Издевательство

Судорожный всхлип и скрип дивана, пошло-пошло на выдохе в ухо звучат чьи-то слова, и ему жарко, жарко, жарко до одури. Чженси будто отключился минут на десять и пытается потихоньку прийти в себя. На языке одновременно сухо и столько слюны, что он едва не захлёбывается, сглатывая склизкий комок в глотке. Пытается анализировать ситуацию, пытается вспомнить и понять, что происходит. Доходит до него постепенно: странные ощущения внизу живота, жар и соль, неестественно яркое возбуждение, прямо как в гон. Что-то пьяное в памяти, что-то странное в воздухе, слабость в теле, онемение пониже пупка. Цзянь И. Чженси распахивает глаза и задыхается, не в силах проглотить болезненный стон. Чжань кашляет, мычит и хрипит, пытаясь вдохнуть, а сзади на него наваливается кто-то очень горячий и тяжёлый. Чженси жмурится, смаргивая слёзы и подвывает от боли, стреляющей во всём теле с каждым вдохом всё больше, ощущение наполненности бьёт по мозгам каким-то противоестественным, хилым и хлёстким осознанием — внутри горячо, туго и скользко. Внутри — кто-то. И этот кто-то потом нехило получит по блондинистой башке. Чжань упирается связанными руками в диван, наваливается на ладони и пробует дышать спокойнее, расслабиться, чтобы боль не была такой острой. Получается — херово. Ибо чья-то наглая рожа скотинисто лыбится, стонет в голос, наваливается всем весом со спины и входит ещё глубже. И ещё, и ещё, распирая бугристым узлом и всаживая до упора. Чженси задыхается. Пальцы на ногах поджимает до предела, перед глазами плывут мыльными пузырями пятна, а от затянувшейся вспышки боли всё тело немеет, костенеет и замирает. И он наконец дышит. Часто-часто. Чувствует, как дрожит, чувствует всё. Абсолютно. И понять не может, почему его член всё ещё стоит. Перевозбуждённая плоть сочится солоноватой смазкой, багровая головка влажно тычется в такую же влажную обивку, а яйца судорожно поджимаются в безуспешных попытках достичь разрядки. Чжань возится обречённо, хнычет страдальчески, старается сосредоточиться на дыхании и не сразу замечает, что следит не только за своим — сорванным и частым, — но и за дыханием Цзяня. Слышит низкие выдохи, подрагивающий тембр обычно слегка визгливого голоса, слышит непонятливое мычание и чувствует чужие судороги всеми фибрами растянутого и заполненного до предела тела. Втягивает воздух сквозь зубы сам и снова затихает. Прислушивается. Снова чего-то ждёт. Жаркий сиплый голос. Загнанные вдохи. Задушенный в ладонях беззвучный крик. Горячей поясницы вдруг касаются встрёпанные мокрые вихры. Чжань Чжэнси открывает один глаз и косится сквозь слезливое марево в переполненное ужасом лицо. Чжань готов поклясться на своей почившей девственности, что такого взгляда он не видел у Цзяня И никогда. И это его пугает. Распахнутые выцветшие ресницы, собравшие истеричные слёзы, выломанные болью тонкие брови, расширенные в аномальном страхе зрачки и заплывшее за пределы радужки стылое олово — всё это бьёт наотмашь, вжимая сердце — в рёбра, тело — в диван, душу — в пол и по-нарастающей. Чжань неосознанно всхлипывает, приоткрывая опухшие от укусов губы, и бесконтрольно проговоривает какую-то омерзительно-повседневную фразу. А Цзянь, не ожидавши, вздёргивает нос, осоловело хлопает липкими ресницами; Цзянь хрипит и воет, извиняется, тянется своими дрожащими руками к его лицу, всхлипывает и снова воет. А Чженси, готовый пять минут назад надрать кому-то зад, даёт заднюю. Вместо этого — бормочет что-то на автопилоте: ему от абсурда ситуации одновременно и горько, и смешно и он слегка срывается на фоне произошедшего. Член лучшего друга в заду он точно не ожидал получить, когда цеплял на себя дома кроссовки, собираясь забрать пьяного Цзяня И. Ледяные пальцы проходятся тремором по щеке, Чженси слабо льнёт к протянутым рукам. И резко, с лёту у него перебивает дыхалку — от боли. От вязкой, грузной, ослепляющей боли. Из-за того, что Цзянь наваливается сзади, а немаленький узел втискивается глубже, распирает не там где надо; венистый член с внушающей силой проходится по простате. Чженси будто умирает на несколько секунд. И снова, не отдавая отчёта, едва не вырубается. Он кричит — не стонет. Глаза его закатываются, слёзы — градом, а голос таки срывается, переходя в беззвучный сип. И он кончает. Бурно, сладко, долгожданно и мокро. Забрызгивает чужой дорогой диван и прогибается в спине, пока холодные руки за талию подтаскивают обмякшее тело выше. Упор переходит на кисельные колени, а внутри всё едко перетягивает. Чжань каждым нервом ощущает тяжёлую методично пульсирующую плоть внутри. Слышит смешок. Слышит вопрос. Смотрит глаза в глаза жидкому олову, заплывшему за оправу. И тянет губы в неестественно пошлой ухмылке. И Цзяня будто срывает: он вдавливает себя в шатена максимально, снова бешено лыбится, снова пошло хихикает и снова, с тяжёлой плотью, как заведённый, начинает яростно двигаться. Они трахаются, как кролики. Чжань, спустя каких-то пять минут, уже не чувствует ног и боли, а голова его будто в облаке пряного дыма. Цзянь, нависая над ним, двигается рвано и резко, короткими глубокими толчками, даже не пытаясь вытащить узел. А узел мешает. Распирает у самого входа, натирает нежную кожицу едва не до крови, но им обоим не до этого. Цзянь хрипит в изогнутую шею извинения и толкается глубже; Чженси, упираясь лбом в угол взмокшего подлокотника, пригибает спину, с каждым толчком проезжаясь животом по испачканной обивке, измазываясь всё больше в собственном семени. Цзянь И мурчит что-то полуласковое-полуизвращённое, широко проводит языком по позвонкам на шее и, по-волчьи, впивается клыками в загривок. И ещё раз. И ещё. Кусает плечо, кусает лопатки, кусает рёбра и бока. Спускается ниже и снова, целуя каждую метку, идёт наверх — к первой. Вылизывает выгиб челюсти, мажет губами по кромке уха, смачно чмокает под скулой и снова идёт вниз. И так по-кругу. А Чженси под ним может лишь скулить, подрагивать и подмахивать его движениям. Оба в нирване. Оба — не понятно, от столь сильных феромонов или же этого жаркого противоестественного влечения. Толчок, ещё один, ещё и Цзянь понимает — снова кончают. Оба. Одновременно. Цзянь вжимает чужую спину в свою грудь так сильно — как только может, притирается — ближе некуда, руки сжимает на нежной коже — до синяков. И изливается долго. Глубоко. И много. Чжань хрипит тихо, обессилив, виснет в руках Цзяня. Чжань спустил второй раз подряд, причём даже не трогая себя — хватило и рук блондинистого идиота. Холодных рук одного альфы, которые всё ещё шарят по разгорячённому телу другого, сплетаются у шеи, под подбородком, на сосках и касаются-касаются-касаются без остановки всех чувствительных точек, до которых могут дотянуться. Цзянь мычит довольно, ещё раз прикусывая первую, сглатывает и приподнимается: тянется одной рукой к месту их сцепки, большим пальцем оттягивает край растянутой дырочки, чтобы видеть всё, второй, свободной рукой старается аккуратно придержать за ягодицу и нарочито медленно начинает вытягивать член, при этом сыто, довольно подёргая бёдрами. Чженси шипит тихо, подбирая язык, подаётся назад, следуя за руками и перебирая коленями, тут же вздрагивает и ярко всхлипывает, втягивая воздух сквозь зубы, когда одна нога неудачно соскальзывает с дивана и он туго, но всё же соскальзывает с цзяневого узла, распластываясь уже на холодном тёмном паркете. Цзянь И откидывается на спинку дивана, передавливая ствол под головкой: его член покраснел, от уздечки тонкой струйкой к мошонке тянется смазка и семя, а толстый узел с выпирающими венками начал потихоньку спадать.  — Чжань Си-Си… Хаа, ты живой? Цзянь давится отдышкой, стонет от прохлады и усталости, а Чженси не отвечает: уставший, лежит на спине, расставив треморные ноги, всхлипывает непроизвольно и дышит глубоко, наконец расправив грудную клетку и лёгкие. Чувствует, как поджимается колечко мышц; чувствует, как нутро холодит сквозняк, бегущий по полу; чувствует, как из нутра рывками вытекает горячая и густая сперма, нагретая сразу обоими телами. Прикрывает глаза, чтобы выдохнуть, отвлечься, успокоиться. А Цзянь уже снова подхватывает его под локти и усаживает к себе на колени. Чженси мычит, упираясь локтями — в глотке сухо и жарко; Чженси откидывает голову на угловатое плечо, давит лопатками в чужую грудь. Даёт Цзяню власть — тот всего лишь развязывает заебавшие обоих путы.  — Си-Си… Ты не злишься? Прости меня, я будто с ума сошёл. Не понимал, что делаю, не осознавал даже, и…  — Хватит. Цзянь. Просто помолчи. И Цзянь смолкает. Обнимает поперёк широкой груди, обвивает ногами талию, утыкается лбом в загривок. Выдыхает долго и судорожно. А в двери проворачиваются чьи-то ключи. ***  — Он нас выгнал.  — А я, типо, не заметил. Ночь. Хэ Тянь грубый, злой и саркастичный. Во время течки — этот сверх-омега весьма страшен и лют, как выяснилось. Возвышается над ними обоими, уперев руки в худые бока и закрывая своей напряжённой спиной: сам раздаёт указания подчинённым брата и грозно наказывает рослому Цю увезти их обоих куда надо. Цю принюхивается, хмурит белые брови и нехотя, с кислой миной на лице, кивает и поворачивается к ещё двоим сопровождающим в чёрных водолазках.  — Тех двоих — ко мне в машину. Мне ещё нужно кое-что обсудить с Хэ младшим. «Свита» переглядывается быстро, кивает и «просит» Цзяня и Чжаня пройти на задние сидения (их туда едва ли не зашвыривают, смачно хлопнув дверью напоследок). Чженси шипит от боли во всём теле и во многих конкретных его частях, а Цзянь, крепко приложившись коленом, вскрикивает картинно, тут же подбирается и беспардонно пялится в окно, пытаясь разглядеть, что же там делает Хэ и их «водитель». Хэ же рычит, скалится и агрессивит — видно по адской мимике. Однако, его взгляд тут же смиреет, когда перед его глазами появляется прозрачный бутылёк с рыжими капсулами. Хэ выхватывает бутылёк из загорелых рук, Цю кивает, прощаясь, разворачивается и идёт уже к машине. Цзянь, фыркнув, откидывается на сидушку, расставляет колени и поигрывается с замком на олимпийке. Оба друг другу в глаза смотреть не могут. Чёртов ебучий стыд.  — Думаешь, рыжий знает? Цзянь вздрагивает от вопроса. Бросает взгляд на немного сгорбленного Чженси. Закусывает губу в раздумьях. Усмехается весело своим больным мыслям и выдаёт:  — Думаю, нет. Но, кажись, скоро узнает. Ты видел его взгляд? И оба выдыхают, ёжась от мурашек. Этот голод в глазах Тяня почти полностью сожрал их обоих. А Тянь совсем скоро, кажется, сам сожрёт рыжего.