Крыса-ревность.

Он счастлив, так счастлив, что сам боится в это поверить. Всё опять вернулось с новой силой. Даже еще большей, чем прежде. Снова они не могут друг другом надышаться, насытиться, наглядеться. Вроде уже два зрелых мужика, сын подрастает, а вот, смотри ж ты, обоим от любви снова крышу снесло. Дорвались называется... Проснувшись утром под ненавистную мелодию будильника Майкрофта, они обнаружили в постели Бенедикта, мирно спящего между ними. Обменявшись недоуменными взглядами и пожав плечами решили: ночью пришёл сам. - Спите, я поехал… - от несчастного вида сонного, взъерошенного Майкрофта, обреченно ищущего ногами тапки и никак в них не попадающего, заходится сердце, хочется вернуть его обратно в постель, приласкать, понежить, согреть, зацеловать допьяна. Но, в постели Бенедикт. Разбудим… а утренний стояк у Майкрофта, сонно прошаркавшего в душ, отменный. Жалко пропадать зря такому добру… Дверь, естественно, не заперта (от кого запираться в собственной ванной), Майкрофт стоит под едва теплыми струями воды, подняв вверх лицо и пытаясь проснуться. Две японские мочалки, от которых такое обилие пены, немного геля и две руки, задумавшие свести с ума своими ласками это белокожее веснушчатое тело и результат вот он – налицо, не заставил себя ждать. Отлично. Воду погорячее, ласки погорячее, пены побольше и вот уже это тело выгибается дугой, соски твердеют, багровеют и торчат колом (умопомрачительное зрелище), голова закинута назад, на длинной выгнутой шее торчит кадык, а ниже так же призывно торчит налитой член и этот стояк прекрасен, как самый прекрасный рассвет, как соляной столп, как красная тряпка для быка, багровеющая на фоне молочно-белой кожи и каштановых завитков в паху. Так и хочется лизнуть, потом еще раз, а потом заглотить целиком и сосать, как самый вкусный в мире леденец, причмокивая, покусывая, облизывая со всех сторон. Мочалки работают без устали, намыливая любимое тело во всех местах, окутывая в белую ароматную нежную пену, почти горячая вода добавляет жара и без того разгоряченным телам, Майкрофт дышит тяжело, упираясь руками в стену, еле сдерживая, рвущийся наружу сладостный, нетерпеливый стон. Грег опускается на колени, присасываясь страждущими губами к сладкой влажной багровой головке, в то время, как рука от мошонки движется к анусу и палец, щедро сдобренный белой мыльной пеной погружается внутрь, нащупывая заветный орган, открывающий доступ в нирвану. Вот сейчас мы ему эту самую нирвану и устроим. Ритмично надавливая, поглаживая, палец чётко знает свое дело, он уверен и властен и ходит как поршень туда-сюда. Рот, изголодавшийся по вожделенной любимой плоти, любит, ласкает, сосёт, вылизывает, принимает в себя, стараясь заглотить как можно глубже этот упругий, жаждущий разрядки жезл. И от одной только мысли, что вот сейчас он стрельнет как из брандспойта тягучим семенем прямо в горло, глаза застит красная пелена, а рот начинает работать ещё усердней. Майкрофт скулит и стонет, хрипит натужно-протяжно-утробно, то закусывая свои медовые губы, то округляя их в невероятно эротичном прерывисто-порывистом вдохе, придавая своему рту такую форму, что в него сразу хочется засунуть все свои причиндалы и тыкаться, тыкаться вглубь. Но это потом, когда-нибудь, а сейчас нужно освободить его, выстрелить из его брандспойта, подарить ему облегчение, нирвану и сладость освобождения. Снять его стресс, разрядить накопившуюся усталость и нервное напряжение. Грег сосёт его неистово, отдавая всю свою энергию этому совершенному процессу, умирая от удовольствия наслаждаться любимой плотью. Так бы и отгрыз, что бы никому никогда не досталась. Сожрал бы и не поперхнулся, но что же тогда он будет с таким сладострастием и упоением сосать в следующий раз? И вот эта плоть обильно выстреливает теплой сладковато-соленой спермой с лёгкой горчинкой прямо Грегу в глотку, и он глотает, боясь поперхнуться или потерять хоть капельку драгоценного нектара. Майкрофт освобождается, приваливаясь к стене и шепчет в истоме: - Бери меня. Имей меня жёстко. Ну, же. - Не сейчас, опоздаешь... - К черту всё, сейчас! Он сгребает Грега в стальные объятия (такой утонченный и изящный, а какая силища), прижимаясь к его возбужденному, разгоряченному паху и начинает целовать жадно, неистово, взасос, имея языком его рот, впиваясь тонкими пальцами в его ягодицы, сминая их, раздвигая и мучая. Грег осторожно выталкивает Майкрофта из душа, направляя к туалетной мраморной полке. Хватая рукой флакон с детским маслом "после душа" (первое, что попалось), он обильно поливает им свой член. Майкрофт готов и жаждет близости, Грег поворачивает его к себе задом и нагибает, укладывая на полку, сатанея от похоти и страсти. Входит медленно и осторожно, но, вдруг, увидев в огромном зеркале отражение их безумной оргии, во всей своей сладострастной красе, теряет остатки разума и подчиняется уже только животным первобытным инстинктам. Всё, как заказывали. Жёстко, беспощадно, безжалостно, зверски, нещадно и варварски. Оргазм такой, что становится страшно. Я все ещё жив? Восстановив дыхание, он снимает с крючка халат и набрасывая небрежно на плечи произносит: - Пойду сварю тебе кофе. А ты ускорься, Honey, опоздаешь. Майкрофт смотрит на него, как будто не узнает, каким-то восторженным, изумленным взглядом и слегка улыбается правым уголком своих медовых губ. В сердце становится тепло и трубят во всю мощь райские трубы. Он подходит, берет Майкрофта за подбородок и целует нежно, едва касаясь, отчего у Майкрофта влёт зрачки становятся, как блюдца, а взгляд теряет ориентацию в пространстве. - Я сказал ускорься, Honey. С этого утра и началось их совместное помешательство. Потом был гараж нежный, неспешный и чувственный среди всех этих брутальных железок и хрома. Потом 15 минут в служебном Ягуаре Майкрофта, когда он опаздывал в аэропорт и водитель гнал, во всю ягуарью мощь, а они, за бронированной перегородкой трахались впрок перед недолгой, но разлукой и никак не могли разомкнуть жарких объятий, даже, когда автомобиль уже остановился у трапа спецборта. Воистину, что имеем не храним, а потерявши плачем. Оба смертельно испугались возможной, уже так отчётливо маячившей на горизонте потере, что вцепились друг в друга мёртвой хваткой, разомкнуть которую способна только смерть. И то - не факт. Потом был кабинет в роскошном ресторане, куда Майкрофт пригласил Грега пообедать, но в итоге оба остались голодными, и так беззастенчиво до одури счастливыми, что впору было есть лимоны, чтобы притушить хоть немного этот свет в глазах и довольные улыбки. Вернувшемуся с обеда на работу Майкрофту, Грег заказал доставку пиццы, чем поверг в шок Антею и начальника Майкрофтовой охраны. Потом были... Да, много чего было, на самом деле. Но самым главным был не секс. Самым главным было страшное откровение, которое Майкрофт озвучил как-то вечером, сидя в гостиной у камина, с гаванской сигарой, тесно сдвинув кресла и вытянув ноги к огню. Совсем, как на их первом свидании. Они говорили о том, чего может желать человек, который достиг всего, о чем мечтал. И вот, у него уже есть все, что нужно для счастья. А что дальше? Деньги, могущество, власть, любовь - все уже есть. Чего ещё можно хотеть? - Я бы хотел умереть первым, Грег. - Что? - Умереть первым. - Что за ерунда, Майкрофт? Какого черта это лезет в твою голову? - Всё жизни кончаются. Всё сердца разбиваются. Это неизбежно, родной. Я даже на миг не хотел бы осознать, что тебя больше нет со мной. Это крайне эгоистично, но... я слаб, я это точно теперь знаю. - Майкрофт... - Что, родной? - Больше не говори так, пожалуйста. - Больше не буду. - Пойдём спать, у меня завтра сутки. До тошноты уже надоела эта чёртова работа. - Я сто раз говорил тебе, что ты можешь не работать, Грегори. Или найти себе тихое место, где тебе будет комфортно. - А где ещё мне будет комфортно, Майкрофт? Я больше ничего не умею, кроме, как гоняться по Лондону за всякими ублюдками и извращенцами, очищая от них город. - Пойду проверю Бенедикта и спать, раз уж, у тебя сутки. - Давай. Да и где я ещё возьму такую команду? Один твой братец чего стоит. То, что озвучил Майкрофт, потрясло Грега до самой глубины его привыкшей к смерти души. Этой леди он смотрел в лицо каждый день, что уже стало будничным и неизбежным. Чужие тела чужих людей растворялись в рутине протоколов, опросов, отчётов, допросов, расследований. Смерть не пугала его, она была обыденностью. Но, то, что озвучил Майкрофт, его драгоценный, его гениальный, его потрясающий Майкрофт, напугало до холодного сосущего жжения под ложечкой и липких ладоней. Когда-нибудь они умрут. Кто-то из них сделает это первым. Но тот второй, который останется... Да!!! От ужаса волосы поднялись дыбом, и испарина выступила над губой. Что может быть страшнее, чем знать, что твоей жизни больше нет. Ты сам есть, твоё тело, твой разум - они есть, сердце твоё бьётся, лёгкие дышат, ты вроде сам есть, а жизни больше нет. Воздуха нет. Света нет. Смысла нет. И ты знаешь, что это не поправить, что это теперь навсегда. Что ты просто тень. И топтать эту землю тебе уже незачем, но ты жив. Что вся твоя жизнь теперь это короткое слово "было", а впереди лишь лёд, пустота и терзающие душу сладкие воспоминания. Он видел Джона, когда тот оплакивал Шерлока, он видел, как это, когда глаза сухие, а душа рыдает отчаянно и безысходно. Такой боли он бы не пожелал никому. Никому. Тем более, своему драгоценному Майкрофту. И... он, Грег, тоже хотел бы, чтобы Майкрофт умер первым, так и не приняв на себя, не узнав горечь пустоты и безвозвратной потери. Наверное, это и есть любовь. Когда ты готов принять любой удар на себя. Только бы он был счастлив. Помощник французского премьера больше не появлялся в их жизни. Совсем. Все контакты Майкрофт сократил до минимума - остались только рабочие. Томас пытался сблизиться, звонил, писал, задавал вопросы, но Снеговик на то и Снеговик, чтобы обдавать холодом. Х Х Х Жара стоит неимоверная. Асфальт плавится и марево, дрожащее в воздухе, приобретает объём и форму. Грег дежурит. Еще только два часа дня, а у его рубашки уже насквозь мокрая спина и подмышки. Съездить что ли домой, принять душ и переодеться. Суббота и Майкрофт выходной. Увидеть хоть на пару минут, перекинуться парой слов. Этот счастливчик наверняка сидит под кондиционером в своих эротичных шортах и так любимой Грегом розовой тенниске. У Бена дневной сон, так, что если очень повезет, то может быть даже… Нужно ехать домой, пока все вроде спокойно. Заходя в дом он встретил миссис Йохансон, няню Бенедикта. - Здравствуйте, мистер Лейстрейд. - Привет, Аманда. - У мистера Холмса гость. Сногсшибательный красавчик. Но, мистер Холмс ему не рад. Несколько раз по телефону объяснил, что занят и не принимает. А этот, каков нахал, названивал так настойчиво. И по телефону, и в дверь. Охрана его не пускала, так он все равно стоял у двери почти битый час. Говорил, что дело крайне важное и неотложное и просил всего несколько минут. Настырный. Добился-таки своего. Как Вы думаете, мистер Лейстрейд, удобно ли будет предложить им домашнего лимонада? Такая жара! - Не стоит, Аманда, думаю, не стоит. По коридору Грег прошел осторожно, стараясь ступать мягко, неслышно. Они не держали в коридорах ковров, Майкрофт предпочитал слышать шаги тех, кто подходит к двери. Он уже догадался, что за гость в доме, но хотел убедиться, узнать с чем тот пожаловал и посмотреть ему в глаза. Быть может он и правда всего лишь ученик, внезапно лишившийся учителя. Грег хотел бы это знать. Тяжелая дубовая дверь в кабинет прикрыта, но не закрыта плотно, это замечательно: во-первых, можно быстро распахнуть, во-вторых, слышны голоса, хоть и разговаривают тихо… Незнакомый приятный бархатный баритон говорит, словно ручеек журчит. Мягко стелет… Легкий, почти незаметный акцент лишь прибавляет шарма. И в ответ ему – спокойный, как и всегда, голос Майкрофта, полный достоинства и самообладания. Теперь главное – холодная голова, хотя и хочется распахнуть дверь, ворваться и вцепиться в горло этого лягушатника зубами. Но надо остановиться и прислушаться, чтобы понять, о чем вообще разговор. Стыдно и унизительно подслушивать, но, если войти прямо сейчас, то так и не узнаешь зачем этот хлыщ пожаловал. – Томас, я совершенно ясно дал Вам понять, что иные отношения между нами невозможны – Майкрофт явно теряет терпение. – Я полагал, что Ваша дружба – желание чему-либо научиться и иметь возможность получить совет от более опытного коллеги. Но, то, как на это смотрите Вы, для меня неприемлемо. Это все, что я могу Вам ответить. – Я совершенно лишился разума, Майкрофт, я лишился спокойствия и уверенности в чем-либо, после того, как Вы резко прекратили наше общение – голос мягкий, обволакивающий, будто гипнотизирует – Говорю Вам, я почти потерял сон и аппетит. Мы были так близки, что это давало все основания надеяться. Подумайте, Майкрофт, какие перспективы открыл бы нам наш союз. Два самых влиятельных политика двух самых значимых на политической арене стран. Мы подчинили бы себе всю Европу, если бы только захотели. Мы могли бы использовать для особых поручений Вашего брата. Он показался мне не столь блистательным и разумным, как вы и совсем без амбиций, но и он мог бы сослужить свою службу. Вся Европа через пару лет была бы у наших ног, Майкрофт. Ваших и моих. - Вы через чур самоуверенны, Томас. Что ж, это прекрасная черта для сильного политика. Но, меня эта идея ничуть не интересует. - А как бы я любил Вас, Майкрофт. Со всей пылкой страстью молодого сильного самца. Я бросил бы мир к Вашим ногам, возвышая, возвеличивая Вас, как своего единственного властителя. Как бы я ласкал, ублажал Вас жаркими бессонными ночами, ведь только истинный француз способен на настоящую страсть. Как бы я имел Вас, Майкрофт, не то, что этот Ваш серый, посредственный, среднестатистический полицейский инспектор не первой свежести. Я люблю Вас, Майкрофт… Пинком отворив дверь, Грег кинулся на лягушатника, схватил его за грудки и заорал прямо ему в лицо: - Я сам сейчас отымею тебя во все мыслимые и немыслимые места. Да, я, среднестатистический, мать твою, инспектор, не первой свежести, собственноручно раздеру твой французский зад на две гребаные части. Ты захотел лишится своего члена, сопляк. Кем ты себя возомнил, прыщавая сволочь? Томас оправившись от неожиданности ударил Грега по рукам, пытаясь освободиться от железной хватки, но его противник нанёс короткий удар в живот, от которого тот охнул и, содрогаясь всем телом, рухнул на колени. Майкрофт сделал шаг в сторону дерущихся, но был пригвожден к месту тяжелым яростным взглядом Грега и фразой: - Стой, где стоишь. Томас пребывал на коленях, но резко подпрыгнул и, оказавшись на ногах, ударил Грега в лицо. Многие годы опасности выработали молниеносную реакцию и Грег, как опытный боец, в критической ситуации действовал на рефлексах, реагирующих на движение, он увернулся насколько смог, почти втрое смягчив удар и неожиданно резко врезал ногой по голени своего обидчика. Тот вскрикнул и от дикой боли рухнул на пол. В ушах звенело от ярости, глаза налились кровью, и кружилась голова. Он почему-то совсем не слышал, что говорит ему Майкрофт. Взяв французского помощника за шиворот, он поволок его по натертому до блеска полу прямо к входной двери. Вышвырнув его за порог, он выплевывал из себя слова, всячески стараясь удержаться от того, чтобы не начать зверски избивать этого французишку ногами: - Убирайся из моего дома, если тебе хоть сколько-то дорога твоя никчемная гребаная жизнь – и страшно, истошно заорал – Быыыстроооооооооооооо!!! Затем он аккуратно закрыл входную дверь, тщательно защелкнул все замки и неторопливо направился в сторону ванной комнаты, подумав, до чего же прекрасен Майкрофт, даже сейчас с совершенно растерянным, искаженным страхом и изумленным лицом. – Все хорошо, – попытался он его успокоить, больше он не станет тебе надоедать. Я в душ.