Пробуждая нежность

      Мидория на занятия вообще не явился, а за весь день из Бакуго и слова вытянуть не удалось. Оно и неудивительно. Так что Эйджиро решает зайти с другой стороны. После тренировки он идёт к Мидории, намереваясь убедиться в своих догадках лично. Дверь ему открывают не сразу, а вид у хозяина комнаты неважный. — О, Киришима-кун, добрый день, — он натянуто улыбается. — Мидория, нам надо поговорить, — прямо спрашивает Эйджиро, стараясь сбавить напряжение в голосе. — Могу я войти? — Д-да, конечно, проходи. Присаживайся, — он указывает на кровать, а сам устраивается в кресле за столом.       Эйджиро послушно садится и оглядывает комнату: смятая постель, полумрак и лёгкий беспорядок. С чего начать, он не знает, все вопросы в голове выглядят странно и неуместно. А Мидория только молчит, теребя пальцами рубцы на своих ладонях.       О том, что произошло накануне, уже судачили все, и не только в их классе. Одному Богу известно, какими путями, но уже вся академия смаковала подробности инцидента. Сплетни разносились со скоростью света, обрастая различными домыслами. Очевидно, что двое альф подрались за омегу. За Бакуго. Эйджиро эти слухи претили, гадко и мерзко это всё.       Говорили, что Бакуго доигрался сам, что вел себя вызывающе и вешался на всех подряд. Чушь собачья. Говорили, что один из альф был его парой, и что второй едва не убил обоих из ревности. Опять же, ветреный омега всему виной. Причём, кто именно был с ним в отношениях, мнения расходились. То это был деспотичный, как его отец, Тодороки, то Мидория, чьё терпение лопнуло от постоянных выходок истеричной пассии. Говорили, что один из них самый настоящий истинный омеги, и что второму даже пытаться не стоило лезть в их особую душевную связь. Стоит ли говорить, что от всего этого у него душа не на месте. Хорошо, что до самого Бакуго эти пересуды ещё не дошли. Бакуго будет в бешенстве. И Эйджиро уже кажется, что и он поступает некрасиво, лезет не в своё дело, пытаясь выяснить подробности его личной жизни. Не стоило ему приходить. Да и вряд ли Мидория будет откровенен. — Ты хотел поговорить о нём, да? — он вдруг нарушает молчание, будто услышав чужие мысли. — Да, — кивает Эйджиро и невольно напрягается всем телом, готовясь принять любое заявление. Во всяком случае, это будет хотя бы правдой. — Мне нечего сказать в своё оправдание, — он сутулится, наклоняясь, зарывается ладонями в кудрявые волосы и продолжает бормотать себе под нос обречённо и вымученно: — Каччан меня ненавидит. Я сам во всём виноват. Я не хотел… я даже не надеялся. Но он был там, а я… я так его люблю, Киришима. — Это не даёт тебе никакого права… — Нет-нет-нет, конечно же, не даёт, — он начинает размахивать руками, разворачивается и кладёт голову на письменный стол. — Но ты не понимаешь, это другое. Это сильнее меня. Это… — Истинность, — продолжает Эйджиро, озвучивая то, о чём он догадывался уже давно.       Мидория красноречиво молчит, продолжая лежать на столе. Стоило бы что-то сказать ему, подбодрить или утешить, но от одного воспоминания о случившемся Эйджиро всего передёргивает. Истинность или нет, никто не должен поступать так низко, пользоваться ситуацией и слабостью омеги. Поэтому он просто уходит, не сказав ни слова, закрыв за собой дверь.       Изуку остаётся один. Тишина снова схлопывается вокруг него, создавая вакуум из боли и сожалений. Перед глазами обвиняющий взгляд Каччана, что ж, он этого заслуживает. В памяти врезавшиеся в сознание прикосновения и обжигающие поцелуи. Изуку жмурится до звёздочек в глазах, давится ненавистью к самому себе и до боли сжимает кулаки. Хочется кричать со всей дури, срывая голос, хочется стереть из памяти всё до последнего вдоха.       Но он знает наверняка, что не сможет. Он испортил всё, что даже испортить, казалось, невозможно. Куда уж дальше, да? Изуку пробил дно. Он теперь и сам себя ненавидит, что уж говорить о Каччане? Но беда не приходит одна, как известно. Судьба издевается над ним изощрённо, с особой тщательностью, приправляя разбитое сердце рухнувшими надеждами.       Всемогущий, его кумир и Символ мира, учитель, доверивший ему своё наследие, поверивший в него всей душой, сегодня утром смотрел на него, стараясь сохранять спокойствие и невозмутимый оптимизм. Но Изуку видел в ясных голубых глазах только страх и разочарование. Возможно, последнее он домыслил сам под напором глубокого чувства вины, однако в том, что Всемогущий был не на шутку обеспокоен потерей причуды нескольких поколений, Изуку не сомневался.       Его пытались убедить, что это не его вина, что всё наладится и нужно лишь подождать. Не паниковать и верить в лучшее. Но факт остаётся фактом, Изуку Мидория, девятый носитель «Один за всех», стал тем, кто её потерял. Спустил в унитаз силу, накопленную годами, лишил мир самой надежды.       Шея от неудобного положения начала затекать, и Изуку, приподнявшись, встал из-за стола. Тело ещё болело после драки, которую он помнил-то очень смутно. С Тодороки он ещё не пересекался, но стоило бы извиниться перед ним. И перед самим Каччаном. Пусть это бесполезно, ведь Каччан его не простит, но он обязан это сделать.

***

      Поцелуй прекращается так же внезапно, как и начался. Тодороки смотрит на него вопросительно и, кажется, даже завороженно, а затем, будто опомнившись, выпускает из своих объятий, и оба резко отскакивают друг от друга.       Кацуки вытирает тыльной стороной ладони свои губы и отворачивается, насупившись. В нём ураган из противоречий и спутанных мыслей. Какого черта он творит? Его снова одолевает это мерзкое чувство, но теперь бежать от этого некуда. Щёки пылают не хуже, чем борода у Старателя, и вовсе не от смущения. Это, наверное, жар, лихорадка, да хоть чёртова течка! Что угодно сошло бы за оправдание, в очередной раз запираемое на семь замков в самой глубине его тёмной душонки. Но очевидное больше не кажется чем-то пустяковым. Чем-то, от чего можно так просто отмахнуться.       Кацуки старается не смотреть на него, зато находит в себе силы бросить наглый взгляд на его папашу.       Старатель перед ним словно воды в рот набрал, прирос на месте недвижимой статуей. Весьма напряжённой и, судя по взгляду, очень оскорбленной статуей. Пыхтит, выдыхая пар из ноздрей, а может, и дым, огня-то у него явно хватает. Губы сами растягиваются в самодовольной ухмылке, и Кацуки самую малость расслабляется. Картина определённо его забавляет. — Прошу нас извинить, — двумордый прерывает затянувшееся молчание и берёт его за руку с самым невозмутимым видом, — Но мы уже уходим.       Кацуки не успевает и слова вымолвить, как его уводят за собой прочь из банкетного зала. Они выходят вдвоем через запасной выход, и его ведут куда-то за ручку словно маленького ребёнка. — Эй, придурок! — одергивает он руку, освобождаясь из цепких пальцев. — Да куда ты прешь?!       Они, наконец, останавливаются в небольшом тихом холле перед самым лифтом. — Прости… за поцелуй, я немного увлёкся, — говорит он, глядя под ноги, и заводит руку за голову, разминая шейные позвонки.       Что на такое ответить, Кацуки не знает. Да и говорить об этом не хочется совершенно. Но ладони всё равно потеют, и он рефлекторно закусывает губу, вспоминая, как этот придурок «увлёкся». И тут же отгоняет прочь непрошеные мысли.       Двери лифта раскрываются, выпуская шумную компанию людей. Дождавшись, когда они уйдут, Кацуки решает расставить все точки над и. — Это ничего не значит, — он суёт руки в карманы брюк и выпрямляется, стараясь выглядеть максимально отстранённым, сурово заглядывая в глаза. — Не напридумывай там себе… ну, всякого…       Должно было прозвучать убедительнее, но под пристальным взглядом Тодороки как-то не вышло. — Как скажешь, — он даже не удивляется и тут же меняет тему: — Я хотел тебе кое-что показать. Но нам нужно подняться наверх, — нажимает на кнопку вызова лифта. — Наверх? — тупо переспрашивает Кацуки, слегка опешив. — Наверх, — эхом вторит ему Тодороки, уже стоя в лифте. — Ты идёшь?       Едва успев втиснуться меж сдвигающихся дверей, Кацуки встаёт рядом и смотрит на панель — светится кнопка верхнего этажа. Он переводит взгляд на Тодороки, ожидая объяснений, а вместо этого получает лишь неловкую улыбку и неожиданное тепло в разноцветных глазах. Ему хочется спросить, что с ним, блять, такое и куда он дел свой фирменный покер фейс, но сердце заходится в бешеном ритме и давит изнутри на грудную клетку, разгоняя по телу панику и волнение. И Кацуки молчит, стыдливо отводя взгляд.       Кацуки молчит, когда они выходят из лифта и потом ещё поднимаются по лестнице на самый верх. Молчит, слушая эхо шагов, когда они оказываются на крыше здания, а взору предстает ослепительно яркий огненный закат.       Тонкие перистые облака над головой отливают всеми оттенками красного, вдалеке виднеются утопающие в последних лучах солнца высотки, а вечерний город, кажется, так далеко внизу, что все звуки долетают наверх будто из-под толщи воды. Он подходит к большому, по самую грудь, бордюру и кладёт руки на нагретую за день бетонную поверхность. Вид отсюда открывается изумительный, прохладный ветерок треплет волосы, и Кацуки закрывает глаза, вдыхая свежий воздух уходящего дня. Он наклоняется вперёд, чуть переваливаясь через преграду, и заглядывает вниз, желая посмотреть на оживлённую улицу, когда в его предплечье резко впивается крепкой хваткой Тодороки. — Осторожно, — его голос встревожен, но он сразу берёт себя в руки и продолжает спокойным тоном: — Отойди. Пожалуйста. — Высоты боишься? — хмыкает Кацуки с издёвкой ему через плечо. — Не совсем, — сконфуженно проговаривает Тодороки, но руку не отпускает, подходя к его спине вплотную. — Просто волнуюсь.       Кацуки ощущает на шее теплое дыхание, и всё тело разом исходит мурашками, вновь ускоряя частоту сердебиения. Он поджимает губы, прикрывая глаза, и старается дышать размеренно, чтобы не выдать эмоции, чтобы, блять, не спалиться окончательно.       И Кацуки снова молчит, делая вид, что не чувствует, как Тодороки невесомо водит носом по его затылку и незаметно вдыхает запах. Он не произносит ни слова, когда руки мягко ложатся ему на талию и смыкаются на животе. — Можешь посмотреть. Если хочешь, — почти шепчет Тодороки в самое ухо, обнимая чуть крепче.       Солнце почти скрылось за горизонтом, небо затянулось тёмной синевой, а у Кацуки кружится голова. Слишком высоко и слишком близко. На панорамный вид уже плевать абсолютно, и он ловит себя на мысли, что, черт бы его побрал, он на самом деле хочет. Ему до дрожи в коленках хочется отпустить себя. Дать волю чувствам, этим бабочкам в животе, от которых то ли вот-вот стошнит, то ли взлететь охота к самому солнцу. Ему хочется перестать отрицать, может даже обнять его в ответ, может даже… Но что-то мешает. Стоит поперёк горла упёртой настырной костью, давит на виски собственный несносный характер.       Кацуки делает глубокий вдох, выбираясь из плена чужих рук и поворачивается к Тодороки лицом. В памяти почему-то всплывает тот бокал шампанского, выпитый за столом. Он, должно быть, просто пьян. Иначе, Господи, что происходит? — Бакуго, я… — он спешно сглатывает, тяжело дыша, и вероятно пытается собраться с мыслями. — Я знаю, ты меня скорее всего снова пошлёшь. И, наверное, будешь прав. Но я просто не могу… Не могу не попытаться.       У Тодороки Шото решительный взгляд, дурацкая чёлка и сносящий к хренам башню свежий приятный аромат. У Бакуго Кацуки оглушительно громкое сердце, внутри чёртовы фейерверки, а на губах очередной опьяняющий поцелуй.       Кацуки позволяет ему вести, ублюдок знает, что делает, позволяет зажать себя к бордюру и сам целует-целует-целует, обхватив руками за шею. Кацуки явно сходит с ума, но на это плевать, на всё плевать, пока он плавится и горит, пока может касаться руками, губами, языком. Пока они здесь одни, пока их не видит никто.       Их прерывает вибрация телефона и обламывает всё на корню — Тодороки сообщает, что им пора возвращаться, машина ждёт. Кацуки бросает раздражённое: «Блять», поправляет рубашку, пиджак и уходит первым. Возле лифта они ждут минут пять, и Тодороки поглядывает искоса неловко, будто хочет что-то сказать. Это раздражает и умиляет одновременно, но Кацуки только хмыкает, не собираясь облегчать ему жизнь. И продолжает невозмутимо молчать. — Ты мне так ничего и не сказал. Ты… злишься? — набравшись духу, спрашивает Тодороки.       Если бы всё было так просто. Но Кацуки чувствует что угодно, только не злость. Он сам понятия не имеет, что это за херня такая.       Приезжает лифт и, оказавшись внутри, Тодороки жмёт на первый этаж. Кацуки стоит рядом секунд пятнадцать, но в нём сегодня слишком мало рассудка и слишком много желаний, так что он тянет Тодороки за руку и снова целует. Хочется запомнить каждое мгновение, каждое движение, непонятно только зачем. Ему кажется, что когда они вернутся, всё закончится. И понимает, что не хочет этого совершенно. Они с трудом отлипают друг от друга и пытаются отдышаться. Мигает этаж второй, первый. И всё.       Мимо мелькают лица, костюмы, платья, а в ушах звенит. На улице шумно и людно, зато авто находится сразу. Они садятся на свои места, и водитель плавно трогается с места. Кацуки усиленно изучает вид из окна, чтобы не смотреть на Тодороки. Он пытается переварить сегодняшний вечер, осмыслить и, наконец, отпустить, потому что это полнейшее безумие, если судить объективно, но единственное, о чем получается думать — это блядские губы Тодороки Шото.       Ночной город зажигает фонари, а в салоне темно, играет музыка, поэтому он не замечает сразу, что тот подсел ближе и осторожно коснулся кончиками пальцев его ладони, стреляя под кожу мелкими разрядами. В салоне темно, и никто не видит, как сплетаются пальцы и нежно водят подушечками по запястью. Как невесомо поглаживают ладонь, словно нечто хрупкое, боясь надавить или отпугнуть. Кацуки мысленно чертыхается и прилично так охреневает от себя в который раз за сегодня, но это блядская эрогенная зона, не иначе. Он выдыхает, чересчур громко, видимо, потому что даже в полумраке видно довольную ухмылку Тодороки. Ему бы врезать за неё хорошенько, для профилактики, а лучше засосать прямо здесь и сейчас. И потом. И после.       Добрались они быстрее, чем хотелось бы. И когда руки приходится отпустить, Кацуки чувствует, будто чего-то лишился. Это странно и смешно одновременно. Глупости. Он вернётся к себе, примет душ и забудет всё на следующее же утро.       В общежитии их встречают с десяток пар удивлённых глаз. Вот только этого не хватало! Кацуки кривится недовольно, но проходит мимо, игнорируя всех. Зато Тодороки заваливают вопросами, приглашая к общему столу. — Собеседование по поводу стажировки, — слышит Кацуки, поднимаясь наверх.       На этаже его догоняет Киришима и, поравнявшись, идёт рядом. — Собеседование, значит? — улыбается как-то скованно, — Ух ты! — Ага.       Они тормозят у комнат, пока Кацуки ищет по карманам ключ-карту. — И как всё прошло? — Неплохо, — бросает он, открывая дверь и проходя внутрь. — А тебе идёт костюм, круто выглядишь, — всё ещё стоя в дверях, продолжает Киришима, сложив руки на груди.       Кацуки останавливается и чует неладное — Киришима иначе себя ведёт. Какого, спрашивается, хрена? — И чего ты там встал? Либо выйди, либо зайди. Не беси, а. — А мне можно? Войти? — наигранно вежливо, даже дерзко.       Киришима и так может? Ему там, что, совсем мозги отшибло? — Что, мать твою, происходит? — он уже начинает раздражаться. — Я так устал, — Киришима вздыхает так, будто на плечах у него тяжесть всего мира. Но Кацуки по-прежнему не догоняет и вопросительно вскидывает бровь.       Киришима подходит, стремительно сокращая расстояние между ними, и замирает рядом, вперившись глазами, полными отчаяния. Он заключает в свои крупные ладони его лицо, кажется, дышит через раз и ласково гладит большими пальцами по скулам. — Ты потрясающий, Кацуки, знаешь, да? — его голос дрожит, становится сиплым местами от пробивающейся сквозь боль нежности. — Я так люблю тебя, слышишь? Люблю, люблю, люблю, люблю!       Он целует его дрожащими губами, жмурится болезненно, и всё, что чувствует Кацуки — как щемит в груди и как отчаянно кричат ему в надежде достучаться. Поцелуи сыплются на него, покрывают щёки, нос, глаза, губы. Они падают, как град посреди лета, внезапный и разрушительный.       Уничтожают всё.       Кацуки стоит, не в силах пошевелиться, пока его стискивают в объятьях. Киришима очень прочный снаружи, но такой хрупкий внутри. Он что-то шепчет на ухо, о своих чувствах, что-то важное и теплое, как и он сам. Кацуки не знает, что сказать, у него нет подходящих слов. В нём нет ни любви, ни тепла, ни нежности, ничего нет, всё пустое и грубое. Он может взорвать, проломить, разрушить. И уж точно ничего не способен дать. — Кири… Эйджиро, — голос предательски хрипит, выдавая волнение, но Кацуки упрямо смотрит ему в глаза. — Я не могу.       Кацуки никогда не перестанет этому удивляться, но Киришима может улыбаться в абсолютно любой ситуации. Он выпускает его из объятий и продолжает это делать — неловко и смущённо улыбаться. И это действительно бесит. Лучше бы он разозлился, наорал бы или даже ударил. Кацуки бы понял. Вместо этого Киришима снова его целует, только теперь в лоб, целомудренно и нежно, и теперь уже самому Кацуки неловко.       Киришима молча разворачивается и уходит, аккуратно закрывая за собой дверь. Кацуки остаётся один, кажется, только что лишившись единственного друга.