Пробуждая нежность

      С тех самых пор, как вышло видеообращение Лиги злодеев, прошла уже неделя, а Кацуки так и не удалось ничего выяснить от Айзавы. Мастер умело избегать вопросы, он даёт лишь размытые, как и поставленное под угрозу будущее Кацуки, уклончивые, ничего не проясняющие ответы. Впрочем, это то, что делают все, кто хоть как-то в этом дерьме замешан.       Ему самому уже порядком надоели эти выматывающие размышления, а отсутствие всякого контроля над ситуацией выбивает из сил похлеще любой тренировки на выносливость. Ожидание и неопределённость выжимают из него все соки и давят морально. А потому он находит самый простой и привычный для него способ отвлечься и успокоиться — отрабатывает удары и приемы ближнего боя в спортивном зале, тренируя тело и пытаясь не зацикливаться на том, что, возможно, ему придётся довольствоваться этим всю оставшуюся жизнь.       Закончив мучать спортивный манекен, Кацуки идёт в раздевалку, достаёт из сумки бутылку с водой и жадно пьёт большими глотками, вытирая со лба пот тыльной стороной запястья. На общие тренировки он не ходит, но присаживаясь на скамью, уже по привычке смотрит на время — часы на стене показывают, что прошло уже минут сорок, как занятия закончились. И где этого придурка носит? Двумордый сам предложил тренироваться вместе, а теперь второй день подряд опаздывает.       Стоит о нём вспомнить, как из-за шкафчиков тут же появляется двухцветная макушка. Приближаясь, Тодороки небрежно встряхивает головой, убирая с глаз челку, и у Кацуки в мозгах явно что-то коротит, потому что взгляд невольно цепляется за каждое его движение. И это настолько же абсурдно, насколько залипательно — наблюдать, как Тодороки Шото, чуть склонившись, зарывается длинными пальцами пианиста во влажные после душа волосы, проводит по ним до самого затылка, перебирая мокрые красно-белые кончики, а затем молча, как должное, садится рядом на скамейку, обдавая ароматом шампуня и свежестью мяты. Кацуки в очередной раз ловит себя на мысли, что начинает к этому привыкать. К чертовому Тодороки.       Чертов Тодороки тем временем ловит на себе пристальный взгляд, и отрешённая серьёзность на его лице вдруг сменяется задумчивой недоулыбкой. Вот к ней Кацуки ещё не успел привыкнуть, потому что такой Тодороки кажется чем-то чересчур странным и противоестественным, как плюшевый мишка на панк-тусовке.       С того поцелуя в комнате Тодороки прошла будто целая вечность. Кацуки тогда попытался возмутиться и свалить всё на Тодороки, но тот лишь послушно извинился и всё-таки вручил ему давно позабытую куртку — ситуация крайне неловкая, потому что дурацкая недосказанность мозолила глаза, словно огромный слон посреди комнаты, которого никто не желает замечать. — Бакуго, ты мне правда нравишься.       Заявление не то, чтобы неожиданное, просто вслух озвученная мысль отчего-то становилась весомее, приобретала форму и почти физически касалась Кацуки будто изнутри. И дело даже не в том, что признание застало его врасплох, вовсе нет, а в том, что собственные эмоции отозвались на это касание крайне необычно. Неправильно? Непоправимо.       И Кацуки соврал бы, если бы сказал, что чувство это замечено им впервые. Оно дёрнулось, словно встрепенулось, очнувшись, и почти стукнуло его самого по лбу — хватит отрицать очевидное, придурок!       Пальцы сжимали лёгкую ткань куртки, двумордый вопросительно молчал, и Кацуки ухмыльнулся немного нервно, скорее для того, чтобы скрыть смущение. Он мог бы уйти, пропустить мимо ушей или послать Тодороки куда подальше, но чем черт не шутит? Недолго думая, Кацуки сделал пару шагов навстречу и со словами: «расскажешь об этом кому-нибудь, прибью», увлёк Тодороки в ещё один поцелуй. — Опять опаздываешь, — раздражается Кацуки, но лишь вид делая, и отворачивается. — Айзава всех задержал... — он замолкает, а через секунду Кацуки чувствует, как прохладные пальцы аккуратно обхватывают запястье. — Твой пульс. Может, сегодня обойдёмся без дополнительной тренировки? — Сдаётся мне, что тебе тупо лень, — он насмешливо улыбается и тут же спешит поддеть: — Если боишься опять продуть мне, так и скажи, чего отмазки придумывать?       Стук дверей и чей-то громкий смех раздаются в тишине чересчур резко — и Кацуки вскакивает, прислушиваясь к голосам, словно грабитель на месте преступления. Пока его тянут за руку и уводят вглубь помещения, заталкивая в небольшую продолговатую комнатку для хранения спортивного инвентаря. Пространство в ней заставлено стеллажами по обе стены — развернуться особо негде, а единственное окно освещает помещение тусклым светом. Возмущение Кацуки пытается передать уже силой мысли и красноречивой мимикой, потому что голоса звучат уже совсем близко, а палиться в кладовой наедине с двумордым нет никакого желания.       Тодороки эти слабые препирания игнорирует, нетерпеливо вжимая его спиной в дверь, и осторожно проводит пальцами по его щеке, заглядывая в глаза серьёзно и изучающе. Прямо за дверью находятся люди, и Кацуки старается даже дышать потише, но от такого, почти гипнотического, взгляда едва не подкашиваются колени.       Тодороки упирается одной рукой в стену, другой обнимает за талию — уже привычно — и, наклонившись, аккуратно прихватывает его нижнюю губу своими. Непроизвольно замерев, Кацуки прикрывает глаза, чтобы с мыслями собраться, чтоб не растерять их все по одной и не рассыпаться самому — получается, правда, так себе. Потому что чужие губы отпускают нежную кожу и тут же повторяют действие, торопливо пробегаясь вдоль рта и плавно спускаясь к подбородку, чтобы подняться дорожкой медленных влажных поцелуев по линии челюсти к самому уху — до мурашек приятно. Тодороки чуть прикусывает мочку, и шепчет, обжигая дыханием, издевательски интимно: — Кажется, они ушли, можем выходить.       Тодороки отстраняется, начинает поправлять футболку, снова теребя свои чертовы волосы, как ни в чём, блять, не бывало. — И куда ты нахрен собрался? — На тренировку, — настолько невозмутимо, что сложно понять по выражению лица серьёзно он или всё ещё издевается, — Правда, спортзал наверняка уже занят, мне кажется, это были ребята из параллели. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы нас видели вместе... — А ты типа хочешь? — Мне всё равно, — пожимает плечами, избегая зрительного контакта. — Неубедительно, знаешь, — Кацуки обхватывает его шею руками и старается не выглядеть слишком довольным. Надо же, Тодороки Шото на что-то не плевать, подумать только! Самолюбие тешит, конечно. — Да будь твоя воля, растрепал бы небось всем и каждому. — Разве это плохо? — Тодороки заключает его объятья, стискивая крепко, прижимая к себе сильнее обычного, будто хочет что-то этим сказать.       Но вместо слов просто целует в губы. Господи, наконец-то, они всё-таки целый день были порознь. Видели друг друга, но даже словом не обмолвились. А по этой морде отмороженной хрен что поймёшь, только взгляды ловить украдкой, мимолетные. Кацуки без них уже, наверное, и не сможет, дурацкие привычки цепляются быстро и накрепко. И мысль перестать прятаться по углам впервые показалась не такой уж и глупой, но сразу же была снова отметена прочь. Нет, добровольно привязать себя к альфе? Стать его тенью? Немыслимо. Им хорошо вдвоём, здесь и сейчас, а остальное неважно.

***

      Это случается в самый обычный день, когда с утра еле разлипаешь глаза, функционируя потом ещё часа два на автопилоте, а на кофе уже давно выработался стойкий «иммунитет». Уроки мимо не пролетают, отнюдь, Хитоши старается если не запоминать, то хотя бы понять, в чём суть — ему нужна хорошая успеваемость, перевестись на факультет героев едва ли не сложнее, чем поступить на него по результатам вступительных.       Одноклассники его интересуют мало, но поддерживать некое подобие приятельских отношений тем не менее приходится. Кажется, это называется вежливость. Этикет. Самая бессмысленная вещь на свете.       «Будь дружелюбным, Хитоши, люди не любят угрюмых и неприветливых».       Очередь в столовой его убивает. Вперёд то и дело протискиваются шумные опоздавшие, вставая рядом с «другом», что занял на всех. На весь чертов класс. Хитоши плевать. Просто утомительно.       Сесть за привычный маленький столик у окна не удаётся, так что он садится за первый свободный в поле зрения. Вокруг шумно и много народу, но внимания на него никто не обращает, а если и косятся, перешептываясь, так ничего необычного. Хитоши привык.       И даже когда к нему кто-то подсаживается с громким вопросом: «Здесь свободно?», он просто кивает, не глядя, и продолжает перебирать в голове заученные для следующего урока формулы. — Эй, а ты ведь Шинсо, да?       Хитоши отрывает взгляд от еды и глядит на внезапного собеседника нарочито скучающе, не имея желания начинать разговор. Не отвечает. Ждёт. Парень перед ним с геройского курса, так что узнав его, Хитоши презрительно воротит нос. Светлые волосы, сияющие глаза и улыбка во все тридцать два. Омега со спортивного фестиваля. Из класса Мидории, кажется? Впрочем, неважно. — Я Каминари. Каминари Денки, — улыбка становится ещё шире. — Мы виделись на фестивале, ну, я видел тебя. Ты отлично выступил! Я вот и пяти минут не продержался... — он отводит взгляд и неловко почесывает затылок, меняя тему и продолжая говорить уже о каком-то Оджиро.       Хитоши всё ещё не сказал ни слова, но этому Каминари, судя по всему, этого и не нужно. Ему становится интересно, а знает ли этот парень о его причуде? Должен бы, только вот слишком он рядом с ним беспечен. Вот же чудак, в самом деле. И пахнет странно: сладко так и в то же время отталкивающе.       Он уходит так же внезапно, как появился, не забывая бросить напоследок: «До встречи!» Хитоши провожает его взглядом, размышляя, что ему было нужно. Но в голову ничего дельного не приходит.       На следующий день всё повторяется. Каминари Денки снова к нему подсаживается, и Хитоши удивлённо бурчит в ответ на приветствие что-то неопределённое. У Каминари золотистого цвета глаза, а эмоции на лице сменяются со скоростью света. Он точно из класса Мидории, и точно знает о его причуде, потому что говорит об этом весь обеденный перерыв. С набитым ртом и размахивая руками, и Хитоши кажется это очень милым. Он улыбается незаметно, едва отдавая себе в этом отчёт, но впервые за долгое время чувствует себя так легко в беседе с кем-то. Обед заканчивается слишком быстро.       Улыбка просится на лицо весь оставшийся день, каждый раз, когда он прокручивает в голове неожиданно теплые воспоминания.       На третий день Хитоши нервничает. Оставшиеся до перерыва последние десять минут волнение в груди скручивается узлом, и это наверняка что-то ненормальное. Он не знает, в чём причина, но собственные мысли о милом неумолкающем блондине начинают его пугать.       Волнение перестаёт перемалывать ему внутренности только в момент, когда, стоя в очереди, он замечает идущего к нему Каминари. Улыбающегося и красивого. Они стоят в очереди пару минут, обсуждая меню и любимые блюда, хотя Хитоши всё ещё отвечает односложно. Ему больше нравится слушать, ведь голос у Каминари действительно приятный. Каминари Денки весь такое маленькое приятное солнышко. И с этой мыслью он свыкается на удивление легко — просто чувствует, что так и должно быть. И продолжает слушать, смотреть, впитывать каждое мгновение, очарованный им окончательно.       Да, Каминари очарователен.       А Хитоши полный идиот. Потому что дальше всё происходит слишком быстро. — Хэй, малыш, я тебя обыскался, — темноволосый альфа возникает из ниоткуда и приобнимает Каминари за талию.       Земля уходит из-под ног, пока Хитоши растерянно наблюдает, как альфа и омега друг другу улыбаются. В груди неприятно колет, а взгляд приходится отвести. Неловко. Слишком интимно. Слишком больно.       Он собирает всю волю в кулак, чтобы вести себя спокойно, делает вид, что ему всё равно и усиленно изучает меню. Но краем глаза то и дело поглядывает и подмечает, каким взглядом Каминари смотрит на этого альфу. Совершенно влюблённым. Голова начинает идти кругом, мир вокруг превращается в белый шум, становится трудно дышать. Хитоши глубоко вдыхает, прикрывая глаза, и понимает, какой он бесподобный дурак. Конечно, омега пахнет странно. Омега пахнет альфой. — Это Шинсо, с фестиваля, помнишь его? Я тебе рассказывал... — Привет! Сэро Ханта, — ещё одна счастливая улыбающаяся физиономия.       Хитоши лишь кивает в ответ и отворачивается. А Каминари продолжает болтать. Такой шумный. Хитоши такие не нравятся, никогда не нравились. И почему всё пошло не так в этот раз? Но ему никто никогда не нравился в принципе, так что сравнивать особо не с чем. Никогда ещё очередь не продвигалась так медленно, и никогда ещё он не чувствовал себя настолько лишним.       На четвёртый день Хитоши обедает в классе.

***

— Думаешь, стоит? — Сэро отмеряет шагами комнату, то и дело нервно зарываясь рукой в собственные волосы. — А вдруг он не захочет? — Ты же сам сказал, что вы вчера целовались, — Эйджиро лениво крутится на стуле, откинув голову и изучая потолок. Он честно пытался делать домашку, когда двадцать минут назад к нему ворвался взволнованный друг. — Да, но это вышло случайно, мы просто забылись. И вообще, это же Каминари! Для него такие вещи «ничего не значат», — последние слова Сэро раздраженно передразнил. — Слушай, если ты настолько плохо о нём думаешь... — Нет, не думаю. Черт, я просто... — он опустился на кровать и лег на спину. — Скучаю.       Эйджиро не знает, что на это ответить, да и советчик из него не самый удачный. Прямо скажем, совсем неудачный. С Бакуго они до сих пор не общаются, делают вид, что всё в порядке. Точнее, Эйджиро делает вид, а вот как там Бакуго... — Может, ты узнаешь у него, а? — голос, полный надежды. — Или лучше у Ашидо? Мне она не расскажет, но тебе-то! — Глупая затея, сам знаешь. Да и что ты хочешь узнать? Если хочешь узнать захочет ли он снова с тобой сойтись, то спросить лучше у самого Каминари, не думаешь?       Усталый вздох скрыть не удаётся, но Сэро, кажется, даже не замечает. Пока Каминари не было, а это почти неделю, Сэро у него в комнате практически поселился. Так что волей-неволей Эйджиро втянуло в отношения двух друзей, и он из последних сил старался сохранять нейтралитет.       В тот день, когда у Каминари началась течка, он получил освобождение и спешно уехал домой. А Сэро весь извёлся, потому что тот на его сообщения отвечать перестал. Ну, как перестал. Написал на самое первое, что «всё путём» и беспокоится не о чем, игнорируя десятки последующих. Оставив недодруга-недобывшего на без того измученную голову Эйджиро. По крайней мере, ему удавалось отвлечься от собственных страданий, да и не сопереживать, видя душевные терзания друга, он просто не мог. — Вам следует сесть и поговорить, — Эйджиро поднялся и выпрямился, серьезно взглянув на Сэро. — Мне, конечно, говорить легко, но со стороны иногда виднее. Ты ему небезразличен, сам ведь знаешь. Так что хватит вести себя как жертва, возьми ситуацию под контроль. Будь мужиком, в конце концов! — А если... — В худшем случае, ничего не изменится, — он развел руками и направился к выходу. — Решать тебе, бро. А я пока пойду чего-нибудь поесть принесу.       Если эти двое помирятся, Эйджиро будет за них рад, наверное, больше всех. Он оставляет Сэро собраться с мыслями и спускается на кухню. Холодильник набит до отказа, так что отыскать среди продуктов пластиковый контейнер маминых онигири удается не сразу, их как раз хватит на двоих. — Я тебя, блять, ненавижу! — из коридора внезапно доносится знакомый голос.       Пересекаться с его обладателем хочется в последнюю очередь, и Эйджиро предпочитает не высовываться и переждать, делая несколько шагов назад, весь превращаясь в слух. — Прости. — И хватит уже извиняться, ты ведь это нарочно! Черт, это надо чем-то замазать. Дерьмо.       От звука приближающихся шагов Эйджиро невольно паникует, не придумывая ничего лучше, чем спрятаться под стол так, что вскоре в поле зрения появляются две пары ног. — Бакуго, постой! Ну, что мне сделать, чтобы... — Тодороки подходит к Бакуго вплотную, и его голос становится на полтона тише, но Эйджиро всё равно слышно каждое слово, — Ты меня простил, мм?       Эйджиро закусывает губу от досады и жмурится, чересчур сильно сжимая в руках контейнер, пока характерные причмокивания режут по сердцу ножом. — Если нас кто-нибудь увидит... — Знаю-знаю, — Тодороки отстраняется, медлит немного, и оба расходятся в разные стороны, не произнося больше ни слова.       А Эйджиро не трогается с места ещё несколько минут. Одно дело о чём-то догадываться, и совсем другое убедиться в этом лично. Наверх он поднимается едва ли не в трансе. Сэро накидывается на онигири, словно не ел ничего дня три, а у него самого аппетита нет никакого. На обеспокоенные вопросы, он отмахивается, что устал, и вскоре его оставляют одного.       Под потолком летает не весть откуда взявшийся мотылёк, кружит возле лампы, глупо и беспомощно. В голове лишь один вопрос: «Почему?» Вот просто почему?! Хочется злиться, разбить кулаки о стену и покричать во всё горло. Только вот сил нет даже на это, весь вечер Эйджиро лежит, размышляя обо всём и ни о чём, собирая в кучу ворох несбывшихся надежд и бесконечную цепочку сожалений. В конце концов он теряет счёт времени и засыпает под мерное тиканье часов до самого утра.

***

      Они разошлись минут двадцать назад, а Шото уже скучает. Так глупо, наверное, но ничего с этим он поделать не может. Ни с собой, ни со своими чувствами. Со стороны едва ли заметно, но он наполнен ими до самых краев. Ведь он безумно влюблён. И безмерно счастлив. И чем больше он проводит времени с Бакуго, тем труднее ему становится выносить разлуку.       Сама мысль, что они теперь вместе, греет душу, естественно, и одновременно с ума сводит. Иррациональная паранойя, увеличивающаяся по мере пребывания вдалеке от того, кто заставляет сердце биться чаще. Чья близость необходима теперь как воздух, и чьих поцелуев бесконечно мало. Возможно, он просто ещё не свыкся, не осознал в полной мере, ведь это же Бакуго! Как вообще всё у них сложилось и срослось, уму непостижимо, и Шото порой мучает страх того, что Бакуго в любой момент может передумать. Просто в один прекрасный день сделает вид, что ничего не было, послав его куда подальше.       Скрытность этих отношений подобным опасениям только способствует, но таково главное условие Бакуго, а Шото и так сегодня испортил их «не свидание». Он готов поклясться, что не собирался ничего такого... Просто держать себя в руках рядом с ним порой бывает крайне сложно, это всё гормоны, феромоны, сам Бакуго, в конце концов, сексуальный до одури. Шото просто-напросто не удержался, увлёкся, потерял голову. И как тут сохранить трезвость рассудка? Его всякий раз ведёт от этого ощущения чужой горячей кожи под ладонями, что исходит дрожью от робких прикосновений. От этой завораживающей перемены поведения, когда Бакуго вдруг затихает, перестает язвить и возмущаться, словно забывается. И Шото нагло соврёт, если скажет, что не наслаждается таким Бакуго. Что не любуется им глазами, руками, всеми органами чувств, высекая в памяти каждое мгновение, каждый несдержанный выдох. Хоть Бакуго и старается этого не показывать, но тело его всё же отзывается в ответ на ласку и неуклюжую нежность.       И каждый раз доводя друг друга до предела, до частого дыхания и нетерпеливых поцелуев-укусов, невероятных усилий стоит притормозить и отдышаться. Им обоим. Разговоров на эту тему у них не было, да он и не спрашивал, предпочитая терпеть и справляться с возбуждением самому. Где-нибудь украдкой в душе с мыслями о нём, лелея надежду, что когда-нибудь... Боже, он не должен быть настолько озабочен. Но других вариантов нет, так что приняв душ, смыв с себя чужой запах и, что ж поделать, наспех подрочив, Шото обнаруживает пропущенный вызов от Бакуго. А звонит он редко, на памяти Шото никогда, поэтому он перезванивает сразу же, натягивая футболку, и даже догадывается, о чём будет разговор. — Бакуго? — Какого хрена ты не отвечаешь?! — Занят был. Всё в порядке? — Нихрена, блять, не в порядке! — Шото выходит в коридор, делая звук вызова потише. Да, его косяк. Но пока Бакуго кричит на него, это даже неплохо. А ведь это их первый телефонный разговор, если подумать, раньше они только списывались. Проходит несколько секунд, и из динамиков доносится полный досады вердикт: — Нет, ну, это просто пиздец! — Всё настолько плохо? — хорошо, что собеседник его не видит. Шото даже не пытается сдержать улыбку, представляя, как Бакуго крутится перед зеркалом, пытаясь разглядеть масштабы бедствия, изредка хрипя под нос проклятия. — У меня на шее красуется блядский засос! А на светлой коже эта хрень едва ли не кричит, бросаясь в глаза. И что теперь прикажешь с этим делать, а?! Это тебе не просто запах, его с себя хоть как-то можно смыть! Ты — гребаный ублюдок! — Может наденешь что-нибудь с высоким воротом? — Шото, наверное, сволочь та ещё, потому что стыдно ему всё меньше, а полюбоваться на свою «работу» хочется ещё больше. Не метка, конечно, но всё же... Эта мысль будоражит фантазию, ведь сделать омегу своим, стать с ним единым целым хочется так, что всё нутро почти урчит от предвкушения. Ещё хочется обнять Бакуго, прижать к себе покрепче и никогда не отпускать. — Кажется, у меня была такая... — Нет! Не надену я твои шмотки, можешь засунуть их себе в задницу! Я вообще такое дерьмо не ношу, это даже больше внимания привлечёт, ты вообще в своём уме?! Так что даже, блять, не думай! — Ладно, и что ты предлагаешь?       Некоторое время в трубке виснет тишина, затем скрипит кровать, и Бакуго обречённо вздыхает. Шото молча ждёт, поднимаясь по лестнице, и слегка колеблется на этаже Бакуго, размышляя о том, когда сможет посетить его комнату не в тихую, как маньяк, а быть приглашённым гостем. Но учитывая то расстояние, на котором его держат, случится подобное может нескоро. — Слушай меня внимательно, — наконец начинает Бакуго. — Ты сейчас пойдёшь и одолжишь кое у кого замазку. — Замазку? — Косметику, блять. Пудру-тоналку, ещё хрень какую-нибудь, что угодно, мне плевать! — Хорошо. Только вот у кого? — У Каминари. И не спрашивай, почему, просто сходи и скажи, что нужно синяк замазать или ещё чего, неважно. — А если он догадается? Что тогда? — А с чего бы ему догадаться? Просто не ляпни лишнего, а даже если что-то вскроется, он никому ничего не скажет. — Да, но это Каминари, — Шото, конечно, был бы только рад, если бы все вокруг о них узнали, но искушать судьбу не хотелось. А тем более злить Бакуго. Хотя... Не собирается ведь он скрывать это вечно, в самом деле? — Ты уверен? — Абсолютно. Сообщишь, как закончишь.       Гудки на том конце почти застали его врасплох. Но делать нечего, так что Шото разворачивается и направляется прямиком к Каминари, смысла тянуть с этим нет. По пути он встречает несколько одноклассников, дожидается, когда коридор опустеет, и стучится в дверь.       Каминари открывает почти сразу, но увидев, кто на пороге, округляет в удивлении глаза. — Ого! Тодороки? Какими судьбами? — Дело есть одно, разрешишь войти? — Да не вопрос, проходи, — на его лице читается недоумение и заинтересованность. Каминари указывает гостю на кровать, а сам облокачивается о письменный стол, складывая на груди руки. — И что же это за дело такое, что не под силу сыну... эм.. тебе, в общем?       Присаживаться Шото не спешит, немного нервничая и не зная, с чего начать. — Не найдётся ли у тебя чего-нибудь, чтобы скрыть синяки? Косметика, например? — С чего ты взял, что у меня вообще такие вещи водятся? — Каминари вскидывает бровь, уставившись на него, как на идиота. — Ну, мне сказали, что ты можешь с этим помочь. Просто я больше не знаю, к кому обратиться, — попытка улыбнуться, кажется, провалилась, зато сказанное им практически правда. — И какого рода... эти синяки? — подозрительно щурясь, протягивает Каминари, и Шото чувствует себя, словно на допросе. — Покажи? — Что? О, нет, это не для меня... Для друга, — Шото внезапно осознаёт, как это всё глупо и странно, и что план изначально не продуман, но пути назад нет, раз уж он здесь, стоит попытаться. — У моего друга возникли некоторые сложности, так что меня просто попросили помочь.       Каминари раздумывает с минуту, прохаживаясь туда-сюда по комнате, изредка бросая странные взгляды из-под челки. Так что Шото уже собирается ретироваться, решив, что дело безнадежное и ловить тут нечего, как вдруг Каминари сменяет гнев на милость и лучезарно улыбается с видом победителя. — Ладно, так и быть. Я тебе помогу, и да, ты как раз по адресу! — он устремляется к ящикам, копошится немного, выуживает пару каких-то тюбиков и маленькую коробочку. — Вот. Только скажи-ка мне вот что... Почему твой друг не обратился ко мне сам? — Просто он сейчас немного занят. Спасибо за помощь! — отвесив поклон и получив то, зачем явился, Шото спешит покинуть комнату, пока его не засыпали ещё кучей неудобных вопросов.

***

      Только дверь за Тодороки закрывается, как Каминари Денки плюхается на кровать и удивлённо присвистывает. Ну, надо же! Для друга, ха! Он, конечно, не самый умный парень на районе, но и не полный идиот. А он ведь давно твердит о том, что эти двое встречаются, но ему, тому, кто такие вещи за версту чует, никто не верил! Посмотрим, как они заговорят теперь...       Черт! До Денки вдруг доходит, что Бакуго его на куски порежет, если он хоть кому-то разболтает. И ладно бы только это, так он ведь связан теперь по рукам и ногам! У Бакуго на него тоже кое-что имеется. Нет-нет-нет. Это не должно всплыть ни в коем случае. Особенно теперь, когда всё наконец стало налаживаться.       Дверь распахивается резко, и Денки оборачивается. Видит Сэро и улыбается — он так соскучился! Но в глазах напротив ни капли радости, и улыбка слетает с лица, словно не было. — Сэро? Что-то случилось? — он старается держаться спокойно, пока тревога подкрадывается медленно, но неотвратимо. — Так вот значит как? — слова пронизаны ядом и ненавистью. — О чём ты? — Денки правда не догоняет, что не так на этот раз, но знает Сэро очень хорошо, и сейчас тот совершенно точно зол. — Ха! — усмешка и болезненная улыбка. — Будешь и на этот раз оправдываться? Ну, давай, мне интересно послушать! — Да что не так, Господи?! — он хмурится недовольно, потому что всё ещё нихрена не понимает. — Ты можешь нормально сказать, в чём дело?! — Боже, ты правда думаешь, что я такой дурак? Зачем ты меня за нос водишь только вот, скажи, а? Я же... а, неважно! Тебе видать совсем уже разницы нет под кого ложиться! Да и о Тодороки давно мечтаешь, так ведь? — Что ты несёшь вообще? — Денки устало вздыхает, честно говоря, его уже достала вся эта паранойя. Переварив услышанное, он закусывает губу, когда понимает, что картина, наверное, действительно неоднозначная, так что он встаёт и подходит к Сэро. Смотрит ему в глаза, такие родные и любимые, и ненависть в них, яростная и презрительная, просто невыносима. Сэро дышит тяжело, его грудь вздымается, а кулаки крепко сжаты. Денки чувствует — ему больно, у них одна на двоих боль — общая. Если бы он только мог что-то исправить... Если бы только этого было достаточно. Он подносит к чужому лицу руку, но её резко перехватывают, сжимая предплечье чересчур сильно. — Да нет у меня ничего с Тодороки! Ему просто нужна была помощь! — Денки жмурится от боли в руке и сдавленно шипит. — Отпусти! — Это теперь так называется, да? — Сэро издаёт надменный смешок, дёргает руку на себя, а затем отшвыривает в сторону, роняя омегу на пол. — С меня хватит, слышишь?! Ебись с кем хочешь, мне плевать!       Он разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Денки остаётся сидеть на полу, растирая саднящую руку. Не так уж и больно, просто обидно. И так несправедливо. Рука не болит, но синяки точно останутся. Просто кожа тонкая. И от слёз мокрая. Под рёбрами тесно и дышать трудно, потому что по-настоящему болит вовсе не рука.       Он водит пальцами по проступающим красным пятнам, изредка всхлипывая, пытаясь разглядеть их сквозь мутную пелену, и отчего-то надеется, что у Бакуго совсем не такие отметины.