Крыса-ревность.

Когда ты в тёмной комнате третьи сутки без сна пялишься в потолок, то разум твой уже не понимает где явь, а где наваждение. Он был в горячечном бреду. Потерян счёт времени, все мысли, что проносятся в воспаленном сознании находят отражение в буйной фантазии, он уже столько передумал, представил, нафантазировал, что сам не знает где правда, а где вымысел. Что бы не сойти с ума, он пытался заглушить сознание алкоголем и у него получилось вырубиться на какое-то время, но потом стало ещё хуже и он, вывернувшись наизнанку несколько раз, теперь мог употреблять только воду. Его лихорадило то ли от нервов, то ли от холода, то ли так организм реагировал, избавляясь от последствий почти смертельной дозы выпитого виски. Он был совсем без сил, вымотан нервной горячкой до предела, весь в холодном липком поту. То, что вытворял с ним его воспаленный мозг описанию не поддавалось. За время, пока он лежал в этой комнате, он будто прожил несколько жизней. И уже с трудом понимал которая из них реально его. Когда он закрывал глаза, перед ним проносились картины их с Майкрофтом счастливого прошлого. Сколько хорошего, оказывается, с ними случилось. И сейчас оно вспоминалось, нанизывалось одно на другое, будто лубочные картинки, на страницах яркой детской книги. Трепет первого свидания, выписка Бена из родильного отделения, когда он впервые взял это маленькое чудо на руки, приняв из рук Майкрофта, словно святыню и безбрежное счастье в глазах любимого, осознавшего, что он стал отцом этого прекрасного крохотного существа. Их поездки на Харлее, когда ветер свистит в ушах, в жилах бурлит адреналин и когда Майкрофт прижимается к нему всем телом, будто оплетая его своими конечностями, они сливаются в единый организм, мчась навстречу огням ночной автострады и Майкрофт кричит от восторга, сдержанный, всегда застегнутый на все пуговицы, скрывающий ото всех свои эмоции Майкрофт, вопит, как одержимый. Вспоминается отдых у моря, их ласки под шум прибоя, ночное купание нагишом и секс в этой безбрежной стихии, ласковой и тёплой, как шаловливый котенок, как потом они лежат на берегу, а огромные южные звезды отражаются у Майкрофта в глазах. Память услужливо одаривает ощущениями. Он чувствует дрожь желания, сладкие тёплые волны в паху и ласку его осторожных, нежных прикосновений. Боже, как нежен он мог быть, с каким трепетом прикасался, словно священнодействовал, будто Грег какое-то неземное божество, как потом от закипающей страсти усиливал напор и его уже было не остановить, он словно воин в битве завоевывал Грега снова и снова, доводя до исступления, балансируя, казалось, на грани человеческих возможностей, подчиняя себе безвозвратно и навеки. Он всегда был сверху, даже, если и находился снизу. Так умел только он. Утонченный, чувственный и чувствительный, он создавал атмосферу, которая искрила, в которой кипела жизнь и разливалась всеми радужными красками. Он был всегда разным, непредсказуемым, он мыслил категориями, недоступными обычному человеческому разуму, до него всегда хотелось дотянуться, дорасти, хоть немного соответствовать. Холодный и закрытый для всего мира, для мужа и сына он был неиссякаемым источником вдохновения, глотком воздуха и титановым обережным щитом. А что мог дать ему Грег? Только свою преданность и любовь. Но, этого оказалось мало. Майкрофту стало скучно. Ему захотелось большего. Что ж, он имеет на это право. Он и так долго любил простого инспектора, ничем не выдающегося середнячка. Хватит. Теперь он нашёл себе ровню и должен быть счастлив. Пусть он будет счастлив, пожалуйста. Пусть тот, кого он выбрал окажется достойным его, дав ему все то, чего не смог дать он, Грег. И буйное воображение, подстегиваемое образом молодого рокового красавца, начинало рисовать картины, от которых волосы вставали дыбом, а сердце ныло и стонало от боли. Грег третьи сутки медленно сходил с ума. В какой-то момент перед ним оказался Шерлок. От вида близкого друга на глазах выступили слезы. Но, мужчины переживают боль в одиночестве, им так легче, поэтому Грег, замотав головой, забормотал: "я не могу, не могу... уходи... я лучше один... уходи, Шерлок". - Сейчас я сделаю тебе укол. Не возражай. Тебе станет хорошо, Грег, ты успокоишься, а потом, сможешь поспать. Ты отдохнешь и мы поговорим. - Это морфий? Если Джон узнает, он убьёт тебя. - Джон знает. Он сам определил дозу. Тебе нужно успокоиться и поспать. И все будет хорошо. Обещаю. Игла вошла в вену. Грег закрыл глаза. - Это обычное снотворное, Грег. Не переживай. Прости его. Он полный кретин, но он любит тебя. - Я сразу простил. Он должен быть счастлив. Я этого очень хочу. Сознание, наконец, отключалось. Глаза стали тяжелеть, мысли путаться. - Конечно он будет счастлив, куда он денется. С тобой... Блаженная, вожделенная темнота. Открыв глаза, он увидел свет фонаря. Было темно, но что-то изменилось. Шторы, они были открыты. Фонарь снизу освещал окно, исчезла кромешная тьма и тени на противоположной от окна стене, складывались в замысловатый узор. Пахло кофе и пончиками. Шерлок... Он нашёл его. Кто бы сомневался. Надеюсь, что только он. Сердце опять заныло, но боль была уже не та, лишь отголоски. Кофе стоял тут же, на прикроватной тумбочке и был ещё тёплым. Такая трогательная забота от бывшего социопата вызвала слабую улыбку и щемящее чувство благодарности. Слабость была неимоверная, но аромат кофе дразнил и Грег сделал несколько глотков. Потом ещё несколько. Затем естественная нужда заставила его подняться и по стене дойти до туалетной комнаты в конце общего коридора. Он был жив, мог даже немного соображать и боль, она была, но не доставляла уже таких мук, он, как будто привык. Лежать уже не хотелось, Грег допил кофе и подошёл к окну. Был поздний вечер, уже мало прохожих и мало машин. Лондон продолжал жить своей жизнью. Грег любил этот город, знал его. Как он мог написать рапорт об отправке в Нью-Йорк? А вдруг подпишут? Он будет скучать по этому городу. Самому загадочному, самому прекрасному и любимому. Как бы ни сложилось, он примет все. Ему уже нечего больше терять. Пусть будет, как будет. У подъезда остановилось такси. Человек, который вышел из него, заставил Грега в ужасе отпрыгнуть от окна. Сердце пустилось в бешеный галоп, пропуская удары через два на третий, а дыхание, вдруг, стало учащенным и шумным, он испугался, что его слышно даже на улице. Нашёл. Значит всё-таки искал. Но зачем? Нет, я ещё не готов, я не могу видеть его, говорить с ним. Не могу. Я ещё слаб. Нет сил держаться достойно и не заскулить похотливой озабоченной сучкой, лишь бы хозяин приласкал. Мне нужно время. Нужно затаиться. Он же не станет ломать дверь. Спокойно, Грег, держи себя в руках. В коридоре шаги. Усталые шаги Майкрофта. Остановился перед дверью. Грег будто бы видел, как Майкрофт поднял руку, чтобы постучать, затем опустил. Наклонил голову, слегка набок, обдумывая что-то. Грег замер, дыхание остановилось. Стук в дверь. Тишина. Ещё раз, уже более настойчиво. Грег тихонько подошёл к двери, почти не дыша. - Здравствуй. Чувствую себя полным кретином, стоя здесь и разговаривая с запертой дверью… - подождал, вздохнув продолжил, - Я знаю, ты слышишь меня. Возвращайся домой. Я не предавал тебя. И не предам, - отчаянно захотелось заглянуть ему в глаза. Грег привалился к двери, приложив к ней одно ухо, чтобы быть к нему чуть ближе, чтобы слышать родной голос, от которого мурашки разбегаются по всему телу, - Бенедикт очень скучает. Он считает дни. Я сказал ему, что ты в командировке. Он плохо засыпает и почти ничего не ест. Ждёт тебя. Ты не пришёл к нему на матч... Я тоже скучаю. Очень. И тоже жду. Возвращайся домой, родной... Пожалуйста. Он ещё немного постоял и медленно пошёл к выходу. Тяжёлыми усталыми шагами. Грег бросился к окну. Майкрофт вышел из подъезда, оглянулся по сторонам в поисках такси, потом поднял голову и посмотрел на темное окно. Он увидел лишь тёмную тень, а Грег в свете фонаря видел его глаза, уставшие, печальные, смотревшие в самое сердце Грега с любовью и надеждой. Так они стояли, вглядываясь друг в друга, пока не остановилось проезжающее мимо такси. Майкрофт уехал. Грег лёг на кровать с мыслью обдумать все это, но тут же уснул. Безмятежно и счастливо.