Долгий путь Зоси Тимирязевой

      В Лекарне парня подхватили под белы ручки и молча увели, жёстко хмуря лица. Он даже не успел оглянуться на виргину, а может, и не хотел. Зосе за пару минут залатали прорехи на теле, но обратно она перемещалась в странном состоянии опустошения, будто её случайно столкнули с предметом заветной мечты детства, покрутили дразнящее перед носом и убрали обратно, мол, не заслужила и не факт, что заслужишь. А дома у Доры она сразу почувствовала, как в воздухе повис траур. Тишина была просто кошмарная, обычно хотя бы собаки взбрехивали, а тут все звуки будто отрезало. Зося пошла на кухню и заметила, что посуда с утра немытая, плита холодная, в чайнике воды нет. Дело уже к вечеру, Дора куда-то спешно отлучилась?.. Бли-и-ин! Наверно, её похитили, чтоб Зося пришла за ней и добровольно сдалась в плен! Девушка опрометью бросилась в комнату Доры и застыла на пороге. Там был полнейший разгром: стол, все стулья и кровать были порублены в куски, люстра рухнула и разбилась на мелкие осколки, окно высадили, похоже, с ноги, стены во многих местах обзавелись дырками от копья, а само копьё было воткнуто на треть в то место, где прежде висела фотография улыбающейся хозяйки дома. Теперь от фотографии осталась только рамка. Что до хозяйки, она имелась в наличии, сидела на подоконнике, свернувшись клубком и спрятав лицо в коленях. Её руки были в крови, в штанах засели осколки, в волосах какой-то мусор, а весь общий вид — ужасен…       — Дора… Что, ещё проблемы?.. — рискнула подать голос Зося. Дора не пошевелилась, да командир и так поняла, что ошиблась: не проблемы, а самая настоящая трагедия, причём не для Рати и её глобальных целей, а конкретно для Доры, и такая, что на всю Рать с её законами и миссиями той уже плевать. Зося осторожно прошлась среди разрухи, попыталась выдернуть копьё, но не смогла. Обнаружила под подоконником меч, удивилась, почему оружие не исчезло, когда его оставили в покое, потом вспомнила, что регалии Эльзидары переходят к врагу, и перепугалась, что это ослабило оружие остальных. Но её собственное, Зосино, оружие слушалось. И что делать с Дорой? Она жива, глухо дышит, явно не спит, но ни на что не желает обращать внимания, мира для неё не существует, и из этого транса её вряд ли выведешь чаем и разговорами. Увы, Зося ещё слишком юная, если и была у неё некая чувствительность на человеческую психологию, то Слупер окончательно всё из неё выбил. Но и так оставлять нельзя…       — Ого! — в дверь вдруг просунулась седая голова Эльзидары, заинтересованно оглядела погром и взглядом попросила Зосю выйти в кухню. Девушка вышла, по привычке робея перед Эльзидарой. Она и не пыталась спрашивать, почему рыжая экс-командир так внезапно поседела, всё из той же робости.       — Вы в курсе, что?..       — Конечно. В Гвардии опять похороны.       — Кого хоронят?       — Гельвина.       — Её бывшего добровольца?!       — Мгм. С перепою погиб, как и ожидалось. Хотя вполне трезвый был, когда защищал этой ночью ваш дом. Ты и не могла ничего заметить, а Дора должна была: это же она тут хозяйка, особая защита её дома завязана на ней. Но, видно, проспала. Вас хотели взять живьём и послали хитрых проныр. Гельвин их разделал с патологоанатомическим хладнокровием, ему тоже нанесли четыре весомые раны и много по мелочи. А он… Он, короче, из Лекарни сбежал и напился. Для него после лечения это реальный яд. Умер, не приходя в себя, три часа назад.       — Так это же самоубийство!       — Ну, строго говоря, да, почётное кладбище ему не светит.       — Почему он вообще защищал наш дом? Почему как-то не предупредил Дору?       — Наверно, решил, что девочка недосыпает, пусть лучше сны досмотрит, а он немного поумирает за неё… Чего так смотришь? Думаешь, Дора его только за пьянство выперла? Вот что бывает, когда парень не может сладить с чувствами к виргине.        -Ничего себе… И это она… типа так о нём сожалеет, что ломает мебель и дырявит стены?       — Типа да. Рука у неё тяжёлая, даром, что клушей кажется. Прикинь, если бы к ней сейчас кто сунулся, весь дом был бы в кишках и мозгах. А что, у меня так и было когда-то… Шучу, альтернативщики в большинстве случаев человеческой плоти-крови не имеют. Мне интересно, какой идиот догадался сообщить Доре про эту смерть? Она же с Гельвином не общалась.       — Значит, обоих братьев прихлопнуло…       — Ага… — Эльзидара с подозрением посмотрела на Зосю, та поймала её взгляд, и впервые грозная экс-командир опустила перед ней глаза.       — У меня вопрос… Где я могу взять оригинал нашего Кодекса?       — Зачем тебе?       — Почитать.       — А, ну да. Он у меня, и теперь я должна передать его тебе как новому командиру. Хорошо, что напомнила. Кодексом это можно назвать чисто условно, просто свод правил поведения и три основных закона. Только я уже не могу перемещаться. Я на машине. Поедешь со мной?       Зося кивнула: машину у Доры не бросишь, она невменяемая, а перемещать такие тяжести Зося ещё не научилась. Пока Эльзидара обувалась, Зося заглянула под подушку своей уцелевшей кровати (хорошо, у Доры хватило ума подумать про свою квартирантку и её высокий чин) и извлекла оттуда кажущуюся ей бесполезной свечу из белого воска. Что-то подсказывало командиру, что эту ночь она проведёт у Эльзидары, которой нужна поддержка: в шесть утра к ней явятся за регалиями, она будет безоружна, беззащитна, ещё сама рванётся на чей-нибудь меч, даже если её решат пощадить. Наверно, поэтому Эльзидара и приехала к Доре, чтоб провести свою последнюю ночь в виргинах в надёжной компании. Всё-таки ни воротила Валда, ни скандальная Аатэ, ни скальпельная Хилара, ни умняшка Лютерция, ни прочие дамы не вызывали у неё такого доверия, как «клуша» Дора и «соплячка» Зося. У Эльзидары был сурового вида чёрный «Джип Гранд Чероки». Буржуйская штучка.       — Это не моё, — смущённо призналась женщина. — Демьян Петрович одолжил. Вернее… Девчата его упросили, чтоб меня не хлопнули раньше срока. Садись, не бойся. Я водить научилась ещё во Вторую мировую, полмира исколесила на разных машинах.       — А на танке?       — Нет, танк женщине не доверили. Вот бронепоезд водила, там совсем другой принцип управления, но сошло. И на трофейном немецком мотоцикле каталась, не училась, просто нужно было кое-кого догнать, не засвечивая перед наблюдателями способность перемещаться в пространстве, села и поехала. Не волнуйся, поживёшь с моё, тоже всему научишься, даже больше, ваше поколение быстрей соображает.       Эльзидара вправду вела очень профессионально, как инструктор по вождению, «Джип» на высокой скорости просто стелился по земле, движения совсем не чувствовалось, а посты ГАИ закрывали глаза на шуструю презентабельную «тачку»: боялись нарваться на начальство. Всю дорогу Эльзидара молчала и слушала «Король и Шут». Зося была не в претензии, она привыкла к музыке и потяжелее. Напротив, под песни «КиШ» у неё в мозгу что-то зашевелилось, стали рождаться неожиданные ассоциации. Она вдруг вспомнила каждый аккорд песен и сообразила, что сможет сыграть их на гитаре. Притом, что она никогда не училась играть… И в голове всплывали странные походы, незнакомые люди вокруг, сплавы по реке, костры, хоровое пение под гитару, копчёное сало, комары… И красивый мощный молодой голос, выводящий эти слова покруче самого солиста… И сильные руки, вытаскивающие её из воды вместе с веслом… Те же самые, которые лежали на её плече в залазе под метро! Зося подпрыгнула.       — Чего ты скачешь? Приехали, — Эльзидара выключила музыку и привычно припарковалась у подъезда многоэтажки. В саму квартиру Зося уже переместила их обоих. Огромная и совершенно пустая прихожая, пустая кухня, пустая комната, если не считать матраса, тумбочки и трофейного плаща на вешалке, — всё казалось Зосе знакомым…       — Ого, как по-спартански живёте! Почему?       — Привыкла. Не повершишь, но когда-то, ещё до революции, я одна жила в огромном поместье с кучей слуг. Купалась в немыслимой роскоши. И революция меня не затронула, я же виргина. Но, чем старше я становилась, тем от большего количества вещей отказывалась. Постепенно я дошла до того, что самый свободный и счастливый человек, самый умелый воин — тот, у кого ничего нет. Собственность чудовищно развращает, привязывает к себе и делает человека уязвимым. Не пугайся, у меня есть одежда, я получаю деньги, на которые покупаю еду. Готовить мне разрешает соседка на её плите, она же даёт и посуду. Готовлю я, правда, жутко, никто, кроме меня, это не ест. Раньше, пока у меня были силы, я могла не бояться гастрита или язвы желудка, а вот как буду теперь… Ты есть хочешь? Сгоняй в магазин, купи себе чего.       Зося послушалась, и вскоре обе командирши, растянувшись на матрасе, уплетали за обе щёки копчёные куриные ножки с салатом, потом пили крепкий чёрный чай с овсяным печеньем. Кажется, впервые где-то за месяц Эльзидара наелась от брюха.       — В новостях передают, что в метро была авария: по невыясненным причинам вырубилось электричество, и поезд застрял. Людей эвакуировали, никто не пострадал, только напугались все. А несколько человек вопили, что видели, как меч пробил крышу вагона. Настоящий меч! Признавайся, это на тебя покушались? Я же не дура, вижу следы ран.       — Ну да. Хотели меня почему-то живьём взять. Но я там была не одна, какой-то тип в шрамах увязался за мной и помогал…       — Что?! — Эльзидара поперхнулась чаем. — Расскажи подробно!       Зося рассказала, попутно удивляясь тому, что сидит в такой домашней неформальной обстановке и обсуждает свои личные приключения за чаепитием. А Эльзидара всё таращила изумлённые глаза, потом отставила чашку и энергично тряхнула кудрями.       — Нет, этого не может быть!.. Нет, чушь!..       — Вы догадываетесь, кто это был?       — По описанию очень похож на человека, который давно умер… Доброволец Иван Потёмкин, брат Гельвина… Кхм! Ты о нём что-нибудь знаешь?       — Нет… — Зося вздрогнула, подумав, что общалась с живым мертвецом. — Но он вёл себя так, словно хорошо знает меня. А не могла Альтернатива откопать его и оживить?       — Н-не знаю… Надо спросить… Да, тебе же нужен Кодекс? Держи, — Эльзидара, торопясь сменить тему, сунула руку под матрас и извлекла оттуда потрёпанную золотистую книжечку в мягкой обложке. Зося вскинула брови: она ожидала чего-то более выразительного. — Не смотри так, вырвать страницу или оборвать переплёт этой книжечки невозможно, даже не пробуй. Она много повидала на своём веку, ей лет семьсот. То есть, отдельным местам столько, а под единый переплёт её собрали при моей матери. Прочти, он теперь твой.       — Ночью почитаю. Всё равно ночевать буду у вас.       — Зачем?       — На всякий случай.       Эльзидара смущённо и благодарно улыбнулась. Тут Зося тоже кое-что вспомнила и достала Свечу, размышляя, как бы объяснить, зачем она это даёт. Но Эльзидара сама узнала артефакт и на этот раз просто подпрыгнула:       — Откуда у тебя это?!       — Не знаю. Когда очнулась, обнаружила у себя… Я не знаю даже, что это, но тот парень, похожий на погибшего добровольца, сказал, что я должна отдать это вам. Вы, мол, разберётесь, что с этим делать. Ну и… разбирайтесь…       Эльзидара осторожно, как спящую кобру, взяла Свечу, долго и пристально разглядывала её, потом спрятала под кофту, прижав к груди, словно дорогое сокровище.       — Ладно. У меня не на чем спать… А впрочем, ляжешь на моём матрасе, я всё равно не усну этой ночью. Будь другом, сходи, вынеси мусор, у меня ноги не гнутся.       Когда Зося вернулась с улицы, Эльзидара торчала в кухне на балконе и о чём-то очень напряжённо думала. Уже совсем стемнело. Девушка решила не выводить её из транса, включила лампочку в зале и открыла Кодекс. Все слова были выведены красивой вязью, видимо, первоклассным пером, рукой мастера-писаря… и на абсолютно незнакомом лично Зосе языке. Правда, через несколько минут напряжённого вглядывания в вязь Зося различила отдельные слова и вдруг поняла, что всё понимает. Видно, Кодекс признал в ней командира. На первой странице помещались определения виргин, их регалий и сил, дальше излагалось краткое содержание истории их возникновения, их цели и задачи, их права, в частности, право на сотрудничество со Светлой Гвардией. Особо торжественно были выведены три фундаментальных закона: «Виргина, неся свет мощи великой, не может мощь сию обратить во зло себе и ближним: ни лезвием острым, ни дротом быстрым, ни ненавистью лютой не касаться сестёр своих, рабов своих, тела своего; да избежит того всякая дева, понеже агония её на Суде праведном будет страшна». И так далее, всё пафоснее и пафоснее. Правда, формулировка третьего закона чем-то смутно не нравилась Зосе. Звучала она так: «Да закроет Златая Дева сердце своё чистое, душу свою светлую от скверны чувства сластолюбивого. Не будут ей во зло ни мужи, ни жёны, страсть покинет думы её, помыслы о скверне изгнаны будут во веки, пока носит она регалии; пусть в чистоте и непорочности хранит она себя для света, дабы миновало её горе лютое». Собственно, слово «любовь» тут не прозвучало, ведь нельзя же обозвать им страсть и те пошлые намёки, которые тут делаются. Это понятие, в первую очередь, означает тот самый свет, для которого виргины должны хранить себя. Вряд ли Эльзидара истолковала закон верно, или Зося по своей неопытности видит всё в несколько розовом свете?.. Что удивительно, Кодекс говорит о «мужах и жёнах», не только о «мужах», значит, допускает и однополые связи, запрещая, по сути, всё, что не является любовью. Ну, ещё бы, собрать вместе восемнадцать баб, запретить им вступать в отношения с мужчинами и ожидать, что они не пустят слюни друг на друга? Смешно.       Дальше были краткие правила поведения виргины в бою, правила вызова на поединок и проведения поединка, описание поступков виргины, от которых стоит воздерживаться, даже будучи наедине с собой… Последняя запись в Кодексе была выражена одной фразой, немало озадачившей Зосю: «Раскаяние души, самое глубинное и чистое, смывает грех, разрывает любые цепи и дарует свободу прощения; ибо нет не прощённого и свободного, как нет живого и не любящего». «Прощение, свобода… Туманные и красивые слова… А к чему это относится? Закон, правило, рекомендация или просто вывод из всего вышесказанного? Только из чего это следует?..»       — Привет… — вдруг в комнату заглянула Дора. Зося так зачиталась, что не заметила золотистой вспышки в прихожей. Дора выглядела очень помятой и будто похудевшей кило на двадцать. В волосах всё ещё щепки, руки все в порезах, одежда грязная, заляпанная кровью, лицо красное, глаза блестят и кажутся слегка смущёнными, хотя имитируют усталость.       — Что, дома вся мебель кончилась?       — Не-а. Меч не слушается. И копьё тоже.       — Хм. С чего бы им? Судя по этой книжечке, — Зося ехидно помахала Кодексом, — кто-то из виргин влюбился в мужчину. Пристрелите меня на месте, если я ошибаюсь в том, кто это конкретно… Не смотри волком, просто признай очевидное.       — С каких пор ты лезешь ко мне в душу?       — С тех пор, как я старше тебя по званию.       — Под Эльзидару косишь?       — Почему бы не закосить под хорошего человека?       — Зося, если человек, которого виргина полюбила, умер, это не считается…       — И где это написано? В Кодексе ничего такого нет! Сами виргины придумали себе разную чушь в утешение!       — Тогда знаешь, что! Исходя из этого, ты всё ещё!.. Хотя, нет… Всё правильно… — Дора на миг вспылила, но вдруг отвернулась и устало рухнула прямо на пол. — Тяжело мне, но твоего сочувствия я не ищу, не думай. Прибыла сюда на усиление, Эльзидаре помощь нужна. Что она делает?       — Думает. Ты хоть в курсе?..       — Да всё я в курсе! — рявкнула Дора и, сжав зубы, уставилась в пол. Зося хотела закусить удила и возмутиться, чего она орёт на начальство, но вдруг в груди так кольнуло, прямо плакать захотелось. Девушка отложила Кодекс, подсела к Доре, обняла её и шутливо фыркнула в ухо. Что-то подсказало Зосе, что это можно делать, несмотря на двухсотлетнюю разницу в возрасте. Наверно, когда на Дору свалилась ответственность за регалии виргины, ей было столько же лет, как и Зосе, и с тех пор её возраст, биологический, не календарный, остановился на пике молодых сил организма, а законы перечеркнули всю её жизнь. Последняя запись Кодекса так и всплыла у командира в голове. Раскаяние, прощение, свобода… «Нет живого и не любящего…» И совершенно неожиданно для себя Зося поняла, что второй закон виргин она запросто может нарушить, лишь бы это было сделано с искренней любовью. А Дора ей очень дорога.       — Слушай… Когда ты пришла ко мне в Лекарню в день моего выхода из комы, я кое-что про тебя увидела своим проявившимся пророческим даром… Стой, не перебивай! Знаю, что нельзя, законы и всё такое, но всё равно скажу. Я увидела, что у тебя родилась дочь. Очень на тебя похожая, белобрысенькая и голубоглазая малявка, смешливая и беспокойная. Ты держала её на руках в моём видении, что-то с хохотом говорила, а на руке у тебя поблёскивало золотое обручальное кольцо. Значит, ты и замуж выйдешь, и ребёнка родишь! Вытри слёзы, хватит, наревелась уже. Нам надо всю ночь форму держать, гостей же ждём.       Дора, в самом деле разревевшаяся, застыла на полу, будто примёрзла к месту, казалось, по ней можно постучать, и получится гулкий звук. Потом она медленно подняла глаза и в полном шоке уставилась на Зосю.       — Честное слово… я не вру…       — Мне этого не нужно! Не хочу я таких предсказаний, такой судьбы, ничего не хочу! — хрипло воскликнула Дора и вскочила, будто объятия с Зосей её обжигали.       — Думаешь, этот Гельвин — единственный на свете, кто смог тебя полюбить? Найдутся и другие! И к тому времени законы виргин изменятся! Чувствую, я сама их изменю, лично, если потребуется — я сделаю это специально для тебя!..       — Дура ты! Идиотка! Когда-то знала, что есть на свете совершенно незаменимые люди, даже не родные, а теперь забыла! Это не Слупер тебя перевоспитал… Ванька-то как был хорошим человеком, так и остался после его школы, а ты…эх!..       — Какой Ванька?..       — Потёмкин! — казалось, Доре физически больно произносить эту фамилию. — Мне пришлось тебе наврать… Вы были знакомы, он тренировал тебя до...       Дора захлебнулась слезами и резко замолчала. В квартире установилась абсолютная, звенящая и торжественная тишина, Зося почувствовала нечто, трудное для описания, так что слов Доры она просто не услышала. Казалось, словно до этого на её спине висел рюкзак весом с тонну, а теперь его разом сбросили. Уставшие натёртые плечи со скрипом и приятной болью в натруженных мышцах распрямились, тело стало лёгким, сильным, готовым ко всему, ноги зачесались подпрыгнуть высоко-высоко, и возникла железная уверенность, что она полетит. Реально, подпрыгнет — и полетит, сама, со скоростью стрижа! Зося поняла, что её зрение, прежде неважное, чудовищно обострилось, она теперь запросто могла читать в темноте, ничуть не напрягая глаза. Темноты для неё вообще не существовало, как если бы из её глаз струился внутренний свет, не тусклее солнечного, и свет этот вырабатывала её душа, моментально распахнувшаяся для мира. Дора, похоже, чувствовала то же самое, они с Зосей встретились взглядом и рассеянно улыбнулись друг другу. Так, наверно, улыбаются люди, промёрзшие зимой в сугробах, подобранные сердобольными людьми, сытно накормленные и отогревшиеся в баньке.       — Хорошо-то как… — счастливым шёпотом выдохнула Дора.       — Ага… — кивнула Зося.       Дверь в комнату открылась, и вошла Эльзидара. Вокруг неё сияло нежное золотисто-красное облако, шедшее прямо у неё из рук. Зося первая сообразила, что это Свеча. Горит… Лицо у Эльзидары было неожиданно красивым, а волосы внезапно снова вернули свой огненно-рыжий цвет, будто Свеча и их зажгла. Командир отвесила челюсть до земли и восторженно замерла, любуясь самой старшей и правильной виргиной в мире.       — Всё, девчонки, мы свободны… — улыбаясь, произнесла Эльзидара. — Мне нужно было двести лет ошибаться, чтоб в одну минуту осознать, в чём настоящая сила и правда. Двести лет ходить во тьме, чтоб зажечь эту Свечу, осветившую верный путь…       Никто и не заметил, что прежде горевшая в комнате лампочка давно погасла.       — Что это? — заворожено шепнула Дора, не сводя глаз со Свечи.       — Не узнаёшь?       — Неужели?..       — Да, она самая! — Эльзидара вздохнула полной грудью и впервые посмотрела на своих собеседниц прямым и очень ясным взглядом. — Ложитесь спать, девчонки. Спасибо, что пришли, но сегодня здесь крошева не будет. Альтернатива не посмеет меня тронуть, я прощена, иначе Свеча бы не зажглась… Ложитесь на мой матрас, я на балконе буду.       Никто не нашёл слов ей в возражение, и золотисто-красное облачко выплыло из комнаты вместе с виргиной. Зося очнулась где-то через минуту, подёргала Дору за рукав и отвела её к матрасу. Так же молча они обе, в обнимку, легли и застыли. Не спали, просто думали, каждая о своём. Перед внутренним взором Доры проплывало несчастное, каменное и всегда чуть пьяное лицо Гельвина, который ушёл, чтоб не дать ей погибнуть, и вернулся с той же целью. А Зося вдруг вспомнила школьный спортивный зал и мяч, летающий через сетку. Волейбол. И парень, вытащивший её из подземелья, ловко прыгает, проворачивается, ловит мяч, кидает. Такой пружинистый, юркий, быстрый, чисто гепард. И хочется им любоваться, хотя что-то противное отдёргивает, мол, нельзя, виргина не имеет права смотреть так на парня…       — Просыпайтесь! Уже утро, а они дырхнут, клуши! — из полудрёмы-полутранса обеих вывел мощный толчок в матрас. Зося вскочила сразу и обнаружила, что в комнате собрались все виргины, в полном доспехе, при оружии. Толкала их, естественно, Валда, злая, как оса по осени. Опять намечалась драка, а она была не в лучшей форме. Дора встала медленно и вальяжно, задумалась, сосредоточилась, призвала своё оружие… И оно неожиданно явилось. Дора казалась теперь особенно красивой и грозной с ним.       — Вау! А ведь не слушалось…       — Это ты, что ли, свою хибару разгромила? — насмешливо спросила Лиу. — А то мы приходили, а копьё в стене торчало.       — Про это потом поговорим, — насупилась Зося. — Вы чего явились? Вам что, лишь бы где-то вместе собраться, по поводу и без повода?       — Как это чего? Через две минуты явятся за регалиями Эльзидары! Вы двое вряд ли выстоите.       Эльзидара тоже вошла, в простой домашней одежде, свитер и джинсы. Одновременно с ней в комнате образовалось неожиданно знакомое Зосе синее мертвенное свечение, из которого вышел всего один гость. Мускулистый брутальный мужик в плаще, в руке меч, на бледной бородатой морде наглая ухмылка. И устремлён его взгляд на Зосю.       — А, здравствуй, курочка моя недорезанная. Говорят, тебе память стирали, чтоб ты своего добровольца забыла? А меня помнишь? Это же я твоего Иванушку подрезал.       — Калах, как тебе не стыдно? — устало улыбнулась Эльзидара. — Ты за моими регалиями пришёл? Что-то ты форсируешь события, ещё полторы минуты осталось.       — Тебе это надо? Думаешь, это что-то изменит? Небось, всю ночь пробоялась на балконе, и я решил пожалеть девочку. Давай уже разделаемся с этим.       — А зачем ты меч захватил? Думал убить меня после получения регалий?       — Нет. Я возьму то, что мне нужно. Одной жизнью станет меньше, а большее мне ни к чему.       — Мгм… Знаешь, в чём твоя проблема, Калах? Ты не понимаешь, что есть вынужденная жертва, на которую идут с болью, воем и сопротивлением ногами об асфальт, а есть добровольная, на которую идут с улыбкой на лице и парящей походкой балерины. И, если твоя жертва заставляет тебя улыбаться — не перекошено, а искренне! — она способна перечеркнуть любое зло и обратить в добро даже смерть. Не криви морду, я не втираю тебе философию «небесной конторы», рубака ты наш медноголовый. Просто в кино принято в подобные напряжённые моменты немного потрепать языком, вот, тоже захотелось. А теперь и самое главное. Расступитесь, дамы!.. Реально, девочки, размажьтесь по стенкам, пожалуйста!       Её привыкли слушаться, и виргины тут же образовали тесный круг. Прямо перед ногами Калаха материализовались меч, копьё и шлем в золотистом сиянии.       — Ты по-прежнему утверждаешь, что по причине клятвы моей матери это твоё?       — Разумеется, красавица, и это моё, и тот несчастненький, кого ты посмела полюбить, тоже мой! Законы непреклонны. Кстати, он падёт мёртвым в тот миг, как я коснусь твоего шлема. Подумай о нём напоследок что-нибудь хорошее.       — Спасибо за милость, уже подумала. Я смирилась с тем, что он — жертва. Но это моя добровольная жертва, и скоро ты поймёшь, почему и для чего. Забирай уже, что ли.       Калаху не нравилось спокойное лицо виргины, но он наклонился и попытался коснуться шлема. Увы, у него это снова не получилось: несмотря на отсутствие реально существующей плоти, он почувствовал дикое жжение, будто сунул руку в магму, и со вскриком отскочил, едва не напоровшись на хищно оттопыренное копьё Валды.       — В чём дело?! — заорал он, мигом становясь страшным. Простой смертный мог бы получить разрыв сердца при взгляде на его лицо, так резко оно преобразилось. — Что за фокусы, виргина?! Ты всегда соблюдала законы, а теперь мухлюешь?!       — Как ты себе представляешь мухлевание в таком деле? Его не существует. Эти регалии действительно больше не мои. Смотри, — она тоже нагнулась, попыталась взять шлем, но её рука прошла мимо шлема. И мимо меча, и мимо копья, будто они все стали голограммными. Виргины так искренне вылупились, включая Зосю, что Калаху стало совершенно ясно: никто, кроме Эльзидары, не понимает, что происходит.       — Ждёшь объяснения? Охотно поясню, только включи мозги на полную катушку, а то ваш брат обычно от обиды и злости разучивается думать. Моя мать сделала эту клятву у состоянии лютой ненависти к моему отцу и мужскому роду в целом. Она вся полнилась ненавистью, а ненависть — один из самых страшных грехов, которых в душе не должно быть в первую очередь. Ты-то лучше меня это знаешь, ты ею, собственно, и заведуешь. Но! Ненависть побеждается, очень непросто, путём полного переступания через себя, перестройки своей души, короче говоря — раскаянием. Самым искренним. Я унаследовала от матери её грех, я всю жизнь терпеть не могла мужчин и, что самое ужасное, думала, будто это правильно, это по-виргински. А спустя двести с лишним лет я встретила то, к чему шла всю долгую жизнь. Случайное чувство перечеркнуло всю мою матёрую, веками взращённую ненависть. И я в ней раскаялась. Просто взяла и искренне раскаялась. Узнаёшь? — она разжала руку со Свечой. — Это Свеча Прощения, выкраденная вами у нас и возвращённая неким Потёмкиным. Нынешней ночью она зажглась у меня в руке, Дора и Зося тому свидетели. А это значит, что я прощена! Я искупила свою ненависть и ненависть моей матери, теперь свободна от неё, как и от её последствий, то есть, от клятвы и вытекающих из клятвы обязательств. Я не обязана передавать свои регалии тебе, ты им не хозяин, ибо ненависти, давшей их в руки Альтернативе, больше нет. Но и мне они больше не будут принадлежать, по моей доброй воле. Ровно двести пятнадцать лет назад — сегодня как раз юбилей, девочки, и мы это отметим, — я стала виргиной. И никто из вас даже близко не представляет, как сильно я устала от этой ноши! Всё же пронесла её с честью, нигде не уронила и заслужила покой. Теперь мои регалии принадлежат той пока неизвестной мне девушке, которая займёт моё место. И торжественно обещаю, что найду её и передам ей все свои силы лично в руки! — последние пафосные слова Эльзидара адресовала своим регалиям, снова нагнулась, и на этот раз они позволили взять себя. На хранение. Шлем остался у неё в руках, меч и копьё исчезли. На Калахе лица не было. Правда не было: сплошной чёрный провал.       — Что, расстроился? Опять твой план уменьшить Рать на голову не сработал? Сочувствую… И махать мечом не советую: нас тут восемнадцать, и все мы злые.       — Хорошо… Регалии пока не мои, но я найду способ их получить, рано или поздно! — глухо зарычал Калах. — Достали вы меня, бабы, своими вечными и незыблемыми законами, из которых всегда найдётся туманная лазейка! То любовь, то прощение, с ума с вами сойдёшь, а ещё воины, чтоб вас черти драли! До каждой однажды лично доберусь и сниму эти треклятые шлемы вместе с головами!       — Незавидный из тебя ухажёр, Калах! — насмешливо встряла Валда. — Будешь звать на свидание — веничек с совочком прихвати, песок за собой подметать! Попробуй до меня добраться, морда чугунная, повеселимся!       — Это вызов?!       — Ни в коем случае! Я девочка культурная, пенсионеров не обижаю!       — Аккуратней, девочка, не швыряйся словами, пенсионер и сам обидеть может. Кстати, ты, рыжая. На жизнь того, кого ты посмела полюбить, я всё ещё имею право. И я уже воспользовался этим правом. Его сердце оказалось очень удачно заморожено силой, разработанной Альтернативой. За такие штуки надо платить, вот мы и взяли плату в виде жизни. Тут уж ты со своим прощением не подкопаешься, верно?       Эльзидара на миг помедлила, потом кивнула, беспрерывно улыбаясь.       — Я же сказала, это добровольная жертва. Его жизнь — плата не за пользование силой Альтернативы, а за грех моей матери и мой собственный. Всё, все подробности уяснены тобой? Теперь тебе пора назад. Остальные уже прицеливаются.       Калах нервно оглянулся. Все виргины, включая Зосю, ощетинились копьями, Валда даже зубами клацнула, продемонстрировав крайнюю степень наглости. Пришлось смириться с тем, что битва неравная. Однако Калах не мог просто так уйти, это жутко ущемило бы его сверхмерную гордость. И никакой чести у Калаха тоже давно не было, он соблюдал правила, только если за их нарушение предусматривались определённые и серьёзные санкции. Поэтому с яростным рёвом не умеющего проигрывать дикого зверя он ринулся вперёд и рубанул мечом, насколько позволяло пространство в комнате. Эльзидара со вскриком упала. Одновременно Валда метнула копьё, но оно не достигло цели: Калаха уже засосало в синеватую дымку, копьё просто вонзилось в противоположную стену. Кто-то метнулся и включил свет. Эльзидара лежала и судорожно зажимала широкую кровоточащую рану наискось груди и живота. Правда, лицо её при этом оставалось совершенно спокойным.       — Оставьте, девочки… — с трудом выдавила она. — Я прожила ужасно… долгую… и просто ужасную жизнь… Ухожу на свободу… с чистой совестью… Возьмите регалии… Всё правильно… Новая виргина появляется… только… после смерти… одной из нас…       — Поменьше разговаривайте, — Зося крепко обняла её за плечи и переместилась в Лекарню.       Наверно, никогда ещё лекари в этом славном и очень древнем учреждении не видели такого скандала, который закатила им Зося. Даже славившаяся своим сложным взрывным характером Эльзидара не буйствовала с таким разгоном. Казалось, Зося плюнет на все законы и перережет всех одним взмахом, если её не послушаются и не приложат абсолютный максимум усилий, чтоб спасти Эльзидару. Тем более, что такие раны ей уже залечивали.       — Капец… Погибла наша рыженькая… — тем временем печально вздохнула Лютерция, нарушая звенящую тишину в квартире и задумчиво поправляя очки. Феридат задумчиво почесала свой национальный армянский нос:       — Слушай, умняшка, ты почему хоть бы линзы не носишь? Виргине в очках не солидно, тем более, что ты должна метать копьё без промаха.       — Отвали, — буркнула Лютерция. — Когда надо видеть, я вижу. А не надо — обойдусь.       Дора устало нагнулась и подняла обронённые Эльзидарой шлем и Свечу. На её лице крупными каплями проступили слёзы. Нетрудно было догадаться, о чём, вернее, о ком она думала и в чём раскаивалась. Прочие виргины прятали глаза и усилено делали вид, что ничего не замечают. Одна Валда, с третьего раза выдернувшая своё копьё и с непонятной ненавистью глядящая на дырку в стене, изрекла:       — Что же получается, наша Эльзидара, которая всю жизнь люто ненавидела мужиков, вдруг влюбилась?.. Я поставила бы своё копьё… но я его, разумеется, не ставлю, на то, что это невозможно, не присутствуй я сегодня при этом! Блин, абсурд какой-то! Наступать на те же грабли, что и матушка!..       — Мы поняли твоё праведное негодование, наша великая поборница морали, но заткнись, если не знаешь, о чём говоришь, — мрачно буркнула Дора. — Эта Свеча очень многое поломала в наших законах. Кроме меня, думаю, это понимает только Зоська… Дамы, освободите территорию. С этого дня у нас всё будет по-другому. Завтра, даже сегодня с рассветом вы это поймёте…       Валда сердито исчезла первой, она не терпела, когда её козлили. Прочие тоже убрались почти мгновенно. Только Дора осталась сидеть на полу со Свечой, роняя на неё слёзы. И постепенно фитиль Свечи стал дымиться…