Пробуждая нежность

      Узкий коридор недостаточно освещен, и Шото приходится идти практически наощупь. Он ступает медленно и осторожно в поисках чего-то важного, но лишь петляет без конца словно по лабиринту. Налево? Направо? Он не помнит дороги. Или, может, не знал никогда. На душе как-то неспокойно, дурное предчувствие заставляет его торопиться, быстрее перебирать ногами, но выхода нигде нет. Сколько это продолжается, он не знает. Наверное, целую вечность, пока впереди не мелькает чей-то знакомый силуэт, скрываясь за очередным поворотом. Вздохнув с облегчением, он пускается следом, переходя на бег, но нагнать его не в состоянии. Светловолосый затылок ускользает от него раз за разом, а дурное предчувствие стремительно перетекает в панику.       Кацуки…       На его пути вдруг появляется дверь. Он застывает перед ней, не решаясь войти, потому что чувствует: ему это не понравится.       Дверь, очевидно, считает иначе. Она приоткрывается сама, приглашая вовнутрь, но ему не удается сделать и шага — ноги наливаются свинцом.       И Шото просто стоит и смотрит.       В комнате приглушенный свет. На постели вальяжно сидит Кацуки и довольно улыбается куда-то в темноту. Шото хочет окликнуть его, обратить на себя внимание, но как бы он не старался, беспомощно раскрывая рот, из горла не удаётся издать и звука. Кацуки не видит его совсем. Он протягивает вперед руку, подзывая жестом к себе. Кого-то другого.       Из темноты появляется альфа, подходит к нему и впивается страстным поцелуем в губы, заваливая омегу на кровать и нависая сверху всем телом. Удобно устраивается между послушно расставленных ног, и Кацуки почти с любовью обнимает альфу в ответ.       Шото хочется закрыть глаза или просто сбежать подальше. Только бы не видеть. Но он не может.       К ним из той же темноты присоединяется ещё один альфа. Он располагается рядом, притягивает к себе Кацуки, и тот целуется с ними обоими поочерёдно.       Сразу с двумя.       Эти альфы не спеша снимают с него одежду, ласкают тело, оглаживая в четыре руки его грудь, живот, беспорядочно лапая его везде. Они трутся об него обнаженными телами и без конца сосутся, едва ли не вылизывая его рот мерзкими слюнявыми языками.       Воздуха катастрофически мало. Вздохов и стонов невыносимо много.       Удушающее отвращение подбирается к горлу, а он просто стоит и смотрит, как Кацуки тяжело дышит и тихонько скулит, когда один из них вгоняет в него член, насаживая на себя сверху, а второй, пристроившись сзади, впивается укусом в шею. Ставит метку, обозначая свои права.       Потому что Кацуки принадлежит кому-то другому. Потому что Кацуки не его.       Не-его-Кацуки запрокидывает голову, жмурясь от удовольствия, самозабвенно отдаваясь им обоим. Не-его-Кацуки приподнимается и резко опускается на член снова, а потом открывает глаза и смотрит прямо на него. На Шото. И продолжает двигаться. Продолжает издевательски ухмыляться.       Смотрит пронизывающим взглядом, как ни в чем не бывало. Словно не его сейчас трахают у Шото на глазах. А потом снова жмурится, кончая, и его громкий протяжный стон разрывает сердце на части.       Шото открывает глаза и резко поднимается на руках. Осознание, что это всего лишь дурной сон, позволяет облегченно выдохнуть, но пульс все ещё учащен, а в груди остается горький осадок.       За окном ещё темно, на часах раннее утро, но заснуть у него больше не выйдет. Поэтому он натягивает штаны, футболку и выходит на балкон. Надо проверить. Нет, ничего такого, конечно, он не думает. Просто для личного спокойствия.       Его немного потряхивает, он дышит через раз, отгоняя нелепые мысли и навязчивые картинки. Создает с помощью причуды ледяные выступы на наружной части балкона и ловко спускается по ним на этаж ниже. Бакуго никогда не закрывает эту дверь и спит достаточно крепко, как Шото успел уже выяснить несколько дней назад. Осторожно приоткрывая стеклянную дверцу и стараясь не шуметь, Шото прислушивается к мирному сопению. Убедившись, что хозяин комнаты спит, он заходит и уже привычно присаживается на пол рядом с кроватью.       Бакуго лежит на животе, лицом к окну, сунув руки под подушку, совершенно один, разумеется. А что ещё он ожидал здесь увидеть? Глупость какая.       Ему вмиг становится очень стыдно, что вообще допускает подобные мысли, даже во сне, потому что спящий Бакуго Кацуки больше походит на беззащитного ангела. Ну, или просто Шото уже начинает сходить с ума.       Он разглядывает его жадно, долго, будто не видел его буквально перед сном, и постепенно успокаивается. В комнате Бакуго всё пахнет им. Здесь одновременно и спокойно, словно он в кой-то веки дома, и одновременно так волнительно, что живот скручивает и пульс порой скачет.       Шото подается чуть ближе, вдыхая аромат, уже менее дурманящий, но всё такой же приятный. Возможно даже чересчур близко, потому что Бакуго вдруг хмурится сквозь сон, и Шото на секунду перестает дышать. Но спящий не открывает глаз, а на него вдруг накатывает новая волна самобичеваний на тему: «Господи, какого черта я творю» и оправданий в духе: «нет, это нисколечко не странно, я вовсе не маньяк».       Сквозь шторки начинают пробиваться первые солнечные лучи, поэтому он возвращается к себе тем же путем, все так же скрытно. Оказавшись у себя, Шото вдруг отчетливо осознает, что сидеть сложа руки он больше не сможет. Он наивно надеялся всё это время, что странное наваждение постепенно сойдёт на нет. Однако после вчерашнего… После всего, чему он стал невольным свидетелем, и что оголило столько эмоций, натянув их до предела… Но очевидно, что у Бакуго есть альфа. И этот альфа не кто иной, как его друг Мидория. Как же быть…

***

      Настроения с кем-то разговаривать не было никакого. Кацуки с утра весь на иголках, потому что с ним происходит определённо какое-то дерьмо. Мало того, что не успел он глаза продрать, ему почудился запах гребаного Тодороки, что в свете последних событий было по меньшей мере… странно и неловко. Так ещё и причуда, что вчера сбоила из-за течки, так и не пришла в норму. Она тупо не работала, что напрягало просто пиздец как. И это при том, что течка закончилась, как бы совсем. В этом он уверен на все сто. Так что тогда, черт возьми, не так?       На занятия этот задротский ублюдок так и не явился, а разговор с ним он прокрутил в голове уже раз пятьсот, и в этих мыслях говорили в основном только его кулаки и весьма красноречиво. Киришима весь день пытался с ним заговорить, но Кацуки лишь раздраженно молчал куда-то в себя, стреляя гневным взглядом в эту непробиваемую броню из позитива и заботливого беспокойства. И что-то подсказывало, что при следующей же возможности дерьмоволосый снова примется за своё.       Сущий Мик орет излишне громко, голова бурлит от злости и раздражения, и Кацуки считает минуты до конца этих мучений, чтобы можно было в конце концов свалить с урока и наведаться уже к Незу, Айзаве или кому там ещё, чтобы потребовать объяснений.       А когда до конца занятия остается от силы минут пять, с ним начинает происходить лютый пиздец. Потому что на несколько секунд, совсем на короткий промежуток времени, Кацуки успокаивается. Ни с того, ни с сего всё напряжение куда-то улетучивается, а настроение становится почти хорошим. Насколько вообще может считаться хорошим настроение, при котором мозг стремительно начинает осознавать причину подобной реакции организма.       Деку.       Чёртов Деку стоит сейчас за дверью, и Кацуки не знает, что его вымораживает больше: тот факт, что он чувствует его присутствие на расстоянии, или же испытываемое, почти фантомное, желание это самое расстояние сократить.       Еле досидев до звонка, Кацуки вылетает из кабинета, даже не дожидаясь на то разрешения. Как и предполагалось, Деку стоит в коридоре, подпирая собой стену, а завидев его, спешит спрятать загнанный взгляд, склонив взлохмаченную голову и неловко сунув руки в серого цвета толстовку, что явно ему велика. — Ты! — вкладывает всю свою ненависть в это короткое слово Кацуки, словно не может произнести больше ничего. Ненависть, жгучая, сковывающая тело и разум, тормозит все мысленные процессы, включая часть мозга, ответственную за их выражение. Однако невооруженным взглядом ясно, что задрот на интуитивном уровне чувствует эту ярость сполна. Чувствует и, более того, всем своим видом являет собой полное признание вины и искреннее сожаление о содеянном. Мелкое двуличное ничтожество!       Впрочем, он сам ничем не лучше. Так какого черта, Бакуго Кацуки? Сам ведь волком готов был выть, вешаясь на шею, как похотливая сука. Гримаса крайнего отвращения появляется на его лице при каждом ебучем воспоминании. Злость на самого себя резко разворачивает вектор потенциальной агрессии, а промелькнувшая мысль о том, что Деку может быть таким же заложником «ситуации», как аккуратно окрестил этот пиздец сам Кацуки, безжалостно пресекается на корню. Ладно. Возможно, вскрывать гнусный нарыв из стыда и самопрезрения сейчас не самая лучшая идея.       Деку позорно молчит, усиленно изучая собственные кроссовки, а затянувшаяся тишина прерывается заполнившими коридор студентами. Окей, обсуждать они ничего не будут. Вот и славно. Лучшее, что можно сделать сейчас — забыть всё, как страшный сон. Придурок, очевидно, считает так же. И сам только факт, что они понимают друг друга без слов, выбешивает еще больше.

***

      На экране телевизора включён новостной канал, звука нет, но Айзава временами поглядывает на сменяющиеся картинки. Девушка в кресле нервно сжимает тонкими пальцами край собственного платьица. Под опухшими от слез глазами чёрные подтеки туши, уже подсохшие и размытые, а судорожные всхлипы разрывают тишину уже гораздо реже. Айзава смиренно ждёт, пока она заговорит сама, всё-таки заставлять её повторять всё с самого начала было не самой гуманной идеей. Но выбора у него нет.       Они уже отозвали партию препаратов, ушедших сегодня с утра по нескольким геройским агентствам, когда стало известно, что партия не просто бракованная, она вообще имеет другой состав. Им стоило убедиться в сохранности ампул после вчерашнего нападения, но о секретном проекте никто знать не мог, а к лаборатории злоумышленники даже близко не подошли. Как оказалось, не просто подошли, а проникли внутрь под самым носом совершенно незаметно. Стало быть, всё это огненное шоу лишь отвлекающий маневр. — Я ведь уже рассказала всё, как есть, — начала девушка, сделав очередной глоток воды и, сжав стакан двумя руками, устроила его у себя на коленях. — Приходили только Миядзаки-сан и уборщица, но она в его кабинете никогда не убирает, если его нет, ведь он всегда запирает дверь и я… я просто не понимаю, что… Я правда ничего не трогала, я даже не входила в кабинет! Запасные ключи есть только у директора, но вчера его точно не было, я бы запомнила. — Миядзаки не вёл себя как-нибудь странно? Может, говорил что-то необычное? — Оу, — девушка замялась, неожиданно смутившись, — Да, он вёл себя… эм… не как обычно, да. — Например? — Ну, он отказался от кофе. Хотя обычно пьёт его чашками. Мне показалось это странным, но я всегда говорю ему, что это вредно для здоровья, как физического и умственного, так что… Эм, да, извините. — Что-то ещё? — он устало зажал переносицу пальцами. — Всё вроде бы… Разве что он слегка был не собран и… куда-то спешил, да, — она задумчиво замолчала, почти мечтательно. — Миядзаки не брал больничный. Дома эти несколько дней он также не появлялся, его супруга была уверена, что он уехал в командировку по срочному делу. Выходил на связь лишь один раз, сообщив, что всё хорошо, — Айзава дал собеседнице время осмыслить сказанное. — Так что мы имеем все основания полагать, что Миядзаки вступил в сговор с преступниками, и что именно он подменил ампулы вчера во время нападения. Мы тщательно изучили записи с камер видеонаблюдения — Миядзаки территорию академии не покидал. Он исчез в то же самое время, что и злоумышленники из так называемой Лиги злодеев. — Что… что Вы такое говорите? Миядзаки-сан ни за что бы… Как Вы можете… — недоумение и шок на девичьем лице вдруг сменилось праведным гневом. — Миядзаки-сан самый порядочный человек из всех, кого я знаю! Это не мог быть он!       Требовательный стук в дверь избавляет от необходимости спорить с девушкой, заставив ту вздрогнуть и притихнуть. — Кукути-сан, пожалуйста, если Вам что-то известно, или если Вы вспомните какие-то другие детали, незамедлительно сообщайте мне. А сейчас я вынужден попросить Вас не покидать пока территорию Юэй.       Поклонившись, Кукути выходит за дверь, и через несколько секунд в кабинет входит Бакуго. Не сказать, что он его не ждал, однако сегодня времени ни на что не хватает. Сегодня они безнадёжно опаздывают. Отстают на целый шаг, если не на два. А на экране продолжают мелькать немые картинки — очередной специальный выпуск новостей. — Слушаю, — начинает разговор Айзава, уже догадываясь, о чем пойдёт речь. — С вашими блоками какая-то хрень, — разваливается в кресле Бакуго, сохраняя серьёзный вид. — Твоя причуда? — Так Вы знаете?! И какого, спрашивается… — договорить он не успевает. Айзава включает звук и репортаж с места событий перебивает гневную тираду.       Девушка с микрофоном комментирует происходящее на оживленной улице. По всей видимости, очередной захват преступников, ничего примечательного. Леди Гора и Деревянный Камуи ведут преследование грабителей, один из которых пытается улететь — у него мощные крылья, вроде тех, что у летучих мышей. Однако почти держа его в руках, Леди Гора вдруг начинает уменьшаться до человеческого роста, упуская преступника в последний момент. Это утренний эпизод, самый первый, но следом идут ещё несколько случаев, когда ПРО теряют причуды прямо на заданиях, на глазах у десятков и сотен людей.       Бакуго смотрит молча, сначала с недоумением и шоком, затем снова хмурится на свой обычный манер. — И что всё это значит? — Нам мало что известно сейчас. Но очевидно одно — все, кто получил препарат после вчерашнего нападения каким-то образом лишились причуды. Об этом стало известно только утром, когда очнулся Мидория. Естественно, в первую очередь изучили состав принятого накануне препарата. Пока проводилась экспертиза, стали поступать звонки из геройских агентств, несколько эпизодов попало в СМИ. — Да как такое вообще возможно?! — Бакуго явно начинает выходить из себя. — Мы уже работаем над этой проблемой, — откидывается на спинку Айзава и мысленно проклинает судьбу, что именно его ребятам пришлось с этим столкнуться, но он все же продолжает с самым спокойным видом: — Формула препарата видоизменена, а связаться с главным ее создателем пока не удалось. Как только мы его найдем, он сможет все исправить, хотя скорее всего, препарат имеет временный эффект.       Бакуго на это лишь скептически хмыкает, нервно постукивая пальцами по подлокотнику кресла, а Айзава пытается припомнить, когда ему доводилось так нагло врать в последний раз. Занятие крайне неприятное, но паника на борту никому сейчас не поможет. — Короче, вы сами ничего толком не знаете, — констатирует Бакуго, наклояясь вперёд и скрещивая пальцы в замок.       Айзава устало выдыхает: крыть ему нечем, отрицать что-либо и кормить обещаниями не хочется совершенно. — От тренировок вы временно отстраняетесь «по состоянию здоровья», распространяться обо всём также не стоит, огласка может усугубить положение. Хотя учитывая, что творится в новостях… В общем, настоятельно рекомендую пока молчать.       Парень раздражённо выдыхает через ноздри, но больше ничего не произносит. И это пугает Айзаву даже больше, чем если бы тот принялся на него орать. Эмоции Бакуго обычно в себе не держит. Однако сейчас он просто бросает на него отрешенный взгляд и выходит за дверь. И как бы не хотелось сказать что-то обнадеживающее, к сожалению, Айзава такую роскошь себе позволить не может.

***

      Вернувшись к себе, Кацуки швыряет сумку на кровать и заваливается рядом, вымученно потирая лицо ладонью. Всё гораздо хуже, чем он мог предположить. Он протягивает наверх руку и некоторое время тупо разглядывает её со всех сторон, сжимая и разжимая пальцы. Это же временно, так? Они не могут оставить всё… как есть.       Вздыхая в очередной раз, он поворачивается на бок и прячет локтем лицо, чтобы укрыться от солнечного света. Он слишком устал, морально выжат, и черт знает сколько ещё предстоит ждать, пока всё образуется. Стараясь отогнать неприятные мысли, Кацуки не замечает сам, как начинает дремать.       Глухая вибрация телефона заставляет открыть глаза и нащупать устройство в недрах сумки. На экране отображается два пропущенных от мамы, куча сообщений в общем чате и одно от двумордого.       «Жду к 17 ч. Будь готов. Тодороки»       Пару секунд Кацуки пытается сообразить, что к чему, и куда нужно готовиться, а потом резко вспоминает, рывком сев на кровати. Он напрочь об этом забыл! Да и говорил ли Тодороки о том, что идти нужно будет сегодня? В любом случае, пойти на попятную уже не получится, да и развеяться сейчас не помешает.       Не спеша собравшись, Кацуки надевает чёрную рубашку и классического покроя чёрные брюки, оглядывая себя в зеркало. Собственно говоря, смотрится неплохо, так что он хватает лёгкую тёмную куртку, что точно завершит готический образ под настроение. Решая, что ждать смысла нет, Кацуки поднимается на этаж выше и застывает перед комнатой Тодороки, ловя флешбэки вчерашнего вечера о том, что заставило его так смутиться и позорно ретироваться. И что это на него нашло? Кацуки стоит так почти с минуту, гипнотизируя дверь, не решаясь войти, и, чёрт подери, всерьёз обдумывает мысль сбежать прямо сейчас. — Бакуго? — вдруг доносится со спины, и Кацуки дёргается от неожиданности, едва не подпрыгнув на месте. — А? — нервно выпаливает он, оборачиваясь, и не может отделаться от мысли, что его поймали с поличным. — Какими судьбами… здесь? — перед ним стоит бесшумно подкравшийся, словно чертов ниндзя, Серо, настороженно косясь на дверь. — Чего тебе? — Кацуки берет себя в руки, небрежно закидывая куртку за плечо, смеряет его взглядом как можно более яростным и, предупреждая дальнейшие расспросы, рявкает: — Иди куда шёл!       Серо делает жест рукой, мол, успокойся, и шагает дальше к себе, когда из комнаты так не вовремя высовывается Тодороки. — О, Бакуго. Ты зайдешь? Я быстро.       Серо на это как-то двусмысленно округляет глаза, но умудряется скрыться за дверью прежде, чем Кацуки успевает среагировать. Мысленно добавляя его в список «надрать при случае зад», он входит следом за Тодороки, что стоит посреди комнаты в белом костюме и возится с манжетами не менее белоснежной рубашки. — Чего ты копаешься? — злится Кацуки, стоя в дверях. — Запонки… одну минуту… — сосредоточенно шепчет двумордый и, прижимая из раза в раз края манжет свободной рукой, пытается пропихнуть двойную запонку на цепочке, но прогресса не наблюдается.       Всё ещё на взводе, нервничая от всего разом, Кацуки подходит ближе, бросив на спинку стула куртку, и дёргает его за рукав, отбирая запонки и, придерживая манжету одной рукой, продевает одну в отверстия. А затем, стараясь не замечать на себе пристальный взгляд, проделывает тоже самое со второй. — Спасибо, — сдавленно проговаривает Тодороки и, чуть помедлив, спрашивает: — А ты… пойдёшь в этом? — Ага, а что? — раздражается Кацуки, но всё равно поясняет: — Костюма всё равно нет, я по светским балам не шляюсь, знаешь ли. — Посмотрю что-нибудь у себя, — он открывает шкаф и пару раз выглядывает из-за двери, оценивая внешний вид, в котором сам Кацуки ничего плохого-то и не видит. — С чего ты взял, что я надену твои тряпки? — Вот, — вручает в руки чёрный пиджак, игнорируя его слова напрочь. — Чуть великоват, возможно, но, думаю, должно быть неплохо.       Наглый ублюдок, весь при параде, стоит и ждёт, пока Кацуки, что, добровольно это наденет? Черта с два. — Нахрена это вообще нужно? Мы так не договаривались, — старается сохранять спокойствие Кацуки, непонятно только для чего. — Мне-то всё равно, но в таком виде тебя могут не пустить. Дресс-код довольно строгий. Лучше перестраховаться, — поворачивается он к зеркалу, завязывая классический узел на однотонном чёрном галстуке.       Кацуки закатывает глаза и, гневно пыхтя и бормоча под нос проклятия, надевает пиджак. Рукава оказались чуть длиннее, поэтому он решает их просто подвернуть. Затем разводит руки в стороны и смотрит на половинчатую икону стиля взглядом «теперь доволен?!» Тот улыбается уголками губ, выуживает из гардероба белый галстук и тут же подходит вплотную. — Эй, а без этой удавки никак? — даже не надеясь отвертеться, на всякий случай сопротивляется Кацуки.       Красного цвета бровь слегка приподнимается, и Тодороки отрицательно вертит головой, набрасывая ему на шею эту адскую петлю, и Кацуки готов поклясться, что никогда ещё не видел ублюдка таким довольным. Он возится чрезвычайно долго, без конца поправляя и воротник, и узел, и его холодные, горячие пальцы то и дело раздражающе касаются чувствительной кожи. Наконец, покончив с этим, он снова улыбается, оглядывая результат: — Отлично. Пойдём, машина скоро будет, надо поторопиться.       У ворот их действительно ждёт авто, оба садятся на заднее сиденье, благо хоть двумордый не играет в джентельмена, спеша открыть дверь перед Бакуго, а спокойно усаживается с другой стороны. Едут они большую часть дороги молча. Кацуки смотрит в окно и внутренне бесится от того, что слегка нервничает. Всё-таки зря он подписался на это дерьмо. Машина едет плавно, фоном играет музыка, а пиджак с чужого плеча заставляет чувствовать себя не в своей тарелке, о чем он незамедлительно и крайне недовольно сообщает: — Из-за этого, — он цепляет пальцами полу пиджака, — от меня теперь несёт тобой! — Не думаю, костюм после химчистки, так что дело не в этом, — он подаётся чуть ближе, заглядывая в глаза, — А твой альфа не против того, что я тебя… ммм… ворую на вечер? — Какой нахер альфа? — не врубается сходу Кацуки. — А разве вы не… Просто вчера вы с Мидорией… И я в общем… — Блять, нет! — взрывается Кацуки. — Всё не так! Это не… Просто нет и всё! — он отворачивается, сверля глазами пейзаж за стеклом и сгорая от стыда, меняет тему: — Долго ещё?! — Почти приехали.       Теперь неловкость между ними становится осязаемой, двумордый больше ничего не говорит, и тишина вскоре наводит на некие мысли. — Зачем ты меня позвал? — поворачивается к нему Кацуки, желая увидеть реакцию, если эта ледышка вообще на такое способна. — Чтобы ты составил мне компанию, — пожимает плечами Тодороки и смотрит нечитаемым взглядом, — Это действительно скучное мероприятие.       Машина тормозит у здания гостиницы и прежде, чем выйти, Кацуки всё же решает прояснить: — Это не свидание, понял?