Пробуждая нежность

      Новостная лента в телефоне пестрит громкими заголовками. Всё складывается как нельзя лучше. Шигараки и не надеялся на такую удачу. Подумать только! Эти самонадеянные лицемеры уже вовсю наладили поставки в различные агентства. Впрочем, ничего удивительного. Созданный ими препарат ничто иное как очередной востребованный товар, пользующийся спросом. И сколько бы речей не толкали они о всеобщем благе и спасении невинных, героев интересует лишь слава и деньги. Жадность рано или поздно погубит их всех. Только вот Шигараки не намерен сидеть сложа руки и ждать, когда это произойдёт.       Под потолком прерывисто мерцает лампа, роняя последний тусклый свет, что вскоре меркнет. В комнате остаётся освещенным лишь один уголок, в котором за огромным рабочим столом, среди пробирок и колб, неустанно трудится на благо общества доктор наверняка каких-то заумных наук, Хидэки Миядзаки. — Ты никогда не хотел стать кем-то большим, чем ты есть сейчас? — задумчиво проговаривает Шигараки будто бы в темноту.       Тишина повисает в воздухе, нарушаемая звуками протекающей через трубку жидкости. Миядзаки не отвечает и изредка водит по воздуху пальцами, используя свою причуду управления водой. — Человек на восемьдесят процентов состоит из воды, — продолжает Шигараки, обращая взор на собеседника. — Какие возможности открывает для нас природа! Не поверю, что ты об этом не думал. — С точки зрения этики и морали, это неприемлемо, — вдруг подаёт голос Миядзаки. — Но ты ведь допускал подобную мысль, не так ли? — его хищную улыбку, пожалуй, можно ощутить даже через интонацию. — Делать всё, что угодно, имея такую власть над другими. Просто потому, что можешь. Насколько это заманчиво звучит, а? Признайся, Миядзаки, я никому не скажу. Даю слово. — Думать и делать — это совершенно разные вещи, — спокойно отвечает доктор. Во время работы он гораздо более сосредоточен, а может и вовсе уже привык к такой компании. — На самом деле, мои способности не настолько интересны, как кажется. Причуда сама по себе выражена слабо, в моём поколении это не редкость, я могу контролировать лишь небольшое количество воды. К тому же, чем больше в ней примесей, тем это делать сложнее. И хоть я могу чувствовать воду поблизости, для контроля над ней мне всё же необходим зрительный контакт. Так что да, я об этом думал. Но повторюсь: сугубо научный интерес.       Шигараки некоторое время раздумывает, откидывая голову назад и медленно почесывает шею. Ему просто скучно, а дискуссия с новым знакомым скрашивает ожидание как нельзя лучше, поэтому он продолжает: — Но согласись, любое действие начинается с мысли. И прежде чем сделать что-то, что угодно, неважно хорошее или плохое, у человека в голове появляется мысль: одна, вторая, третья, одна за другой. Они нетерпеливо роятся, подкинутые извне или рождённые внутри головы. Не имеет значения, свои или чужие. И вот уже перед нами идея. Яркая и завораживающая. И если она достаточно крепко засядет внутри, подчинит себе разум, то человек вскоре свыкнется с самыми дикими своими желаниями. И останется лишь перейти Рубикон, черту, после которой уже ничего не исправить. После которой чья-то случайная мысль превращается в неоспоримый факт. Мне очень нравится это слово, очень точное: «злоумышленник». Но ведь никто не знает, был ли умысел изначально злым. Многое зло в мире совершается во благо. — И это и есть то, что вы делаете? — задаёт вопрос Миядзаки, отвлекаясь от работы, и решительно смотрит прямо на Шигараки. — То, что делаете вы? Считаете, что это во благо?       Прерывистое хихиканье вспарывает полумрак помещения. Какой же забавный этот человек. Шигараки смеётся, задыхаясь и делая передышки, чтобы вдохнуть воздуха. И успокоившись, говорит: — Я делаю только то, что хочу. Просто потому что могу. Понятия не имею, зло это или добро, но это лишь стремление сделать всё таким, каким это вижу я. Исполнить волю учителя, построить мир, который будет лучше, чем это жалкое подобие с его продажными устоями…       Очередной монолог прерывается появившимися из ниоткуда гостями. Курогири привёл с собой дрожащую, словно осиновый лист, миловидную репортершу-омегу и оператора, вцепившегося в свою камеру как в спасательный круг. — О, добро пожаловать, — оживляется Шигараки, — Готовы поработать? — Я не успел обсудить с ними все нюансы, — отвечает Курогири и достаёт из жилетки карманные часы, сверяя время. — Не страшно. Будете делать свою работу. Шоу начинается.

***

      Если бы Кацуки знал, когда и где всё выйдет из-под контроля. Не то, чтобы у него был на этот счёт какой-то план. И не то, чтобы где-то глубоко внутри он не предчувствовал, что с этим ублюдком не то, что куда-то идти, связываться вообще никогда не следовало. Потому что дерьмо в жизни Кацуки началось задолго до этого дня. Да, именно так. Дерьмо. Потому что в это можно было только вляпаться. Причем по самые уши. Всерьез и надолго. Но Кацуки Бакуго не был бы собой, если бы не клал на все эти беспокойные звоночки, что подкидывала ему собственная интуиция. Кацуки слишком крут, чтобы допустить хотя бы на секунду, что ничто человеческое ему не чуждо. Он будет отрицать, что вляпался в это самое дерьмо, до последнего, пока этот факт не загонит его в угол. И даже тогда наверняка попробует дать отпор.       На свидание это действительно не похоже. Просторное светлое фойе набито людьми, большая часть из которых журналисты с объективами и микрофонами. Некоторые из присутствующих Кацуки известны — профессиональные герои. Однако много и незнакомцев, о роде их занятий можно только догадываться. Вспышки фотокамер слепят глаза, и Кацуки невольно прикрывается от них рукой. У входа в зал Тодороки демонстрирует пригласительный, и их тут же пропускают вперёд по достаточно узкому проходу, больше похожему на длинный коридор. Они ступают рядом, вслед за пожилой парой, что едва переставляет ноги. Откуда-то доносится тихая фоновая музыка, а негромкие светские разговоры неспешно поднимаются к потолку и сливаются в единый неразборчивый гул. Не успевает Кацуки заскучать, как позади вдруг слышатся чьи-то выкрики — на входе какая-то заминка. Он оборачивается, пытаясь разглядеть, в чем же проблема, и не успевает среагировать, когда его отталкивают: какие-то амбалы в строгих чёрных костюмах, все на одно лицо, расчищают себе дорогу, выныривая буквально из стен. — Ты в порядке? — серьезно спрашивает Тодороки, хватая его за руку.       Бакуго уже собирается возмутиться, что с ним, блять, всегда всё в порядке, как кто-то снова толкает Тодороки в спину, и тому приходится упереться свободной рукой о стену, чтобы не навалиться на него всем телом.       У двумордого ресницы разного цвета. Кацуки раньше вообще об этом не задумывался, но и ресницы, и брови, и этот взгляд из-под красно-белой чёлки — он весь в буквальном смысле половинчатый. Тёмные зрачки вблизи будто бы выглядят больше, оттеняя тускло-серую радужку глаза и играя бликами в ярко-бирюзовой. Оба так и стоят несколько секунд, тупо пялясь друг на друга, пока чужой взгляд не опускается чуть ниже, прямо на губы, а потом тут же возвращается назад, к глазам, и нагло изучает дальше.       В горле резко пересыхает, тело бросает в жар, и Кацуки сглатывает, стараясь дышать как можно более ровно. Подавать виду он не намерен, но и сдаваться и сбегать на этот раз тоже. Может быть, любопытство. Может, ещё что-то, но чувство «дежа вю» сейчас чересчур отчётливо, а этот ублюдок слишком близко.       Вокруг суматоха, но вроде бы ничего серьёзного, кто-то из персонала успокаивает гостей, а Кацуки как-то не до этого всего, потому что тёплые пальцы плавно проводят по внутренней стороне его ладони, перемещаясь с запястья на кисть, слегка оглаживая его собственные, прежде чем небрежно отпустить вовсе. — А ведь можешь смотреть в эти… эм… «гребаные глаза», да? — цитирует его же слова Тодороки, и на тонких губах мелькает легкая, едва заметная усмешка.       Кацуки бы поставить эту самодовольную рожу на место, но сердце всё бьется, слишком, мать его, быстро.       Всего пару дней назад, в лагере, когда Кацуки имел глупость явиться к нему на порог, ублюдок чуть ли не силой затащил его к себе в комнату, устраивая нелепый и странный по своей сути допрос. Тогда смутиться пришлось Кацуки, но сейчас Тодороки сам отводит взгляд в сторону и суёт руку в карман, приподнимая край пиджака.       Кацуки вспомнил о них только вечером и зачем-то решил вернуть. Он стоял перед комнатой Тодороки и Деку, нетерпеливо постукивая пальцами о дверной косяк. К слову, Деку здесь сейчас быть не должно, оно и к лучшему. Незачем лишний раз светиться. Почему происходящее казалось Кацуки чем-то противозаконным, он размышлять не хотел, но чем скорее с этим покончить, тем лучше. — Бакуго? — удивляется двумордый, распахнув дверь. — Вот, — Кацуки протягивает свернутые наушники, — забыл отдать днём. — Мог бы оставить их себе. — Ха! Мне от тебя ничего не нужно! — Нет, я не это имел в виду. Просто если ты забыл свои, мне не жалко поделиться. — Да возьми их уже, пока нас никто не увидел! — А что в этом такого? — подается вперед Тодороки, с толикой удивления заглядывая в глаза. — Ничего! Просто возьми, — Кацуки впечатывает вещицу ему в грудь и разворачивается, готовясь уйти, но Тодороки резко тянет его за руку в комнату, закрывая за собой дверь. Прижимает к стене, все еще сжимая запястье.       Кацуки дергается, но он слишком ошарашен, а мысли подкидывают картинки из сегодняшнего сна, и это заставляет чувствовать себя неловко. Неловко Кацуки чувствовать себя не привык. И это сбивает с толку. Так, что он старается не смотреть на Тодороки. Тот, разумеется, это сразу замечает и снова спрашивает: — Что в этом такого? — В чем, черт возьми?! — В том, чтобы посмотреть мне сейчас в глаза, например. — Да я, блять, в гробу видал твои гребаные глаза!       Кацуки отталкивает Тодороки от себя, даже позабыв врезать тому за наглость. Вылетает из комнаты пулей, подальше от него, от этих мыслей, но не может перестать думать, как приятно холодит кожу его рука. — Ну, а что в этом такого? — пробует парировать Кацуки, отвечая его же вопросом на вопрос и не желая признавать, что с каждым разом попытки самообмана выглядят всё более нелепыми. — Ничего, — уголком губ улыбается двумордый и отходит, наконец, на шаг назад, вновь делая расстояние между ними приличным. — Кажется, всё в порядке, просто журналисты пытались прорваться. Пойдём.       Первую часть вечера Тодороки со всеми здоровается, перекидываясь с каждым парой дежурных фраз. Ведёт себя сдержанно вежливо, чем смахивает на прохаживающихся туда-сюда официантов. Кацуки на это лишь мысленно хмыкает, а когда ему наскучивает пустая болтовня и прочие реверансы, проходит вглубь, оставляя Тодороки дальше любезничать со сливками общества. Он занимает свободное место за небольшим круглым столиком чуть поодаль от главной сцены и отпивает воды из стакана, пользуясь моментом, чтобы привести в порядок мысли и перевести дух. Ему почти удается расслабиться и убедить себя в том, что ситуация, в которой он прямо сейчас оказался, не представляет никакой угрозы. Да и нет никакой «ситуации». Вообще ничего нет и быть не может, а поглядывает он в сторону Тодороки просто так, и его совершенно не волнует, что это за омега, с которой тот точит лясы вот уже минут десять.       Вскоре основное освещение гаснет, оставляя приглушенный свет, а прожекторы направляются на сцену. Под всеобщие аплодисменты к микрофону выходит высокий мужчина и толкает приветственную речь. А рядом с Кацуки за стол усаживается какой-то парень, благоухающий цитрусами темноволосый альфа. — Кажется, здесь свободно? — откровенно заигрывает, приторно улыбаясь, жестом указывает в сторону второго, стоящего позади «самца», — Можем мы с моим другом присесть рядом? — Нет, — отрезает Кацуки и недовольно кривится. — Мы просто хотим составить компанию… — продолжает альфа и кладет руку на спинку чужого стула, пытаясь приобнять Кацуки за плечи.       И Кацуки вспыхивает мгновенно. Вскидывает руку, чтобы зарядить уебку в лицо предупредительным взрывом, но в полумраке помещения не мелькает даже искра. Гребаная причуда снова не срабатывает, и это выбешивает еще больше. Гневно рыча, он медленно встает, резко упираясь руками о стол, но звука дребезжащей посуды под бурные овации гостей никто не замечает. Кацуки уже готовится схватить урода за ворот и хорошенько врезать, когда на его плечо ложится чья-то ладонь. — Бакуго, — знакомый голос спокоен, но нотки тревоги Кацуки ощущает, даже не глядя ему в глаза — хватка крепкая, — Я всего лишь задержался на пару минут, а ты… уже познакомился с кем-то? — О, вовсе нет, мы уже уходим, — капитулирует недопикапер, кажется, радуясь, что легко отделался. — Черт! — цедит сквозь зубы Кацуки, дергает плечом, скидывая ладонь, и садится на место. — Надеюсь, они не сильно докучали тебе? — искренне переживает Тодороки, опускаясь на стул рядом, и Кацуки хочется, чтобы он засунул свое беспокойство куда-нибудь в задницу.       На столе очень кстати обнаруживается шампанское, и Кацуки без раздумий опрокидывает в себя бокал, а потом зачем-то отвечает на тупой вопрос не менее тупо: — Да нет, что ты, отличные ребята! — Серьезно? — аккуратно уточняет Тодороки, и, судя по взгляду, понятия не имеет, что такое сарказм. — Ага, — нарочито серьезно продолжает издеваться Кацуки. — Почему бы не скрасить прекрасный вечер хорошей компанией? — И ты бы… С ними? — слегка теряется Тодороки, всё ещё стараясь сохранять невозмутимость. — Ага, — врёт напролом, мысленно делая ставку, когда же до придурка наконец-то дойдёт, и добивает для пущего эффекта: — Сразу с двумя!       Кажется, это уже перебор, потому что Тодороки от этих слов чуть не давится, и ему приходится откашляться. Затем выпрямляется и сдавленно как-то пытается улыбнуться, но ни слова не произносит. — В следующий раз обзаведусь табличкой. — Табличкой? — Ага, с неоновой надписью, — Кацуки не может сдержать улыбку и неожиданно для себя обнаруживает, что спокоен как удав, а от напряжения и след простыл. — Долго ещё нам тут торчать? — Если хочешь, можем уйти хоть сейчас. — А как же это? — указывает на поющую на сцене девушку. — Можно продолжить вечер в другом месте, — Тодороки встаёт со стола и кивает в сторону выхода.       Всё лучше, чем здесь. Кацуки идёт следом, лавируя между людьми и столиками, стараясь не терять из виду двухцветную макушку, потому что Тодороки явно идёт не туда, откуда они вошли. Однако свалить они не успевают, за спиной раздаётся гулкий бас: — Рад, что ты всё-таки явился, Шото, — Старатель собственной персоной, в темно-синем классическом костюме, с пылающими усами и бородой, подходит прямо к ним, возвышаясь над окружающими огромной скалой. — Признаться, Шото, я не ожидал, что ты придёшь не один, — обращается он к сыну, но Кацуки ощущает на себе его пронизывающий взгляд. — Это Бакуго Кацуки, мой… — Да, я видел его на фестивале, — перебивает Старатель. — Весьма достойное выступление для омеги.       Желание плюнуть гаду в лицо сдерживается, наверное, одним только чудом. Раздражение вновь накатывает волной, но Кацуки ограничивается гневным взглядом, полным презрения. — Уже уходите? — наигранная любезность, — Я надеялся познакомить тебя кое с кем, но очевидно, сейчас это будет не совсем уместно. Так что оставим это для другого раза. — Мне это не интересно, — пренебрежительно-холодным тоном заявляет Тодороки и злится не меньше, чем Кацуки. — О, разумеется. Честно говоря, я даже рад, что всё прояснилось. Я всё думал, что твоя неудача на фестивале — это всё упрямство и нежелание принять самого себя… Но теперь вижу: юность! Гормоны шалят, я понимаю, — он переводит взгляд на Кацуки, — Для омеги ты чрезмерно агрессивен, но это нам даже на руку. Нечего воспитывать в детях слабость. У тебя мощная причуда и серьёзные амбиции… Со здоровьем, надеюсь, всё в порядке?       Пусть и не сразу, но произнесенное им выстраивается в логическую цепочку, и выслушивать молча эту дерзкую чушь Кацуки не намерен. — Что за идиотские намёки?! — рявкает он с гонором прямо в лицо Старателю. — Да я вашему сыночку скорее ещё раз морду набью, чем клепать детишек стану! И вообще мы не вместе, а я на это дерьмо не подписывался. — Неужели? — брови Старателя чуть приподнимаются, но лицо тут же озаряет довольная высокомерная ухмылка. — Ну и славно, Шото нужна партия получше, всё же считаю, что омегам следует быть более покладистыми, чтобы соответствовать.       И здесь у Кацуки бомбит окончательно. Он дышит через раз, от злости сводит челюсть, и он до боли стискивает кулаки — хочется сбить с этой пылающей морды всю спесь. Старатель и не скрывает, что чувствует своё превосходство, скалится победно, мол, и что ты мне сделаешь, щенок? — Бакуго, пойдём, не стоит слушать этого… — раскрывает было рот Тодороки, испепеляя взглядом отца, но Кацуки затыкает его своими губами. Просто хватает за грудки двумя руками, сминая белоснежный пиджак, притягивает к себе, подаётся вперёд сам и засасывает прямо перед охреневающим Старателем.       Он вкладывает в это всю свою ярость, отчаянно лезет языком, и мысленно уже предвкушает, как увидит выражение лица этого ублюдка, посмевшего сказать, что Кацуки Бакуго недостаточно хорош. Но отстраниться ему не дают. Он чувствует, как руки ложатся ему на талию, прижимают к телу, а чужие губы, мягкие, но настойчивые, отвечают на спонтанный поцелуй. Инициативу как-то незаметно отбирают, темп замедляется, становится плавным и осторожным, а дыхание перехватывает. Кацуки чувствует переполняющее грудь тепло, лёгкую эйфорию, ощущает губами и прохладу, и жар одновременно. И напрочь забывает о Старателе, о том, что вокруг полно людей, обо всём на свете. У него больше нет ни сил, ни желания сопротивляться, потому что это уже самый край, точка невозврата, потому что целоваться с этим… с ним… неожиданно приятно.       Потому что Кацуки, кажется, вляпался.