Долгий путь Зоси Тимирязевой

      Зося провела ночь в стерильно-белом коридоре неведомого ей здания, сквозь окна которого проглядывал сосновый лес. Ей постелили на кушетке. В коридоре было много дверей, периодически в них заглядывали суровые мужики в белых больничных костюмах, но никто, кроме них, оттуда не выходил. Двери Зосю не интересовали, кроме одной, которой коридор заканчивался. Синяя такая дверь, тяжёлая. Там, похоже, реанимация, туда нельзя… Никто не удосужился сообщить ей хоть слово о состоянии Ивана, только санитарка (или как они тут называются?), сухонькая пожилая женщина, заботливо постелила ей на кушетке. Впрочем, Зося этой услугой почти не воспользовалась, часа два провалялась в полной тишине, думая о чём-то мрачном, но не запоминающемся, потом встала и присела на подоконник. Окна коридора выходили на интересную лесную поляну. Или это галлюцинации от страхов и волнений, или звёзды в самом деле гроздями падали с неба и конденсировались яркими серебристыми каплями на ветках кустов? На светлячков похоже не было: уж больно яркий и неподвижный свет…       — Здесь, в лесу, очень чистый воздух, — сзади кто-то неслышно подошёл. Зосе было лень оборачиваться, она и так откуда-то знала, что это друг. В самом деле, рядом с ней на подоконник неожиданно присел сам Гвардии Генерал. Девушка даже не удивилась, хоть холодное лицо Демьяна Петровича выражало теперь чуть ли не растерянность.       — Вы проявляете прямо трогательное беспокойство о своих подчинённых. Ваш предшественник вёл себя так же? Кстати, где он теперь?       — Убит. Да, даже Генералов убивают, чаще всего это звание переходит именно по причине смерти предыдущих его носителей.       — И вас назначили как лучшего?       — Меня избрали. Но я выдвигал кандидатуру Гельвина.       — Он ещё слишком молод.       — Я всего на четыре года его старше.       — Вы, наверно, очень опытный.       — Хм… Собственно, я пришёл сюда не из-за Ивана, если ты думаешь, что это о нём я проявляю трогательное беспокойство. Я здесь из-за Эльзидары. Она тоже там, а оттуда, я тебе скажу, в большинстве случаев не возвращаются живыми.       — И вы полюбили виргину?       — Будничный у тебя тон. Всё куда хуже для вас: если она умрёт, за её регалиями придут. Тебя это, впрочем, пусть не волнует.       — Как это — придут? Она тоже нарушила какие-то законы, из-за которых?..       — Нет, её мать. Поверь, тебе сейчас не об этом стоит думать. Ты, вообще, в курсе, почему за Иваном охотилась Альтернатива?       — Нет. Он говорил, это тайна. И, если он счёл нужным это скрывать, нечего и вам трепаться.       — Лучше ты узнаешь об этом от меня, его непосредственного начальника, чем от того же Калаха. И в Гвардии это давно не секрет. Иван, оказывается, значимая фигура, а у каждой значимой фигуры есть свои скелеты в шкафу, порой целые штабеля скелетов. И у того их больше, кто, собственно, значимей. Я попытался было в целях профилактики поковыряться в шкафу Эльзидары, так на меня оттуда такое посыпалось!.. Ладно, ближе к теме. Ты хочешь это услышать, или не напрягать связки?       — Ну, говорите, — Зося удобней пристроилась на подоконнике, и на неё повеяло холодом от Генерала.       — Начну с того, что фамилия этих братьев — Потёмкины. Они происходят из очень древнего дворянского рода, из которого был и фаворит Екатерины II. А с виду не скажешь, особенно Гельвин «похож» на дворянина, манеры так и прут. Но линия родства, которая связана с ТЕМИ Потёмкиными, затерялась: их родные, жившие в начале двадцатого века, пошли на службу Альтернативе. Скорее всего, были «серыми», и их вовремя приманили. Но один из них успел дослужиться до высокого чина — главный секретарь Департамента Алчности. Говорят, работающим там людям категорически возбраняется быть алчными: они должны щедро раздавать алчность направо и налево. Такой парадокс. Но этот Потёмкин как-то потерял голову и украл один из важных артефактов, из разряда военных трофеев Альтернативы. Свечу Прощения. И причина у него была уважительная: он влюбился, причём искренне и чисто, и вовсе не в свою коллегу, а в обычную девушку, не «белую» и не «серую», вообще не имеющую отношения ко всем нашим разборкам. Ты ведь поняла, в чём соль?       — Не совсем. Как эта Свеча могла ему помочь?       — Ты не слышала про Свечу?..       — Нет.       — Хм… Поясню. С виду это обычная свечка из белого воска, небольшая, где-то с мою ладонь, только никаким инструментом её невозможно зажечь. Она сама зажигается в руках того, кто искренне раскаивается в своём преступлении. Тот, кто зажёг её и омыл руки в её пламени, освобождается от вины за содеянное. Альтернатива понимала, что Свеча может подпортить им работу, но всей глубинной сути прощения не понимала и до сих пор не понимает. Просто один умник как-то отбил её у нас, а Потёмкин украл. Он чистосердечно раскаялся в том преступлении, из-за которого он из «серого» стал служителем Альтернативы, был прощён и автоматически уволен со службы по собственному желанию. Женился на этой девушке, и жили они очень счастливо, потому что оба пользовались этой Свечой и в любой момент прощали друг другу всё негативное. Ну, держали Свечу вместе, она пылала между ними, сея мир в их сердцах… и так далее. Ни разу в жизни не поссорились. Правда, типы из Альтернативы не смирились с тем, что впервые в их многовековой практике «серый» сорвался с крючка, более того, посмел украсть у них трофей. И на Потёмкиных было наложено проклятие… или не знаю, как это обозвать… Понимаешь, Свеча не может сфабриковать раскаяние, поэтому прощение зависит только от самого человека. До тех пор, пока Потёмкины способны раскаиваться настолько, что Свеча горит в их руках, у них в жизни будет всё хорошо, но, если вдруг кто-то из них совершит предательство и не помыслит о раскаянии, их род должен быть уничтожен на корню. Предательство совершила мать братьев. Их отец, бедняга Захар, влюбился в очень ненадёжную даму. Она была не то, чтоб красива, буйного нрава, пофигистка и раздолбайка, но сердцу не прикажешь. Да и она на первых порах яростно влюбилась в него: Захар был видный, не бедный и круто махал железкой. А потом ей захотелось новых впечатлений, и она ушла к другому. Причём не то, чтобы мучилась угрызениями совести — ей даже в голову не пришло, что она совершает неприглядный поступок, предаёт искренне любящего её человека. В понимании этой женщины было совершенно нормально не нести ответственности за тех, кого, скажем так, приручила, в том числе и за двоих детей, тем более, после их рождения она была так занята походами с друзьями, экстримом и работой, что порой вправду забывала, как их зовут. Мать им заменял Захар. А ушла она к начальнику Департамента Предательства Альтернативы, впоследствии её след был полностью потерян, скорее всего, и недели с того дня не прожила. Можешь сказать, мол, это предательство Альтернатива и организовала. Наверно, но никто, даже весь отдел в полном составе, не может заставить человека предать, если человек к этому не предрасположен. В результате случилось то, что и предсказывалось. К Захару в дом нагрянули мощные ребята и потребовали отдать сыновей добровольно. Он им нахамил, и все похватались за оружие. Захар продержался целую минуту — невероятно, но факт. Он желал умереть первым, если не удастся спасти сыновей, потому что их не просто убили бы — им придумали бы зрелищную и мучительную смерть, например, сварили бы живьём в масле и съели у отца на глазах или что-то в этом роде. Гельвин успел вытащить Ивана. Они убежали в относительно безопасное место, а, когда «мощные ребята» устали нарезать Захара ломтями — в прямом смысле — и кинулись в погоню, их уже ждал отряд воинов Гвардии. Захар научил Гельвина… Константина экстренно вызывать подмогу. Тех вояк из Альтернативы тоже искрошили в салат «Ошибка сапёра». Короче, после этого на братьев ещё поохотились и забыли о них, появились проблемы поважней. Но, стоило Ивану стать самостоятельным добровольцем, на него тут же просто толпы врагов повалили, и каждый считал своим долгом приложиться к его телу. Мы удивились, на Костю-то не нападали. Потом выяснилась такая сугубо личная деталь: Костя не просто не смог простить мать, а воспылал к ней и к другим женщинам такой жгучей ненавистью, что Свеча просто не давалась ему в руки. У него не возникало мысли, мол, для служителя света ненависть — самый страшный грех, и в нём как раз просто необходимо раскаяться. А Иван простил мать, и Свеча перешла к нему. Я сам однажды видел, как он сидел с зажжённой Свечой, задумчиво трогал пальцем пламя и что-то шептал одними губами. Наша догадка подтвердилась, на Ивана охотились из-за Свечи. Когда его порезали, Свечу успели порубить на куски, а воск смешать с землёй. Дурной землёй, с кладбища самоубийц. И её не стало. После этого Ивана, чудом выжившего, оставили в покое, как ты видела.       Демьян Петрович замолчал и тяжёлым взглядом уставился на звёздные кусты.       — На этом ваш рассказ и заканчивается? — уточнила Зося.       — Нет. Я не думаю, что Свеча погибла, я даже уверен, что это не так. Вано не дурак такими артефактами за здорово живёшь разбрасываться. Он её припрятал, а тёмным балбесам подкинул точную копию. Альтернатива всё равно не знает, как распознать подмену: у неё-то зажечь Свечу от раскаяния не получится, не умеют эти хмыри каяться. А сделать так, чтоб простая свеча не зажигалась от простого огня, может любой лекарь в этой Лекарне. Они все обучены особым штукам, Вано вполне мог свести дружбу с одним из них… или, скорее, с одной из них, пока отлёживался тут курсантом после особо жестоких тренировок, вот ему и подсобили.       — Иван такой уж бабник?       — Был. А что, не слыхала? Он считался самым популярным у дам курсантом, ему одних выговоров за прогулы на свидания впаяли штук триста, были даже случаи, когда он приводил своих воздыхательниц прямо на плац, где тренировался молодняк Гвардии, сидел за это на гауптвахте, пока девицам слегка подчищали память. Потом уже изволил определиться, но избранная блондиночка оказалась ничуть не лучше его мамаши, бросила его едва живого.       Зося молча пожевала губу, с которой уже слезала кожа, эту бедную губу всю ночь грызли.       — Завет, Зося. Работает железно. Не видать тебе счастья с любимым человеком, одни беды от этой дурацкой любви. А про Свечу не забывай, выспроси про неё у Ивана, пока он не… ну, того… Никому ведь не скажет, партизан хренов, а тебя, может, пожалеет. Он не зверь, понимает… Ивану известно про эту Свечу что-то, чего другие не знают. Тот факт, что с тех пор, как его предок стырил артефакт, прошло ровно сто лет, вовсе не случайность. Это принципиально важное дело, даже Книга Несуществующего гораздо менее важна: она, всё-таки, артефакт Альтернативы, а Свеча — наша.       — Другие могут об этом узнать?       — Что ни человек — то мнение, верно? Каждый, если ты расскажешь, может воспринять информацию по-своему. Особой строгости в моём запрете болтать нет, но ты сама понимаешь, лучше, когда некоторые вещи не тревожат бурные умы.       — Проще говоря, у нас не исключены стукачи?       — Правильно мыслишь.       — А если Иван умрёт и ничего не успеет рассказать?       — Это усложнит дело, но в Гвардии хватит мозгов, чтоб сообразить, где Свеча, и поместить её в безопасное место. Правда, чувствую, чего-то важного о ней мы так и не узнаем. Поэтому сделай всё возможное.       — Вам не кажется, что допрашивать тяжелораненого низко?       — Допрашивать? Прозвучало бы верно, если бы этим занялись люди из Гвардии или виргины, а человек, которого он считает своим другом, просто вызывает на откровенность. Скорее всего, Иван и сам всё расскажет. Ему же надо позаботиться о сохранности Свечи, он доброволец идейный, воспитанный своим отцом, общее благо для него первостепенно. Но мне он не сказал, возможно, сомневается в способности Гвардии защитить ценную вещичку, один раз уже профукали и ещё сто раз профукаем. И Гельвину не скажет: зачем ему Свеча, если в руки не даётся? Остаёшься ты, лучший кандидат.       — А почему Константин взял себе такой псевдоним? Не все добровольцы берут.       — У нашей организации огромное прошлое. Был у нас и свой кодовый язык, которым мы шифровались. Потом его рассекретили, и теперь мы им почти не пользуемся, но, кто хочет, может изучить его, информации полно. «Гельвин» с нашего языка — «одиночка».       — А виргины?..       — Они тоже берут свои боевые клички оттуда. Из всех виргин настоящие имена только у Эльзидары, Доротеи и у тебя. Ну, эти две живут уже третий век, ты ещё подучишься и тоже подыщешь себе кличку. Например, «Валда» — это «гора» или «скала», кому как нравится, а «Омен-Донлор» — «королевская крепость».       — Сплошной пафос…       — В нашем языке нет бытовых слов, вроде «ложка», «свитер» или какая-нибудь «электричка». Только то, что имело значение для боевых действий. Кстати, слов «любовь», «нежность», «красота» и прочих там тоже нет.       — Мгм… Всё-таки, почему вы сказали, что за регалиями Эльзидары придут?       — Её мать поклялась ими. Этого делать категорически нельзя, каждое слово, брошенное даже в самом неконтролируемом состоянии, имеет силу, ты уже убедилась. Но не болтай об этом. Я тебе сказал, потому что виргины знают, а добровольцам лучше не знать. Должны же в наших организациях быть секреты друг от друга.       — Всё равно не ясно, каким образом?..       — Вот этого, виргина, я тебя не скажу, — усмехнулся Демьян Петрович, и от него снова откровенно потянуло холодом. — Боюсь, это личная тайна Эльзидары, и то, что я её знаю, не недосмотр вашего командира, а моё умение выуживать информацию. Если сама выудишь — пользуйся, а раскрывать чужие тайны я не намерен.       — Только что раскрыли тайну Ивана.       — В общественно полезных целях. Ради общего блага я готов пожертвовать личными интересами своих подчинённых.       — Понятно. А вы не можете договориться, чтоб меня к Ивану пустили?       — Могу только сделать так, чтоб ты сладко уснула и проспала до полудня, — Зося ничего не успела возразить, как свалилась с подоконника носом вниз. Звука удара она не услышала, боли не почувствовала, отрубилась уже в полёте и была отнесена на кушетку.       Приснилось ей что-то страшное и противное. Вроде, она видела человека, которого привязали к колесу и крутят это колесо, ломкая ему каждую кость. Потом этого же человека привязали к четырём кобылам, которых отпустили с намерением разорвать его на части, но конечности не хотели отрываться, и кто-то в длинном чёрном плаще подходил и подрезал сухожилия. Человек орал невероятным голосом, от которого всё внутри сжималось в кулак, потом ор сменился хрипом, и изо рта бедняги хлынул фонтан крови. Со звуком, с каким лопаются канаты, все руки и ноги казнимого оторвались от туловища. Тут же палач в чёрном подошёл к уродливому, но ещё живущему туловищу и факелом принялся прижигать места, где были конечности. На какой-то миг Зосе показалось, что казнимый был Иван. Этого она уже не вынесла и с хриплым воплем проснулась. Белый коридор заливало солнце.       — Чего орёшь? — проскрипела Дора, садясь у её ног. — Петрович задал тебе храпунца? А о чём вы тут трепались?       — Мне надо поговорить с Иваном…       — Ясно, я так и думала, что Демьяша тебе про него басен напоёт… А орала чего?       — Ты умеешь растолковывать сны? — и Зося рассказала свой кошмар. Дора улыбнулась:       — За свой огромный жизненный опыт я убедилась, что самые страшные видения обычно означают что-то хорошее. Может, твоя жизнь будет совершать головокружительные круги и повороты. Ты выйдешь замуж за типа в чёрном плаще и нарожаешь ему четверых детей, по ребёнку на каждую кобылу… Ладно, на самом деле сны послал тебе всё тот же Демьяша. Наверно, проверял твою психику. Знаешь, где он работает? Преподавателем на психиатрическом отделении в медицинском институте! Защитил диссертацию на тему: «Влияние сновидений на поведенческие реакции морально неустойчивого индивида». Экспериментирует, с кем может.       — Это я-то морально неустойчивая?!       — А что, в Ивана я влюбилась? Не надо испепелять меня взглядом, тут нельзя мусорить. Есть хочешь? — и Зосе всунули в руку тарелку с блинчиками. Пока она чавкала, в коридоре так никто и не появился, все словно вымерли. Зато, едва она закончила трапезу, к ней приблизился мужик в белом костюме и пробасил:       — Вы виргина Зося? Вас просят зайти к больному.       — Кто?..       — Сам больной и просит.       Зося хотела ещё спросить: «Какой больной?», но сочла это непроходимым тупизмом и покорно пошла за лекарем. Похоже, пока она дрыхла и видела кошмары, Ивана из реанимации перевели в палату. За дверью, которую для неё услужливо открыли, оказалась комнатка-«пенал», вмещающая только кровать, тумбочку и табуретку у изножья кровати. Благо, форточка была открыта, потому что на улице, даже в тенистом лесу, жара стояла несусветная, и больной в этой тесноте задохнулся бы. Иван лежал ногами в дверь, что неприятно бросалось в глаза. Его забинтованного лица было не разглядеть, только глаза блестели, и бледные губы чуть выступали на фоне бинтов. Зося осторожно буркнула приветствие и ещё осторожней присела на табуретку, будто ожидала, что она под ней развалится. Иван моргнул в ответ и внушительно воззрился на всё ещё маячившего у двери лекаря.       — Вас не полагается оставлять одного.       — С ней положено, — Иван говорил жутко скрипящим шёпотом, но интонации у него остались по-прежнему безапелляционные. Лекарь плюнул и закрыл дверь. Похоже, упрямый пациент успел ему печёнки выесть.       — Не удивляйся, что здесь тесно: это бокс для безнадёжных. Я тут уже лежал.       — Правда?.. — Зосины внутренности будто окатило ведром ледяной воды, в душной комнате сразу похолодало, и со зрением стало твориться неладное, не удавалось сфокусироваться на чём-то чётком…       — Не реви. Для тебя это хорошо: когда я умру, оружие виргин перестанет слабеть. Оно реагирует на любовь к живому человеку, а не к трупу. Я бы даже специально умер, если бы узнал это до поединка. Общее дело превыше всего.       — Ты уверен, что твой брат именно Гельвин, а не Демьян Петрович? — глухо буркнула Зося. — Оба заладили: общее дело, общее благо, общие интересы… Это попахивает коммунистической паранойей, тем, что даже тогда называли перегибами.       — Молодая ты ещё, неопытная. Всем сначала это казалось маразмом. Я тогда только поступил в курсанты, когда Феридат стала виргиной, так вся Гвардия над ней смеялась. Уж больно негативно она воспринимала законы Рати, прямо ревела, закатывала Эльзидаре истерики, кидалась к ней драться и потом отлёживалась здесь. Рука у Эльзидары тяжёлая. Но ведь прошло время — смирилась. Теперь никто в Рати не умеет метать копьё так метко, как она, а спроси у неё про личные интересы — фыркнет и прочтёт тебе лекцию про общие.       — Разве тебе можно так много говорить?       — Можно. Меня полностью обезболили. Голос пропал, связки порваны, уже не исправишь. Зато шепчу хорошо. Ты же всё понимаешь?       — Мгм…       — Тогда сделай глаза посуше и пододвинься ближе, — Зося послушно подвинулась, чувствуя, что холод из тела ушёл, зато стало куда жарче, чем было на улице. Иван слабо пошевелил рукой под одеялом, извлёк её и тронул Зосину ладонь. Девушка от неожиданности чуть не подпрыгнула: рука у Ивана была противно влажной, скользкой, напоминала только что выловленную медузу, и в ней было что-то зажато. Что-то белое…       — Держи, — просто сказал Иван, роняя ей на колени самую заурядную свечу из бело воска. Она была толщиной с ученический маркер, длиной сантиметров десять, и воск выглядел очень уж новым. — Демьян Петрович должен был рассказать, что это. Он обещал… Короче, это твоё.       — И что мне с этим делать?       — Не знаю. Для начала постарайся, чтоб это не попало к Альтернативе. Очень сильно постарайся, ладно? Ну и… сама пользуйся, если надо будет.       — Не придуривайся. Ты знаешь более вескую причину, по которой это не должно попасть к Альтернативе, чем принадлежность Свечи нашей стороне. Может, скажешь?       Иван долго молчал. Зосе показалось, что за окном успело стемнеть, хотя на самом деле в чистом небе собрались тучи и создали грозовое предупреждение. На какой-то миг Зося даже решила, что Иван умер, такими застывшими глазами он смотрел мимо стены. Холодея и одновременно покрываясь потом, она подёргала его за одеяло, и он тяжело перевёл взгляд на неё. Какой-то почти злобный взгляд.       — Скажу. Только тебе обязательно захочется сделать кое-что, против чего решительно настроена Альтернатива, но что может действительно серьёзно повредить Рати. Хотя… Если мой расчет верный, ты всё равно не сможешь этого сделать… Все артефакты светлых появились словно бы из ниоткуда, никто не знает, кем, когда и как они были созданы, есть лишь легенды о том, как они были обретены. А со Свечой немного другая история. Вместе с ней было обретено… э-э… то ли пророчество, то ли инструкция по эксплуатации… В общем, на листе бумаги, которая не горела и не рвалась, было написано на старославянском, что с этой Свечой должно случиться. Оригинал записи давно пропал, да никто на этом и не заострял внимания, но наш с Котэ папа этим жутко заинтересовался и искал запись. Примерно её смысл он узнал, заодно и выяснил, что оригинал недавно был похищен Альтернативой. Соль в том, что спустя сто лет после повторного обретения Свечи она попадёт в руки человека, который с её помощью даст Рати… именно Рати, то есть, вам, великую силу, коей у Альтернативы никогда не было и не будет. Как обычно, ничего не ясно, зато куча пафоса, а его ты терпеть не можешь. Однако, слово не воробей, особенно в нашем мире. И, чем пафоснее изречение, тем больше проблем на наши головы. Придётся принять и смириться с тем, что это не книги для подростков, любящих пар из ушей и красочное крошилово, а жизнь. Как в Средние века.       — Ладно, говори всё-таки поменьше, а то у тебя голос всё падает и падает…       — У меня есть серьёзная догадка о том, как именно эта сила может появиться у Рати. Тем более, что там была фраза про цепи, которые Рать должна с себя сбросить… Я думаю, речь о законах. Не о главных, мол, не предавать, не поднимать друг на друга оружие, это всё правильно и во благо. Я имею в виду ту самую проблему, по которой тебя сейчас передо мной то в жар, то в холод кидает. Небось, появись у виргин возможность любить, у них и слабых мест стало бы гораздо больше… но фокус в том, что по-настоящему любимому виргиной человеку никто ничего дурного не сделает, даже если сама виргина будет на другом конце света, а если чувство хиленькое, чисто увлечение, то о таком виргина и печалиться не должна. Не моего ума это дело, пусть Эльзидара думает… Если выживет… А твоё дело — беречь Свечу. У меня всё.       Опять они долго молчали, и Свеча в руке у Зоси стала горячей от её жара.       — Значит… при помощи этой Свечи виргины могут и жизнь свою наладить, и оружие их слабеть не будет, и враг не сможет добраться до предмета их любви?       — В общих чертах, да.       — И разобраться, как это сделать, может только Эльзидара?       — Я намекну: именно в её руках должна зажечься Свеча. А уж в чём раскаиваться, это её вопрос.       — Стой. Вот Генерал сказал, что её регалии…       — Да, я забыл сказать тебе одну вещь. Ты помнишь, что я могу читать твои мысли, пока ты в шлеме? Так вот, оказалось, что у меня внезапно не только длинные руки, во всех смыслах, но и длинный мозг: через твой шлем я могу улавливать мысли и других виргин, которые рядом с тобой. Мне не приходится прилагать для этого усилий, полагаю, некоторые поверхностные мысли сами так и фонят в голове. Пару раз я Эльзидару прочёл, пока вы с ней беседовали в моём присутствии, и нарвался на любопытный факт. В пылу ярости и раздражения её мать воскликнула, что клянётся своими регалиями. Ну…мол, пусть они достанутся врагу, если её дочь полюбит мужчину…       — Что?! — Зося едва не навернулась со стула. — Значит, раз её регалии могут забрать, она…       — Ну да, по ходу, рыба с головы подгнила, — Иван улыбнулся, хотя было видно, что ему очень больно улыбаться. Зосе не хватало дыхания, она теребила в руках Свечу, с усилием выдыхала и боялась поднять глаза.       — Не нервничай так. Похоже, Эльзидару уже не спасти. Как и меня… Всё, Зоська, давай прощаться…       — В смысле?..       — В прямом. Не грусти. Скоро поймёшь, что доля такая у виргин, не суждено тебе любить ответно. Но друг ты хороший. Честное слово, мне было приятнее с тобой дружить, чем с любым парнем.       Зося пулей выскочила из палаты. Иван подобрал как раз те слова, которые кололи её больше всего и разрывали на части. Ей уже приходилось чувствовать, как всё внутри рвётся, когда Егор разносил о ней позорные сплетни, но в этот раз боль усугублялась тем, что причинена была человеком, искренне желавшим ей добра, он ничего другого не мог сказать. Девушка зажалась у окна и принялась ожесточённо грызть костяшки пальцев, стараясь не зареветь в голос. Уже забыла, что это невыносимо, уже отвыкла!.. А в палату к Ивану зашёл Генерал.       — Чем ты её отсюда так турнул? Пулей вылетела!.. Эй, да ты хоть живой ещё?       — Ненавижу… — прохрипел Иван, приоткрыв глаза.       — Кого? Меня?       — Себя… ненавижу…       — Надеюсь, хоть ей ты Свечу отдал?       — И всё-то ты знаешь… На то ты и Генерал…       — Вано!       — Отдал… А отбирать не смей!       — Но…       — Не смей!       — Хорошо, обещаю. А с тобой что?       — Я ухожу. Туда, где меня никто не в состоянии потревожить… Будь другом, Петрович, оформи мой уход надлежащим образом, чтоб все видели, что я погиб в бою, а не прирезанный, как свинья… И прости за фамильярность…       — Похороны на всю Гвардию организовать?       — Если считаешь меня достойным такого высокого обряда…       — А Зосю приглашать?       — Виргины не ходят на похороны добровольцев, только если их связывала многолетняя личная дружба. Зося не отнесётся к этому адекватно. Не надо.       — Это рекомендация или?..       — Это моя личная просьба, Петрович. Уважь человека, избавь её от этого зрелища.       — Хорошо, Иван. Официально ты освобождаешься от занимаемой должности, твоя последняя зарплата уйдёт на твои похороны и поминки. Также посмертно ты награждаешься орденом Белого Крыла и званием старшего добровольца по выслуге лет. Поздравляю.       — Спасибо, — чуть улыбнулось лицо в шрамах. — Это очень большая честь…