Долгий путь Зоси Тимирязевой

      Прошёл почти год, Зосе стукнуло двадцать. Жизнь, которую она вела, её вполне устраивала. Девушка имела свои деньги в виде стипендии, которую целиком тратила на себя, плюс Эльзидара выдавала ей как новичку месячное пособие, полагавшееся ей первые пять лет, а то, как выяснилось, бывали случаи, когда виргинами становились люди, полностью без средств к существованию, и в начале двадцатого века пришлось учредить специальную «казну для малоимущих». Зося наконец-то могла одеваться в то, что ей нравилось, и пьющие родители не брюзжали, чтоб она ни в коем случае не тратила на свои нужды то, что должно было пойти на выпивку. Нет, изыски Зосе не требовались, она предпочитала улично-пацанский стиль: свободные штаны, кофты с пугающими рисунками и готическими надписями, неприметные рубахи, скрывающие недостатки фигуры, кеды, рюкзаки на всю спину и прочее. Кое-как девушка научилась играть на гитаре и обзавелась своим инструментом, писала стихи, успевала учиться, крепко сдружилась с ребятами со своего потока — именно ребятами, поскольку девчонки на неё смотрели презрительно, а для парней она была практически «свой человек», — и просто летала от радости, что предки её не ищут и не требуют вернуться домой. Зося жила у Доры, которая так и осталась её единственной подругой женского пола, и виделась только с братом, которому носила в школу вкусности, отказываясь говорить, где обитает и чем живёт. Пару раз она сталкивалась и с родителями, но не пожелала, чтоб они её узнали, и они её не узнали. Теперь вольная птица.       И на боевых фронтах всё было супер. Иван за это время добился огромных успехов: в бою Зосе казалось, что меч прирастает к её руке и становится её частью. Когда виргины потехи ради устроили между собой поединок, Зося не смогла побить только Эльзидару, Валду и Лиу, заняв почётное четвёртое место, хотя были подозрения, что некоторые по доброте душевной поддавались ей. Например, Дора, потерявшая меч на третьей минуте и весело отшутившаяся про старость. Всё же, несмотря на внушительную комплекцию, Зося оказалась ловкой, гибкой, с огромным внутренним потенциалом, который Иван раскрыл. С самим Иваном она теперь была на короткой ноге. Это он научил её игре на гитаре, делился с ней музыкой, принимал активное участие в её посиделках с друзьями, часто их можно было видеть склонившимися над чьим-нибудь ноутбуком в процессе обмена треками или тестирования новой игры. В Зосиной компании Ивана очень зауважали, когда выяснилось, что он на все руки мастер: в любом спорте шарит, гаджеты починить умеет, вполне сносно для парня готовит, чертовски много знает, костёр реально разжигает с одной спички, на любой местности ориентируется, вообще про выживание в экстремальных условиях может лекции читать, будто полжизни только и делал, что так выживал, плюс водит и автомобиль, и мотоцикл, и, упаси боже, трактор. Его четыре раза брали в студенческие походы: в лес, в горы и в два сплава по реке. Никому почему-то и в голову не пришло интересоваться, с чего вдруг все его запросто, прямо автоматически, считают своим, хотя он к Зосиному универу не имеет никакого отношения. Особенно никто не задавал вопросов после того, как в горных пещерах и при сплаве он спас от реальной гибели в общей сумме шестерых.       — Ты нереально крут! — смеялась Зося. — Признайся, нарочно позёрствуешь?       — С такой рожей?       — Ну, пацанам твоя рожа до фени. Все тебе завидуют. И вообще, мне говорили, что, будь у них столько же шрамов, но и столько же умений, девчонки липли бы на них стаями. То, что тебя до сих пор не заняли, твоя вина.       — Это как?       — Лично я не замечала, но парни сказали, что у тебя внутри сплошная ненависть к женскому полу. Когда ты на улице сталкиваешься взглядом с девушкой, глаза у тебя становятся злые, колючие и страшные, в один зрачок. Ты будто обвиняешь каждую в преступлении. И, когда говоришь с девушками, всегда резок, словно расстреливаешь их в упор. Любая из них не может и двух фраз тебе сказать, пугается и убегает.       — Ты же не пугаешься.       — Я привыкла, на меня не действует. У вас с Гельвином это наследственное?       — Гельвин ненавидит женщин, потому что нас с ним бросила мать, а отец так и загнулся одиноким. Зарубили, как пса, а «любовь всей жизни» и не вспомнит, был ли такой. И брат однажды так, и я… Мы уже купили одно на двоих место на кладбище.       — И не обидно будет погибать, не познав никаких радостей простой смертной жизни?       — А тебе?       Этим вопросом, нахраписто заданным в пустоту, Иван её и срубил… Егор… Он после того случая искал Зосю, нашёл в соцсети и написал длинное «полотно», в котором ещё раз рассыпался в извинениях, просился поговорить с ним и заявлял, что он, наверно, влюбился в неё и, если она отзовётся, у них «всё получится». Зося плакала втихаря, пила антидепрессанты, занималась тренировками, как сумасшедшая, но не отзывалась и изо всех сил гасила вспыхнувший внутри неё пожар воспоминаний. Вроде, получалось.       — Нелегко полненьким «пацанкам» любить роскошных блондинов, — добродушно улыбалась Дора. Она принимала активное участие в этом «гашении».       — Да уж. Мне срочно нужно разочароваться в нём… Как бы это сделать?       — Он, небось, не изменился сам от того, что поменял отношение к тебе. Понаблюдай за ним в быту. Заодно потренируешься в шпионаже.       И Зося взялась наблюдать. Не помогло: волосы Егора слишком знакомо золотились на солнце, глаза и улыбка излучали мягкий свет, голос ласкал уши, он вёл себя непринуждённо и довольно прилично, к девушкам не приставал, не матерился, не влезал в драки, ухаживал за собой, и Зосю вовсе не коробило то, что он курил, иногда выпивал, впадал в депрессию. Напротив, ей это льстило: невольно думалось, что депрессия из-за неё. Сердце оттаивало, и хотелось плакать.       — Нет, Дора, такими темпами я только сильней в него влюблюсь!.. Вот блин!..       — Может, не всё так страшно, — Дора почему-то улыбалась, потягивая чай. — Наверно… только не обижайся, но чувства у тебя ненастоящие. Так, первая влюблённость и привычка, потому что когда-то ты втемяшила себе в голову, что ты однолюб. Наше оружие реагирует на глубокие чувства, ты знаешь, как. А тут мы спокойно дерёмся и не замечаем никаких перемен, никакого ослабления. Даже чуткая Эльзидара не забила тревогу. Значит, можешь и дальше лелеять свою влюблённость.       Зося глубоко задумалась: лучше это или хуже? И ощутила, как подкатывает грызущее отчаяние. Что же, она не умеет любить? Как Эльзидара?!       — Ну-ну, не делай лицо кирпичом! — Дора бодро вскочила. — Ты была в берлоге наших братьев? Нет? Пошли, мне как раз надо Гельвина найти. Он совсем оборзел: я его зову в шлеме, а он не откликается! Если бы его начальство узнало, его турнули бы нафиг! Я слишком его жалею, непутёвого. А завтра общий сбор.       Полыхнуло золото, и Зося часто заморгала от неверного полумрака. Вокруг была скромная городская однушка, пахло чем-то, пригоревшим на плите, и грязными носками, в ванной текла вода, в единственной комнате, где порядок был только на компьютерном столе, а на остальном пространстве валялась вперемешку куча вещей, на страшно смятой кровати лежал Иван. Голова запрокинута, под носом — пятно крови, руки и волосы раскинулись по подушкам, рот приоткрыт, дыхания почти не слышно, лицо жуткое в синих сумерках. Дора торопливо включила свет. Бардак сильнее бросился в глаза, зато лицо Ивана сменило синеву на восковую бледность.       — Блин… Ну всё… — упавшим голосом выдавила Дора.       — Что «всё»?       — Сама видишь… И так парень протянул существенно дольше, чем думали. Поэтому и Гельвин не отзывается: не до меня ему сейчас…       — Стой… Иван умирает?!       — А чего ты хотела? Такие раны так просто не заживают.       — Но он ещё вчера казался таким здоровым! Мы тренировались!..       — Что-то внезапно отказало, ему же все потроха покромсали. Он разве не предупреждал, что в любой момент может скончаться? — Зося тут же вспомнила: да, предупреждал, но она, разгорячённая тренировкой, не восприняла это всерьёз… В ванной перестала течь вода, и Гельвин, хмурый, помятый и такой же жутко бледный, явился с холодным компрессом. На девушек даже не взглянул.        — Эй… Гельвин! Как дела-то?       — Никак. К утру отмучается. В лучшем случае, — прокурено пробасил он. — В худшем ещё целые сутки будет вот так вот…       — Почему?       — В раны попала инфекция, внутри скопился гной! — злобно выкрикнул он. — Не чувствуешь запаха? Это потому, что я выпросил в Легионе специальную постель, чтоб окружающих не выворачивало от вони, а достану его оттуда — первая сблеванёшь! Там всё так запущено, что трепыхаться бесполезно!       — А он обращался к медикам?       — Скажи мне, Доротея, если твои мозги ещё не совсем заплыли жиром, кто в мире может лучше врачевать раны, чем Светлая Гвардия?! И если они поставили на нём крест, это что-то да значит! Этот дебил всю дорогу сидел на лекарствах Гвардии, которые давали ему бодрости и сил, при этом заглушали боль, не давая понять, что с ним что-то не так! Ходил, как под вечным наркозом! — Гельвин в сердцах двинул кулаком по столу.       Иван на кровати вдруг страшно застонал каким-то старческим харкающим голосом, конвульсивно дёрнулся, его лицо искривилось, и Зосю чуть не стошнило: показалось, что его лицо уже полуистлевшее, с черепа безобразно свисают лохмотья плоти. Он пытался закричать от боли, но не мог. Тело парализовало, и эта жалкая изломанная поза паралитика выдавила слезу даже у Гельвина. Ведь парень умирал в двадцать три года, в самом расцвете сил, такой спортивный, всё умеющий, талантливый боец, где-то в глубине души даже романтик… И ничего хорошего, в сущности, не видел. Мать сбежала, отец погиб, девушка бросила, потому что в бою из него сделали урода, а он до последнего цеплялся за жизнь, искренне радовался бытовым вещам, ни разу не впадал в уныние и даже будто был счастлив, что умирает, мол, главное в жизни я уже сделал. Что же именно? У этого сильного человека был свой сверхпрочный внутренний стержень, и его душу именно на этом стержне и унесут. Чистую, закалённую…       — Я накачал его обезболивающими, но боль, вроде, всё равно чувствует… Блин, приходит в себя! Выйдите отсюда! Ну! — Гельвин почти убивал взглядом. Зосю не требовалось просить дважды, она юркнула в тёмную прихожую, упала в кресло и застыла. Ощущение было такое, будто в неё влили свинец, разожгли внутри доменную печь и плавят его. Ни мыслей, ни чувств не осталось, только тупая безликая боль.       — До… дора… — прохрипел Иван, стараясь не морщиться. Он уже минуты две был в сознании, не реагировал на вопросы брата, что ему нужно и где болит, а потом выхватил глазами виргину, и в нём зажглась мысль. Дора подошла.       — Эй, ты бы лучше не разговаривал, — заикнулся Гельвин, но Иван злобно развернул к нему лицо.       — Выйди… я хочу… поговорить… Выйди!.. — и Гельвин яростно хлопнул дверью.       — Следующее задание… — лихорадочно, заплетающимся языком, произнёс Иван.       — Ты знаешь? Книга Несуществующего… Мы честно добыли её в бою, а Калах баламутит воду и убеждает всех, что книга принадлежит Альтернативе, потому что она сама выбирает себе хозяев, а последним её хозяином был тип из них. Мы же взяли её силой. Но книга не должна достаться Калаху!       — Да… И ещё… В ней можно писать…       — Это не одобрит Эльзидара. И правильно, что будет, если все виргины захотят в ней покалякать…       — Я не о себе прошу…       — А я и не думала на тебя. Ты не из тех, кто желает избавиться от судьбы парой строк в книге. И что же ты хочешь?       — Обещай, что постараешься… сделать…       — Ну…       — Последняя воля умирающего…       — Хорошо. Обещаю.       — Зося… Избавить её от Егора… Иначе… Она погибнет первая…       — Зося? — на миг брови Доры изумлённо вздёрнулись, потом всё её лицо как-то болезненно изломалось, горькая улыбка тронула губы. — Вон оно что… Эх, Иван, нельзя же так! И за неё решать такие вещи нельзя! Не будь хоть ты Эльзидарой!       — Он её заставит! Зося… совсем слабая… внутри… Он её сломает!..       — Наше оружие пока…       — Пока!.. Она борется, но, когда перестанет бороться… Эльзидара затащит её на Суд… отнимет всё… Зося погибнет!..       — Добровольцы так не пекутся о виргинах, с которыми были всего год, — Иван закрыл глаза, стиснул зубы и будто сильнее вжался в подушку. — Жаль мне тебя, парень. Это чудовищный груз — любить виргину. Неподъёмная ноша…       — Всё равно. Я умираю, и я счастлив…. Уведи её отсюда…       Дора больше ничего не говорила. Её двухсотлетний опыт подсказывал, что Иван чист перед лицом смерти. Из него струится свет, чего зачастую не бывает даже у Светлой Гвардии, и тревожить его словами было не нужно. Она низко и церемонно поклонилась ему по военному обычаю Золотой Рати и вышла. Зося сидела, Гельвин курил на балконе.        — Эй, подруга… — Зося вскочила, как ошпаренная. — Идём отсюда.       — Можно ему как-то помочь?       — Нет, уже нельзя… Вернее… Но это неприемлемо.       — Что именно? Говори!       — Книга Несуществующего. Хитрая такая книжонка. Если в неё записать то, чего на самом деле не существует, и заплатить за это своей силой, не всей, конечно, а определённой порцией, нужной книге за это, она исполнит написанное. Поэтому Альтернативе нельзя давать книгу. Они не смогут записать в ней ничего масштабного, к примеру, «Золотая Рать погибла» или «мир рухнул», поскольку никакой силы не хватит, чтоб расплатиться за такие желания. Вся Альтернатива рухнет вместе с миром, а этого им не надо. Зато они могут там понаписывать море мелких пакостей, которые косвенно приведут к гибели всех их врагов. Книга бесконечная. Когда в ней появляется новая надпись, одна из старых исчезает… За неё погибла твоя предшественница. Она вызвала Калаха на дуэль, и, пока они бились, нам удалось вырвать книгу из лап Департамента Ненависти. Она сейчас в надёжном месте…       — У Эльзидары?       — А зачем тебе?       Зося не ответила. Она была не дура, поняла, что Дора специально рассказала ей про книгу с расчетом на какие-то её действия. Раз Дора не побоялась сообщить ей конфиденциальную информацию, сил у Зоси вполне хватит на одно крохотное желаньице для книги…. Только надо разыскать добровольца Эльзидары.       — Подожди! Не спеши делать добрые дела, не убедившись, что они не аукнутся многим людям. Твоё добро всем виргинам может боком вылезти. В сущности, я не давала обещания ничего тебе не говорить, а ситуация сейчас довольно сложная… Ты у нас мужским внимания не избалована, и тебе обидно рисковать жизнью, не познав всяких нежностей, это заметно. Егора тебе легко держать на расстоянии, когда он и так на расстоянии, ничем к тебе не привязан, просто ищет тебя, но не имеет с тобой точек соприкосновения. Другое дело, что человека, который по долгу службы обязан быть рядом с тобой, да и ты привыкла, что он в твоём окружении почти всегда, на расстоянии не удержишь… Проще говоря, Иван тебя любит. Если он выживет, ты вряд ли устоишь перед этим, даже если он начнёт хамить тебе, бить тебя… нет, он не станет. Ничего не попросит, но ты будешь мучиться, и в итоге ваши дружеские отношения уже никогда не будут прежними.       Зося опять застыла, несколько секунд безучастно сверлила глазами стену, потом нервно пожевала губы и криво усмехнулась:       — И что? Это не повод оставлять человека умирать.       Где найти сурового женатого добровольца Эльзидары, Зося хорошо знала: он работал инструктором в школе верховой езды, где она тоже бывала. Теперь, летом, он часто оставался в конюшне, с лошадьми, которых очень любил. И этой ночью она застала его на сене.       — Вас что, жена из дому выгоняет? — у Зоси язык не поворачивался называть мужчину тридцати шести лет на «ты».       — Нет, она у меня добрая, но болеет часто, у неё астма. В санаторий укатила. А сыну со мной скучно, он с друзьями развлекается. Тебе чего?       Зося торопливо изложила суть проблемы. Доброволец поморщился.       — Я знаю, что вы скажете. Это предательство, Эльзидара рассвирепеет…       — Я морщусь не поэтому. Она и не заметит, что книга исчезала на пару минут, и что там появилась новая надпись. Эльзидара в последнее время хмурая, растерянная и вообще на себя не похожая. А парня жалко. Я его давно знаю, и отца его знал. Путёвый парень, таких уже мало… Жди тут.       Добровольцы не могли перемещаться сами, без помощи своих виргин, но добровольцу командира Золотой Рати предоставили привилегию. Спустя пару минут он появился с большущим фолиантом в руках. Коричневая кожа, похоже, оленья, обтягивала тяжёлую металлическую обложку, в которую прочной, почерневшей от времени бечёвкой было вшито много плотных пергаментных листов. Доброволец с усилием открыл узорчатым ключом ржавый замок.       — Ни в коем случае не читай предыдущие надписи! Ослепнешь, таково свойство книги.       Он ловко перевернул несколько листов и открыл книгу на чистейшем листе пергамента. На Зосю повеяло глубокой древностью.       — Ручка подойдёт?       — Для книги не принципиально, она всё читает, чем угодно написанное, на любом языке.       Зося склонилась над книгой и аккуратно, с грохотом сердца, вывела на пергаменте: «Иван жив и здоров». Ручка зависла над страницей, и та вопросительно колыхнулась ветром, мол, что-то ещё? Зосю подмывало приписать: «Он меня не любит», но сердце орало в мозг: «Не смей! Это не помощь человеку, а тирания его чувств». «Надо! — твердила себе Зося. — Дора права: с Егором я разберусь, а Иван… слишком много он значит во всей этой авантюре. Я не смогу ТАК!..» Надпись начала бледнеть, и Зося поняла, что сейчас из неё начнут тянуть силы. Она торопливо, пока сердце ничего не возразило, настрочила: «Иван меня не любит».       — А книга разберётся, кто такой Иван? И кто такая я?       — Естественно. Она же читает не столько твою надпись, сколько твои мысли, выраженные этой надписью. Сейчас будет плохо…       Зося ощутила сильное головокружение, привалилась спиной к стене, перед глазами запрыгали красные мухи, к горлу подкатила тошнота. Показалось, что все её внутренности прокручивают в центрифуге. Доброволец поставил перед ней ведро для «водопоя», наклонил туда её голову, и Зосю немедленно стошнило. Сразу внутри образовалась отвратительная сосущая пустота, кровь резко прихлынула к мозгу, и Зося на минуту потеряла сознание. Очнулась от того, что ей на лицо положили обжигающе холодную тряпку. Больше ничего не болело, голова не кружилась. Состояние резко нормализовалось.       — Всё в порядке, Зося. Я отнёс книгу на место. Из тебя выкачали изрядно сил, странно, обычно за залечивание даже смертельных ран книга берёт гораздо меньше. Много она берёт за устранение чувств, и, чем сильнее чувство, тем больше сил уходит… У тебя теперь под глазами синие круги, ты бледная, глаза мутные. А завтра у вас общий сбор. Надеюсь, Эльзидара не придерётся. Ступай к Доре. Можешь не бояться за сохранность тайны.       Зося не могла никого видеть сейчас. Хотелось плакать и дописать в книгу: «Я умерла». Она переместилась в незнакомое поле, упала в траву и долго, не мигая, смотрела на луну — выщербленное серебристое пятно, похожее на чью-то скалящуюся рожу. Казалось, из Зоси выкачали не только силы — о них она не беспокоилась: Иван говорил, силы виргины всё равно со временем регенерируют, — а ещё и всю радость, все положительные эмоции, мысли, желания. Она стала чудовищно пустой, отказалась от того, о чём подсознательно всегда мечтала. Странно, почему в такой ответственный момент, как запись в книге, она совершенно не вспомнила про Егора?.. Дора и тут права: первая влюблённость, на которую не нужно размениваться, недаром ей искренне не хочется подпускать к себе Егора. Тем более, что и со стороны Егора никогда не может быть ничего серьёзного: по Завету матери Эльзидары виргине никогда не ответят взаимностью. Он просто в кризисе, ему не хватает женского внимания, а тут подвернулась девчонка в доспехах, с мечом, да ещё и старая знакомая. Конечно, объективно говоря, Егор красивый, обаятельный, некогда был интеллектуалом и завораживал девушек умными речами, работать пошёл, на права сдал… по меркам многих, почти принц. И не бабник, ему не любая нужна, мол, лишь бы рожей вышла, а девчонка с содержанием, причём с этим содержанием первый проявляет инициативу ознакомиться и сделать вывод… Всё-таки Зося никогда не перестанет его идеализировать. Она представляла его в глупых ситуациях: ковыряющимся в носу, бегающим голышом в толпе или в женской одежде. Но от этих представлений он вовсе не стал казаться ей гадким. Да и в конце концов, если влюблённость не сказывается на качестве работы оружия виргин, если оно реагирует только на глубокое чувство, почему бы ей не увлечься? И не нужно ничего из себя выдавливать, не нужно плакать и придумывать себе проблемы! Дело с Иваном утряслось. А Егор…       — О, вот ты где! — рядом материализовалась Дора. — Еле засекла! А ты думала, мы не можем засекать перемещения друг друга?.. Ну, чего ты такая мрачная?       — Получилось. Я сделала запись.       — Понятное дело. Иван вырубился, его окутало сиреневое сияние минуты на полторы, и он уснул. Здоровым таким сном, жить будет… Но ты не лукавь, ты сделала две записи, иначе сияние погасло бы спустя секунд пять.       — Да, я решила за него его проблему, пока она не переросла в мою!       — Не злись. Просто для него это не было проблемой. Это было огромным счастьем. Он весь светился изнутри и почти снаружи, был так трогательно рад, что умирает с теплотой в душе, которую успел посвятить девушке, действительно затронувшей все его явные и скрытые струны… и которая бы его не бросила, как та, первая… Мне так много лет, Зоська, я кое-что смыслю в светлой любви, которую ты называешь проблемой. Иван бы не мучился, я уверена, он был бы счастлив просто тем, что знает тебя, общается с тобой, а то, что он ещё и может быть тебе полезен, заставило его протянуть вдвое дольше, чем все ожидали. Держался только на этом и на лекарствах Гвардии. Он не подал бы тебе ни малейшего повода как-то обратить твоё внимание на свои чувства, и, хоть мне было его жаль, сам себя Иван бы ни в коем случае не жалел. Ты ведь сама понимаешь, что не имела права решать такие вещи за другого человека, настоящая проблема в данном случае в тебе, вот себя бы и обезопасила. Но что уж там, девицы умеют думать головой в стрессовой ситуации, только когда им переваливает за сотню лет, хах.       — И… что теперь будет?.. — Зосе казалось, что её по шею вогнали в землю, как гвоздь.       — Ничего особенного. Он очнётся часов через семь, здоровый и бодрый, и не вспомнит о своём великолепном чувстве. Точнее, он вспомнит книгу, которую ему, естественно, не покажут, поймёт, что кто-то спас его посредством этой книги, но, даже если мы ему скажем, что он был в тебя влюблён, он сильно удивится или вовсе не поверит, и уж конечно, ничто, отобранное книгой, не возвращается, не отменяется.       — Странная ты какая-то. Сама говорила, что оставлять всё, как было, опасно, что я сильно рискую нарушить законы виргин, и разве я себя не обезопасила? Разве я лишила Ивана возможности влюбляться дальше в кого угодно, кроме меня? Он прекрасно направит своё «великолепное чувство» на другую, и великолепия в этом чувстве не убавится от того, что это будет простая смертная девушка! И ему могут ответить взаимностью, и у него может быть счастье, и никто от этого не пострадает!       — Не дери глотку, охрипнешь, — Дора подозрительно шмыгнула носом. — Пойдём домой, поздно уже. Считай, что меня просто ударило в сантименты.       Но уснуть той ночью Зосе не удалось. Она ворочалась в кровати, грызла наволочку, вскакивала и расхаживала по комнате, обратно ложилась… А под утро поняла, что жалеет о второй записи, но ничего уже не вернуть. Ещё одну запись ей сделать не дадут. И утром, едва Дора управилась по хозяйству, к ним заявились Гельвин и Иван.       — Не хотел его брать, — буркнул Гельвин, выбираясь из своей плохонькой «Тойоты». — Но он проснулся и как с цепи сорвался. Носился по квартире, всё радостно раскидывал, мылся, брился, чесался, всю ванную залил. Пришлось взять.       — Раны зажили! Никогда ещё они не выглядели так хорошо, и никогда после той резни я не чувствовал себя таким здоровым! — Иван весь светился, глаза метали искры, щёки (в кои-то веки!) покрылись румянцем, волосы задорно разлетелись по плечам. Он был счастлив, бодр, полон свежих сил и да, с виду абсолютно здоров, не считая шрамов. Зося вдруг увидела его совсем другим, какой Иван на самом деле. Серьёзный парень, но весь бурлящий весёлой жизнеутверждающей энергией, которую умеет пускать в полезное русло. Почему же он казался ей сдержанным и флегматичным, порой даже озлобленным? Она сама сделала его таким. Очень живо представилось, как он явился в тот день к Доре, застал её спящей и долго-долго наблюдал, как она спит, незаметно для себя меняясь в лице. И с тех пор, как они заговорили, Иван всё время оставался таким, каким стал ТОГДА. Тот факт, что он в шрамах, а Зося — вообще виргина, постоянно добивали его, но он знал, на что пошёл. Теперь Иван вернулся к своему изначальному состоянию. Его ничто не замыкает в себе, не сидит в нём занозой, но и не облагораживает его. Простой парень, простой доброволец…       — Привет! — он радостно подошёл к девушке, заговорщицки склоняясь к её уху. — Я так понимаю, меня кто-то записал в Книге Несуществующего? Строго без разрешения Эльзидары, да? Не ты ли?       — Я…       — Спасибо! Ты спасла мне жизнь! Ты настоящий друг! — он встряхнул ей руку. Могучая такая, тёплая рука. Надёжная, но просто дружеская.       — А ты в курсе, что за такие дела Эльзидара имеет право заволочь её на Суд? — буркнула Дора. — И Легион за неё не заступится. Дела Рати решает только сама Рать.       — Ничего, я потом об этом подумаю! Сейчас меня слишком переполняют силы, надо срочно их потратить! Зось, пошли, помашем железками?       И они тренировались часа три. Иван не уставал и, казалось, не мог поверить, что действительно двигается, и ему ничего не болит. Он старательно вслушивался в себя, лениво парировал удары и обращал на Зосю куда меньше внимания, чем раньше. А она, напротив, пожирала его глазами. Шрамы на лице давно перестали иметь значение, и теперь Зося видела его лицо как бы без них. Иван был довольно красив. Даже не внешне: внутри него сидело нечто особенное, преображавшее его целиком и делающее несравнимо прекраснее любого конфетного красавчика… Вдруг Зося пропустила очень очевидный удар, меч с отвратительным звуком скользнул по мечу и прошёлся по незащищённому левому боку девушки. Она вскрикнула, потеряла равновесие и упала, чувствуя, как кровь потекла по бедру.       — Что с тобой? Как это ты не успела?.. — Иван крайне удивился, участливо приподнимая её за плечи. Стало нестерпимо жарко. — Не бойся, рана лёгкая, всего лишь порез.       — Я просто задумалась…       — Да не похоже. Такие удары ты давно отражаешь на автомате, а сейчас выглядело так, будто меч на секунду сам завис в воздухе, не слушаясь твоей руки…       Зося застыла, с ужасом буравя пространство перед собой. Неужели её оружие ослабело? Неужели?.. Всего один мимолётный удар — и, если бы это была не тренировка, её, вышколенную виргину, проткнули бы насквозь или разрезали надвое!..       — Иди в уборную, — Иван порылся в рюкзаке. — Вот антисептик, пластыри и заживляющая мазь, классная, Гельвин достал в Легионе по блату. Умеешь обрабатывать раны?.. Ну вот, немного мази — и всё. Интересно, что с мечом-то…       В уборной (это была уборная фитнес-клуба) Зося старательно прицелилась в дальнюю раковину и выбросила руку, ожидая, что из неё вылетит копьё и поразит цель. Ничего подобного не случилось. Копьё не явилось на зов.