Пробуждая нежность

      Ноги передвигаются на автопилоте: несколько шагов — дверь. Но то, как Эйджиро отпирает её и как оказывается лежащим ничком на своей кровати, остаётся словно за кадром, в мутном белом тумане. Натянутая на лицо улыбка почти не жмёт, но сходит очень быстро, не оставляя от себя даже тени.       Всё, что у него остаётся — ничего.       Эйджиро пытается отдышаться, но лёгкие сковало морозом и вот-вот разорвёт от холода, словно он бежит без оглядки навстречу пронизывающему до костей ветру, а в щёки впиваются кусачие солёные снежинки. Дышать нестерпимо больно, а воздух такой ледяной, что со свистом проникает в дыхательные пути, делая только хуже.       Он сам сделал всё только хуже.       И что на него нашло? Глупо и бессмысленно. Он просто сорвался. Хотя был относительно спокоен даже после того, как Серо сказал, что видел их, собирающихся куда-то вместе. Серо потом ещё весь вечер жаловался, что все омеги одинаковые, но Эйджиро не хотел подобное даже слушать, потому что Бакуго не все. Бакуго не интересуют никакие альфы в принципе. Его даже его истинный не интересует, насколько он успел заметить. Или он просто сам хотел в это верить… Он вообще всё это время обманывался. И честно собирался дать Бакуго время, ведь так боялся его потерять. Даже принял решение оставить всё, как есть, чтобы вернуть его доверие. Чтобы всё стало так, как было раньше.       А потом сердце ухнуло куда-то вниз, стоило увидеть их вместе. Всё-таки он не был к такому готов. И совсем не был готов к тому, что от Бакуго будет пахнуть Тодороки так, будто они… Чёрт. От одной мысли об этом закипает кровь. Эйджиро смотрел на него, пожирая взглядом каждую деталь, вдыхая запах другого альфы, в надежде найти хоть что-то. Но видел лишь приподнятое настроение, чуть покрасневшие губы и наглую ложь. А Бакуго так и не взглянул на него ни разу.       И что-то внутри него начало рассыпаться, разламываться и ныть нещадно. Будто в дурном сне, где у него нет голоса, где хоть ты кричи надрывно, зови о помощи, никто не услышит. Где никто и ухом не поведёт, будь ты хоть двести раз при смерти. И его предсмертный вопль — долгожданный глоток свежего воздуха, сделанный под водой. Его накрыло волной, затопило с головой и выбросило на берег, раскрошив ударом о скалы.       Какой же он всё-таки наивный дурак. Бакуго на него плевать. Всегда было.       Ночь выдаётся долгой, полной сожалений, упущенных возможностей и отрывков воспоминаний, переходящих в нереальные сны. В искренние улыбки и не совсем дружеские прикосновения. В то, чего не было и никогда не будет.       День начинается как обычно. Разве что не чувствуется ничего, пусто на душе, хоть и немного грустно. С Бакуго он по удачному совпадению пересекается только в классе, но лишь краем глаза видит знакомый силуэт и старается не замечать его гневные взгляды.       Уже после обеда Бакуго игнорирует его сам, словно потеряв интерес вовсе. И это совсем немного колет под ребра. Реальность не желает давать ему передышку, швыряет безразличием в лицо, сует под нос фантомное хриплое: «Похуй». И он по-идиотски успевает насладиться воображаемым голосом в собственной голове. О, это самоуверенное пренебрежение на красивом лице, так отчетливо въевшееся в память. Бакуго. Бакуго. Бакуго.       Сегодня Бакуго не пропускает тренировку. Приходит и Мидория. Айзава объявляет спарринги без использования причуд и распределяет их в пару. Прекрасно. Просто превосходно. Что ещё нужно для полного счастья? Его же не ставят даже с Тодороки. Досадно, если честно.       С Каминари он справляется трижды за три захода, не напрягаясь. В перерывах успевает украдкой наблюдать издалека за Бакуго, который сегодня на удивление тихо себя ведёт. С учётом наличия Мидории в радиусе двух метров даже слишком. Кажется, они оба проглотили свои языки и едва ли перекинулись хотя бы словом, зато напряжение между ними видно невооружённым взглядом.       Из раздумий его вырывает пафосный призыв Каминари к бою, тот театрально вынимает из ножен воображаемую катану и становится в боевую стойку. Эйджиро на это только улыбается и кивает, что готов. Выпад, удар, блок. И всё сначала. Каминари ловок, но его атаки довольно предсказуемы, да и сегодня он слегка рассеян. Довольно быстро Эйджиро укладывает его на лопатки и даже через ткань спортивной формы вдруг ощущает ненормальный жар. — Эй, ты в порядке? — Да, всё нормально, — в подтверждение своих слов Каминари старается беззаботно улыбнуться, но по глазам видно, что ни разу не в порядке. — Мне просто нужен перерыв.       Эйджиро протягивает руку, помогая ему встать, и улавливает мимолётный ягодный аромат, так пахнет Каминари. Это он знает давно, привык уже, но разницу чувствует сразу, когда сладость земляники, яркое послевкусие, оседает на языке, и невольно сглатывает слюну. Быстрее, чем он сам успевает что-либо осознать, тело прошибает приятным разрядом, и сигнал поступает в мозг, заставляя сработать инстинкты. Зато незамедлительной реакцией в штанах наверное можно гордиться. Каминари поднимается на ноги, а затем по привычке показывает два больших пальца вверх. Отстранившись на безопасную дистанцию, Эйджиро берёт себя в руки и надеется, что омега ничего не заметил, ибо неловко то как.       Зачем он следует за Каминари, он даже не задумывается, просто чувствует, что так надо. Не отпускать же его одного, верно? Они отпрашиваются у Айзавы, который только сонно мычит что-то утвердительное в ответ, и идут в медкабинет, хотя Эйджиро пришлось на этом настоять: лучше перестраховаться.       Понимая, что Каминари отчего-то нервничает — без конца оглядывается вокруг и теребит ошейник, он старается держаться на расстоянии, не решаясь задавать какие-либо вопросы. Кто ж их разберет этих омег? Во время течки гормоны могут шалить так, что мозги отключаются, взять хотя бы Бакуго… Вслед за этой мыслью снова всплывают недавние, но уже такие нереальные и далекие воспоминания, от которых на сердце так тепло и душно, что сил нет — невыносимо. Зажмурившись, он коротко мотает головой, отбрасывая постыдные мысли о том, что метку надо было всё же поставить. Пока была возможность.       Ох, если бы всё было так просто.

***

      Сказать, что жизнь Кацуки стремительно катится под откос — ничего не сказать. Первое, что он делает с утра — проверяет причуду. Ничего. Так что настроение у него откровенно паршивое. А ещё этот дерьмоволосый придурок. Признаться, Кацуки никак не ожидал, что он выкинет нечто подобное и в тот момент был прилично так ошарашен. Ну, а теперь. Теперь он просто-напросто зол. Какого хрена надо было всё портить?! Он рассчитывал, что Киришима за ночь одумается, подойдёт сам и заколебёт его своим жизнерадостным присутствием, что они снова дружно сделают вид, что ничего критичного не произошло. Но Киришима, видно, так не считал. На протяжении всех занятий он ходил как в воду опущенный, будто кто-то помер. Будто это Кацуки лично, блять, кого-то прикончил!       Растущее негодование грозилось выплеснуться через край на любой мимопроходящий раздражитель, а лучше на самый бесящий из них, на тот, что сидел рядом и пытался притвориться невидимкой, слиться с партой или заползти под неё, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Но существование задрота было решено игнорировать, как и его изменившийся, ставший слишком заметным, навязчивым, раздражающим, запах. Даже мысли о нём были под особым запретом, а потому неудивительно, что к концу занятий нервы у Кацуки были натянуты до предела.       Жизнь над ним определённо издевается, а точнее Айзава, потому что на тренировке ставит их с задротом вместе. А когда он пытается выразить своё недовольство по этому поводу, ему запросто уступают. Вот просто так. Какая муха укусила учителя, он не знает, но тот соглашается подозрительно быстро. Снисходительно так, понимающе кивая головой, словно даже где-то, мать его, жалея. Вот какого, спрашивается, хрена, а?! Кацуки злится на весь чёртов мир и, скрипя зубами, отказывается меняться партнером. Не на того напали! Уж поблажки ему точно даром не сдались.       Деку по-прежнему предугадывает некоторые движения, будто всю жизнь только и делал, что изучал его. Грёбаный сталкер. Но Кацуки это только подстегивает и уж точно не останавливает. Главное, не давать задроту думать. У того сегодня явно какие-то проблемы с координацией. Или с головой. Вот вообще не суть важно, одним словом: слабак. И всё равно тренировка в рукопашную выдается интересной. В один момент Кацуки так увлекается, что не сразу замечает странное поведение Деку: он то и дело отводит взгляд, бьет не в полную силу и начинает пропускать удар за ударом. Кацуки злит это неимоверно, в нем мгновенно вспыхивает гнев, и он наступает на противника с удвоенной яростью. Выдаёт серию быстрых ударов, стремительно сокращая дистанцию, и Деку даже не пытается контратаковать, лишь защищается, отступая назад, шаг за шагом, пока не получает смачный хук левой: Кацуки отталкивается опорной ногой, усиливая удар поворотом корпуса, и бьёт с ближней руки прямиком в челюсть. Деку падает и не спешит вставать, пытается отдышаться, приподнимаясь на локтях, и касается рукой места, куда пришёлся удар. И как ни в чем не бывало смотрит на него восхищённо-обожающим, ни больше ни меньше, взглядом. — Да что с тобой не так, придурок? — подрывается к нему Кацуки, резко хватая за грудки, и шипит в лицо как можно тише, чтобы не привлекать внимания. — Каччан, прости, я просто… Отпусти, — он перехватывает держащую его руку за запястье и тянется ближе, носом почти утыкаясь ему в ключицу, — Отойди, пожалуйста.       Чужое дыхание опаляет кожу внезапно, но тело реагирует уже знакомо, и Кацуки практически слышит, как сущность внутри него предвкушающе урчит, чувствуя близость истинного. Хочет вдохнуть поглубже, коснуться его, а ещё сильнее желает ощутить на себе его обжигающие, Кацуки помнит это прекрасно, прикосновения. Кацуки помнит всё, а потому отскакивает словно ошпаренный, потому что всё это ненормально и пугает его просто до чёртиков! Они сидят на татами ещё несколько секунд, пока приходят в себя, а затем Деку молча встаёт и уходит, бросая напоследок странное подобие улыбки.       Усевшись на скамью, Кацуки наблюдает за остальными, закинув правую ступню на колено и нервно постукивая по кроссовку пальцами. До конца занятия время ещё есть, но запах Деку, ошивающегося где-то поблизости, просто не даёт покоя, и он решает уйти пораньше, сославшись на недомогание. С ним явно происходит что-то ненормальное, так почему бы не попросить какую-нибудь волшебную таблетку-отпугиватель альф? Очередной «чудо-блокатор», ха. Усмехнувшись сам себе, он спешно переодевается, стараясь не думать о том, насколько это похоже на побег.       Погрузившись в собственные мысли, Кацуки едва не сталкивается на выходе с Тодороки и даже не сразу слышит, что тот говорит. Ещё одна физиономия, успешно избегаемая весь день до этого самого момента. Двумордый по-тупому здоровается и прежде, чем тот успевает сморозить ещё какую-нибудь глупость, Кацуки спешит задушить все последующие наперёд. — Уйди с дороги! — бросает в его сторону презрительный взгляд, грубо задевая его плечо своим.       Сделав несколько шагов прочь, Кацуки неожиданно ощущает непонятный укол совести… или что там так мерзко ноет в груди? Он оглядывается назад, но в коридоре никого уже нет. И ему вовсе неинтересно, что именно Тодороки хотел сказать. К тому времени, как он подходит к главному корпусу, Кацуки успевает сто раз о содеянном пожалеть, и ещё столько же себя за эту слабость возненавидеть.       Проходя по пустым коридорам, он возвращается мыслями к событиям предыдущего вечера, о которых с самого утра старался не вспоминать. О своём маленьком помешательстве, о котором никто не должен узнать. А если двумордый посмеет кому-то об этом разболтать…       Размышления прерываются случайными голосами, и Кацуки прислушивается, останавливаясь. За прикрытой дверью одного из кабинетов кто-то негромко разговаривает. Голос как минимум одного из говорящих ему знаком хорошо, да и запах Каминари здесь буквально повсюду. Кацуки тянется к дверной ручке и замирает: сквозь толстое едва ли прозрачное стекло он успевает разглядеть размытые силуэты двоих, стоящих друг к другу ближе, чем позволяют рамки приличия, и закатывает глаза. Вот нашли же, где обжиматься! Подглядывать за сосущимися одноклассниками в его планы не входило, ему вообще это всё глубоко фиолетово, но даже он не до конца догоняет, зачем вообще этим двоим нужно было разрывать свои отношения.       Кацуки уже разворачивается, чтобы уйти, и вдруг понимает, что что-то здесь не так. Вспоминает, что видел Серо перед тем, как уйти из тренировочного зала, тот дурачился на пару с коротышкой, и уж точно никак не мог прийти сюда раньше него. Некоторое время он колеблется, льнет к двери, словно какой-то извращенец, но разговоры закончились, слышно лишь шорохи и изредка — вздохи. Это, блять, не его чёртово дело, но что-то подсказывает ему действовать. Прямо сейчас.       Выпинывать дверь с ноги он не спешит, просто открывает её медленно и аккуратно. Его даже не замечают, продолжая прелюдии в пропахнувшем этими двумя кабинете. Спиной к нему, склонившись над разложенным на парте Каминари, стоит альфа, лицо которого он не видит. Зато сразу узнает его по идиотской шевелюре.       Это тот отброс из общеобразовательного. — А ну, отошел от него, ублюдок! — Кацуки вскидывает ладонь, по привычке готовясь к взрыву, но тут же осекается, просто сжимая её в кулак. Неважно. Сегодня можно обойтись и без этого. — Не лезь! — огрызается Шинсо, устремляя на него свой усталый взгляд, голодный и дикий, но увидев, что перед ним омега, расслабляется, и запах его становится менее удушающим. — Бакуго?       У Каминари запыхавшийся, испуганный и крайне блядский вид, если уж начистоту. Неужели этот ублюдок применил на нем свою способность? Кацуки готовится нанести удар первым, даже не рассчитывая, что альфа уйдет добровольно, но не успевает сдвинуться с места. — Уйди, — спокойно произносит Каминари, глядя на альфу как никогда серьёзно. — Просто уйди, ладно?       Что между ними происходит, Кацуки не врубается совершенно, но факт остается фактом: после безмолвной беседы одними глазами Шинсо молча уходит, хлопнув дверью. Каминари слезает с парты, стыдливо отводит взгляд, поправляя свою одежду, а потом вдруг фальшиво улыбается и пытается отшутиться: — Иногда мне кажется, что ты вовсе не омега, Бакуго! Надеюсь, приставать не будешь?       Кацуки на это только хмыкает и кивает головой к выходу. Денки, конечно, идиот еще тот, но, как известно, на дураков не обижаются. Они вместе идут в общежитие, не проронив ни слова, и Кацуки провожает его до самой комнаты. А перед тем, как скрыться за дверью, Каминари проговаривает тихо, смотря себе под ноги: — Не говори только… ребятам, ладно? И спасибо, Бакуго.

***

      Если бы не вся эта ерунда, без конца лезущая в голову, домашка была бы готова ещё минут сорок назад. Дописав последние строчки конспекта, Кацуки устало выдыхает и откидывается на спинку стула, разминая ладонью затёкшую шею. От этих ёрзаний одежда позади него шуршит со стула прямиком на пол, так что самое время разобрать свои вещи. Большинство из них идёт в стирку, что-то возвращается обратно, а чёрный пиджак с чужого плеча раздражающе напоминает о своём владельце — совсем немного пахнет им. И Кацуки ловит себя на мысли, что этого недостаточно. Этого чертовски мало.       Стук в дверь заставляет вздрогнуть от неожиданности, и пиджак откидывается в сторону. Кацуки хмурится на всякий случай, потому что он никого не ждал, а если это Тодороки, то он точно тупой как пень, раз с первого раза не понимает. Дверь он открывает с размаху и не успевает вставить и слово: перед ним стоит Иида и суёт ему какие-то бумажки, отчеканивает что-то про «обязательно» и «важно» и, оставляя его в лёгком недоумении, переходит к следующей комнате. Не то, что бы Кацуки был расстроен, что это всего ли лишь староста, но самолюбие самую малость задело.       Захлопнув дверь, Кацуки снова усаживается за стол, пробегаясь глазами по строчкам анкеты: какой-то очередной психологический тест. Если уж кто-то из учеников решит сойти с ума, то никакие тесты ему уже не помогут. Кацуки откладывает бумаги в сторону, оборачивается и нервно гипнотизирует дурацкий пиджак, стараясь не думать, но совсем не думать не получается. Он проверяет уведомления в телефоне, чтобы отвлечься: пустая болтовня в общем чате, пара пропущенных от матери и несколько гневных сообщений от неё же. Набирая в ответ короткое: «Чего тебе?», Кацуки то и дело косится на вещицу, испытывая крайне стрёмное желание то ли прильнуть к ней, то ли взорвать к хренам собачьим.       Ладно, черт с ним. Он просто проверит. Убедится окончательно. Сам. И как можно скорее. Кацуки выходит из комнаты и поднимается на этаж выше. Что-то он сюда в последнее время зачастил, но всё равно упрямо стучится в дверь, чувствуя, что ничем хорошим это не кончится. — Бакуго? — удивлённая половинчатая рожа почему-то бесит больше, чем нужно. — О, ты за курткой?       О какой нахрен куртке идёт речь, Кацуки с ходу не врубается, зато успевает разглядеть Тодороки с головы до ног и забыть, зачем заявился к нему на порог. На нем светлая спортивная рубашка навыпуск и свободные тёмно-синие штаны. Капли воды с мокрых волос падают на грудь и плечи, оставляя на ткани тёмные полупрозрачные пятна. Кацуки перестаёт залипать где-то секунд через пять, раздражается и хмурится на автомате. Затем делает несколько шагов вперёд, толкая Тодороки внутрь, и закрывает за собой дверь. — Ты меня, блять, бесишь! — тычет пальцем ему в грудь.       Вот какого он ведёт себя, как ни в чём не бывало, а? Будто их больше ничего и не связывает. Блять, о чем ты, Кацуки, идиот, засунь свои глупые желания в задницу! — твердит ему вредный внутренний голос и заставляется злиться ещё больше. Кацуки злится часто и много, казалось бы, ничего необычного, но сейчас это чувство смешано с именем Тодороки Шото слишком тесно. И Кацуки уже до конца не уверен, что то, что он испытывает, это злость. Какой-то идиотский замкнутый круг, и для него это всё как-то уже перебор. — Да пошёл ты! — выплёвывает Кацуки, не дождавшись ответа, и разворачивается, гневно пыхтя.       Его тянут за руку, рывком притягивая к себе, и стискивают в объятиях. — Прости, — шепчет придурок, глядя на него своими странными, хрен пойми, что выражающими, глазами и, игнорируя невнятные протесты, касается его губ своими.       Ладони упираются в чужую грудь в попытке отстраниться, но безуспешно, и Кацуки чувствует, как чужой запах теплом оседает в легких, сбивая дыхание. Тело в крепких руках расслабляется как-то само, и Кацуки толкается языком в ответ, сжимая пальцами уже немного влажную от капель воды ткань. И вдруг понимает, зачем он, собственно, пришёл. Кажется, за этим.

***

      В гостиной собрались почти все ребята, а с кухни доносится ароматный запах запеченной курицы. Ужин сегодня готовят девочки. Изуку голоден, как волк, сегодня он пропустил свой привычный перекус — пришлось мыть полы на всех этажах на пару с Тодороки в наказание за устроенную драку. Зато им обоим, наконец, удалось поговорить, и Изуку этому факту несказанно рад. Хоть с кем-то он отношения не испортил вконец. Неловкость, правда, имела место быть, но после всего это вполне ожидаемо.       Оглядев глазами присутствующих, он невольно отмечает, что Каччана нет, но до конца не уверен, хорошо это или плохо. Рядом с ним находиться, конечно, не стоит, чревато последствиями. Однако сердцу не прикажешь, и Изуку часто кажется, что Каччан ему не просто нужен, а необходим как воздух. Вздор и чушь, разумеется, истинным вовсе не обязательно быть вместе, особенно если они этого не хотят.       Изуку нигде не видит и Киришиму, как-то нелепо они вчера поговорили. И если бы он знал, что они с Каччаном уже… И зачем он пошёл вчера за ними? Хотел извиниться нормально перед Каччаном, а в итоге чуть не помешал им… Он прикусывает губу, вспоминая увиденное, как Киришима целовал Каччана. Его Каччана. И тут же машет головой из стороны в сторону: нет, всё это не его дело. Совсем не его.       Ребята, смотревшие телевизор, вдруг начинают громко спорить, привлекая всеобщее внимание. Аояма кликает по кнопкам пульта, но на всех каналах один и тот же тёмный экран. Изуку подходит ближе и замирает на месте, когда слышит из динамиков знакомый голос, что представляется «Лигой злодеев». По спине пробегает холодок, а в горле встаёт ком. Он оглядывается, надеясь, что ему это мерещится, но на лицах остальных видит те же удивление и шок. Все взгляды сейчас прикованы к экрану.       Интересно, это запись или прямой эфир? Трансляция ведётся повсюду или только в Юэй? Чего они добиваются? Вопросы возникают в голове один за другим, а через несколько секунд появляется и картинка: увешанный «руками» костюм, тот самый, в котором Шигараки Томура был тогда в тренировочном центре.       «…Если вы думаете, что это какой-то розыгрыш, спешу вас разочаровать: игры кончились», — произносит он, держа в руках игрушечную фигурку Всемогущего, и улыбается: «Лига злодеев официально берёт на себя ответственность за внезапное исчезновение причуд у профессиональных героев».       Шигараки наклоняет голову вбок, будто задумавшись, небрежно размахивая игрушкой, и продолжает: «Казалось бы, что там до нескольких десятков героев? Ведь у вас их сотни, тысячи людей, готовых возложить на себя бремя ответственности за сохранение правопорядка на улицах. За мир и ваше хваленое правосудие», — он издает короткий издевательский смешок, откладывает фигурку куда-то в сторону и приоткрывает лицо, убирая эту странную руку: — «Но что вы скажете на то, что в нашей власти изменить этот мир до неузнаваемости? Перевернуть с ног на голову расстановку сил в этой неравной битве?»       Камера приближается, начиная снимать крупным планом только его жуткую шершавую кожу у потрескавшихся губ, растянутых в довольном сумасшедшем оскале.       «О, это будет необычайно волнительно, смотреть, как современное общество постепенно теряет надежду, впадая в уныние. Потому что очень скоро Лига начнёт лишать способностей всех: героев и простых граждан, включая стариков и детей. И когда не останется ни одного так называемого «героя», лишь только мы будем иметь реальную власть над всеми вами».