно стал свидетелем. Но даже для течки это всё слишком странно, чтоб вот так, прямо здесь… Или это нормально? Разбираться бы ещё во всех этих омежьих штучках… Он слышал о подобных случаях, но сам никогда не сталкивался. Бытует мнение, что в таком случае между альфой и омегой должна быть хоть какая-то привязанность и доверие. Но Бакуго ведь ненавидит Деку. И это ещё мягко сказано. Или это всё же не так? Сомнения одолевают одно за другим, не желая укладываться в голове в единую картинку. Шото в замешательстве. Он не знает, как быть и что думать. Давится бушующей в нем ревностью, что по сути ничем не аргументирована, на которую он и права то никакого не имеет. И этот факт приводит в ярость больше всего, он даже спрашивать не вправе. Да и Бакуго, он уверен, ему не ответит. В лучшем случае, снова пошлет.       А Мидория? Имел ли Шото право вмешиваться не в своё дело? Мысль эта пробегает, навязчивая, взывая то ли к совести, то ли к чувству солидарности по отношению к товарищу. Но, положа руку на сердце, он вмешался бы ещё раз, ещё тысячу раз, не раздумывая.       Покончив с уборкой, Шото поднимается к себе, намереваясь лечь спать. Под «лечь спать» уже которую неделю подразумевается лечь и сверлить взглядом потолок, ворочась время от времени и ждать, пока все в общежитии заснут. Однако сейчас спокойно полежать у него точно не выйдет. Шото всё ещё на взводе, на душе скребут кошки, и ноги сами ведут его на балкон. Он смотрит вниз, слегка переваливаясь за перила. Слабый ветер треплет волосы, а в комнате этажом ниже не слышно ни шороха. Ему и сейчас немного стыдно, но лишь немного, потому что с тех пор, как он в последний раз пробирался в чужую спальню, прошло уже два дня. После того самого раза, когда он побывал в комнате Бакуго и был практически вышвырнут оттуда за собственную дерзость, Шото уже дважды успел проделать подобный трюк. Как вообще такое пришло ему в голову, и почему готов провернуть это снова, он старается не думать.       Вернувшись в спальню, он принимается измерять шагами комнату, но день выдался действительно выматыващим, если не катастрофическим. Начиная от провала на экзамене, нападения и заканчивая этой нелепой дракой. Шото валится на футон, ноги нещадно ноют, а ссадины и синяки болят едва ли не по всему телу. Сколько он так лежит, Шото не знает, почти проваливаясь в полудрему, как вдруг слышит в коридоре чью-то тяжелую поступь и вскакивает на ноги.       Дверь открывается резко, с хлопком ударяясь о стену, и Шото не верит своим глазам: перед ним стоит Бакуго. Он хмурится, смотрит как-то презрительно и проходит внутрь. Ставит на стол небольшой белый чемоданчик и садится на стул, складывая на груди руки. — Сядь. — Зачем ты… — Я сказал: сядь!       Шото раздумывает с полминуты, но очевидно, что смотрящие исподлобья глаза не примут отказа, и он садится на край футона, не зная, чего ожидать. Он смотрит на гостя, что оценивающе оглядывает его. А затем Бакуго произносит: — Какого хрена? — Что? — Ты оглох? Я спрашиваю: какого хрена ты творишь?!       Вопрос заставляет напрячься. Выводы, что следуют за ним, неутешительные. Бакуго серьезен и, как всегда, хмур. В его глазах… Шото не знает, что именно, но это определенно завораживает. Бакуго действительно красив, а отметины на его шее вблизи ещё сильнее бросаются в глаза. Шото делает глубокий вдох и начинает мысленно считать.       «Один». — Извини, но мне показалось, что…       Бакуго смотрит и ждет, но Шото не спешит продолжать. Что сказать? Мне показалось, что тебе нужна моя помощь? Бакуго Кацуки нужна помощь? Во-первых, не нужна. Во-вторых, от кого угодно, но только не от Тодороки Шото. Бакуго подается вперед и упирается локтями о колени. От него несет альфой, что немудрено. После такого-то…       Шото делает еще один вдох, и чужая вонь заполняет легкие.       «Два». — Что показалось? — повышает тон Бакуго и откидывается назад, не спуская с него допытывающего взгляда. — Не думаю, что тебе это интересно, — как можно более спокойно отвечает Шото, чтобы поскорее закрыть тему.       Бакуго хмыкает и, кажется, чуть ли не рычит от злости. Вскакивает резко и сжимает кулаки. Он сюда драться пришел? Шото совершенно ничего не понимает. Зачем он явился к нему?       За альфу своего вступаться?       Медленный вдох и протяжный выдох.       «Три». — Ладно. Не хочешь, не отвечай. Мне плевать, — его настроение внезапно меняется, и напряжение спадает. Бакуго хватает чемоданчик, как оказалось, аптечку, и вручает его со словами: — Просили передать. — О, спасибо, — удивляется Шото и понимает, что даже в зеркало не смотрелся ещё. Он принимается ощупывать пальцами саднящие на шее места, пока Бакуго, насупившись, молча за этим наблюдает. Ему ещё что-то нужно? Вопрос так и остаётся не озвученным. Шото шарит в аптечке, а потом всё же спрашивает, держа в руке бактерицидный пластырь: — А ты не мог бы… помочь с этим? — Ха! Я тебе в няньки не нанимался!       Ответ предсказуемый и очевидный, но Шото не может заставить себя не думать о том, что будь на его месте кое-кто другой, Бакуго не был бы столь категоричен. Вдох.       «Четыре».       Минуту спустя Бакуго не выдерживает. Он злобно выдыхает через нос и шипит: — Блять, бесишь! — садится рядом на футон, и со словами: — Дай сюда, придурок! — выхватывает из рук аптечку.       Он копается в ней, ищет что-то, и Шото пользуется возможностью безнаказанно на него смотреть. Выражение его лица сосредоточенное, а дыхание ровное и размеренное. Он поднимает глаза и оценивает фронт работ. Его взгляд цепляется за раны на шее и, кажется, плече, и он задумчиво кривит губы. Затем приступает к промыванию ссадины на подбородке. Шото даже не заметил ее, но сейчас она стала ощутимо щипаться, однако вида он не подает. Терпимо. — Идиот, — словно констатируя очевидное, Бакуго продолжает обрабатывать раны. Спускается ниже, водит холодной влагой по шее и переходит на плечо, оттягивая ворот рубашки. — Какого хрена ты полез в одного? — Всё в порядке, я в норме, — почти шёпотом проговаривает Шото и не может сдержать еле заметную улыбку. — Да плевать мне на тебя! — вновь ощетинивается и давит на рану чуть сильнее, — Просто не люблю быть кому-то обязанным. Сам бы справился. — О, — только и может выдохнуть Шото.       Действительно, зачем затевать драку, когда можно дать альфе то, что он хочет? Вдох. И ещё раз. Выдох.       «Пять». — Как он? — меняет тему Шото, потому что ладонь уже опасно нагрета. — А что с ним станется? Задрот сейчас явно целее, чем обычно. Так что не парься, — он принимается лепить пластыри, по одному, начиная с плеча. — А как ты? Тебя, кажется, здорово задело, — начинает Шото, но замечает, как начинает хмуриться от этих слов Бакуго, — Просто хотел извиниться. — Забей, — бросает он небрежно, пакуя аптечку обратно.       Нутро сжирают вопросы, тысяча вопросов. Они скребутся, мечутся в агонии, но вместо того, чтобы озвучить самый главный, боясь услышать на него ответ, он трусливо решает довольствоваться малым. — Зачем ты пришел?       Ведь он мог пойти к своему альфе, в конце концов. Хотя о чем это он. Бакуго уже был у него, наверняка того оставили в госпитале. Омеге просто не позволили остаться. С его альфой.       Сглотнуть ком, дышать глубже.       «Шесть».       Бакуго поднимает взгляд и некоторое время молчит, смотрит настороженно и, вероятно, решает, что ответить. И Шото терпеливо ждет, смотрит из-под челки упрямо, чувствуя, как волнение подбирается к горлу. Вдох. Выдох.       «Семь». — Я ведь уже сказал. Не люблю быть обязанным, — закатывает глаза Бакуго, — Меня это бесит. Поэтому я предлагаю сделку. Так сказать, услуга за услугу. — Все нормально, — спешит перебить его Шото. — Мне ничего не нужно.       «Кроме тебя». — Уверен? Потому что если мы с этим покончим, то сможем спокойно ненавидеть друг друга дальше. Снова станем врагами. — Соперниками, — автоматом поправляет его Шото, но Бакуго на это лишь хитро ухмыляется. — Ты мне не соперник, — скалится, довольный. В глазах азарт, а в голове, наверное, черти пляшут. Вот же… бес. — Ну, так что? Думаю, все честно. В любом случае, поблажек от меня не жди. А если вздумаешь меня в это дерьмо носом тыкать, я тебя голыми руками придушу, не сомневайся.       Последнее Шото даже успел представить. Но Бакуго явно имел ввиду совсем не это. Жаль. Он все еще сидит рядом, так близко, чтобы можно было начать забываться. Но слишком далеко, чтобы этого стало достаточно. И сделка с дьяволом уже не кажется такой уж бредовой. — Ладно. Ты пойдешь со мной на банкет. — Чего?! — кажется, Бакуго от неожиданности даже ругаться забывает. — Старатель давно заставляет сходить на званый ужин. Какое-то мероприятие, где будет куча профессиональных героев. Я не хотел идти, это скучно. Но будет полезно завести какие-нибудь связи. Тем более что с временной лицензией мы с тобой оба пролетели. К тому времени, как мы пересдадим экзамен, все лучшие места для стажировки уже будут заняты.       Пока он говорил, Бакуго лишь больше хмурился, но молчал. Пауза сильно затянулась, но Шото сейчас никуда не торопится. Он дает ему время свыкнуться, терпеливо ждет, потому что знает: Бакуго от собственных слов не откажется. Одна из причин, почему он так ему нравится. Лишь одна из сотен тысяч причин, о которых даже сам Шото, вероятно, не догадывается. Бакуго снова кривится, и этот спектр эмоций просто потрясающий. Уж в этой битве Шото одержит верх. — Идет, — отвечает нехотя и протягивает руку.       Она у него теплая, даже горячая. Так отпускать не хочется. Шото подается чуть вперед, сжимая ладонь чуть сильнее, чем нужно. Это они уже проходили. У Бакуго, вероятно, тоже «дежа вю», потому что он хмыкает дерзко и руку одергивает. Черт. Начинает охватывать паника. Он опять умудрился все испортить. Бакуго встает и направляется к выходу. Но он не может позволить ему уйти. Хочется сказать, попросить, умолять остаться еще немного. Но нельзя. Вдох. Выдох.       «Восемь». Не помогает. «Девять?»       Шото вскакивает и хватает его за руку, тянет назад и прижимает к себе, двумя руками обхватывает за талию. Тот сначала не догоняет, потом хочет вырваться, но как-то не убедительно, и возмущается: — Какого хрена, ублюдок?!       Но Шото уже ведёт. Он не отпустит. Ничего не отвечая, он лишь прижимает его к себе сильнее, тянется к его шее, чтобы разобрать среди удушающего запаха альфы сладкий аромат омеги. Проводит носом, вдыхая с упоением, прикрыв от удовольствия глаза, и даже голова начинает кружится. Он касается губами кожи, нежно, трепетно, невесомо, от чего Бакуго слегка вздрагивает в его руках, выдыхает резко, но ничего не говорит. Они замирают так на несколько секунд, что кажутся вечностью. И губы сами шепчут: — Кацуки…       Бакуго приходит в себя, отталкивая его, и спешно покидает комнату, хлопнув дверью, оставляя его одного. Бакуго уходит, но на губах остается улыбка, лёгкая улыбка просто от того, что он был рядом. Шото делает ещё один вдох, чтобы успокоить сердце.       «Десять».