Постельный рок-н-ролл

Она не актриса, не кинозвезда, Она не любовница и не жена, Она теряет рассудок при слове «кровать», Она знает, как лечь, но не знает, как встать.

      Финн сквозь дурман и крохотную дрожь от пальцев и дальше по телу видит: Милли выходит на балкон номера отеля ночью плавно, томительно медленно, словно бы ей дали роль дивы пятидесятых, которые ступали, как кошки, — куда глаза глядят. Облаченная в платье фигура как зеркальное отражение, в нем — позолота, бордо, утопающий во тьме «люкс», да и сама она в шелках и с золотыми кольцами на пальцах. Нет, думает он, не пятидесятые; Милли — принцесса времен «великой депрессии», опьянение в период «сухого закона», тайная любовница Кларка Гейбла.       А он сам — зашедший в высокую башню принц, который должен ее спасти (пусть и не за чем было, и родители ждали, и агент оставил сотню пропущенных). Который приходит, когда она не просит, но когда точно хочет; который проводит ночи с ней без всякого интимного умысла, но, все-таки, настолько тесно, что легче было бы раздеться и заниматься сексом. И играет только для нее песни, которые ненавидит. И чтоб пальцы болели, ногти обломались к черту.       Она, должно быть, счастливица. До чернейшей зависти. В самом деле, как она может быть такой беззаботной? Даже когда, кажется, мир встал с ног на голову, будто вся планета полетела в кроличью нору.

И недоступна при свете кокетка в ночи, Ее любимая фраза — «Лег и молчи!»

      Милли оборачивается через плечо, подмигивает, точно Лолита из фильма с Джереми Айронсом, а потом раздается вгоняющий Финна в тревогу звук. Принцессы не чиркают зажигалкой, не вдыхают дым из толстых крепких сигарет, тем более в юности, в пору, когда надо быть такой невинной, такой маленькой. Ведь настоящий принц иначе не полюбит.       Финн наигрывает первые аккорды «Seven nation army» раз за разом, раз за разом, тупо глядя на ее узкую спину, почти скрытую ночью, изогнувшуюся, пока она склонилась над перилами. Принцессам не отвратно от самих себя. И среди ночи им не пристало смотреть на мир с балкона в размышлениях, стряхивая пепел, — как будет выглядеть красивое тело на асфальте, с лужей крови под головой?       — А знаешь, Милли, все не так уж плохо, подруга. Все не так уж дерьмово, потому что мы — знаменитые, богатые, а ты вообще самая молодая невеста года. А я снялся в блокбастере, и даже без помощи каскадера…       Милли не смотрит на друга, но хихикает. Как кашляет. Причем так, с надрывом, с намерением сблевать.       Финн замолкает, чувствуя себя смущенным. Дурацкие у них посиделки, не дружеские и не любовные. Что-то даже не между — по ту сторону. И лучше было бы уйти и перед всеми извиниться, но он не может, а потому принимается играть на гитаре дальше, словно придворный бард, арлекин, для принцессы двадцатых, которая, в общем-то, и не принцесса.

А ну, давай, слабый пол, Танцуй постельный рок-н-ролл! Это шанс, a не прикол, Когда танцует слабый пол рок-н-ролл.

      Сегодня Финн не явился на запланированное интервью. Милли слышала, как его менеджер, или агент, или бог весть кто, орет на него по ту сторону мобильного, вероятно, даже матерится; Финн в ответ пытался вести себя сдержанно, но в итоге взорвался. Вопил до хрипа, до сорванной глотки:       — Я с Миллс, черт бы вас всех подрал! Я буду с ней! Слышишь, Чед, я буду с ней! Я обещал ей, блять, а эти уроды!.. Они подождут! Все подождут. У нас уговор! Уговор, понимаешь?!       И пока он кричал, Милли нервно ходила по номеру туда-сюда, баюкая в руках бутылку шампанского — скорее для виду, просто чтобы вышло более киношно: они не пьют, ведь алкоголь вредит здоровью, а еблом и телом торговать — не мешки ворочать. Милли смеялась тихо, корчила рожи во фронтальную камеру и умоляла поклонников не рассказывать Джейкобу, где она и с кем.       «Это сюрприз для принца, милые мои».       «Не портите сюрреализм, не портите моменты».       Потом они закинули в рот по таблетке и Финн, вопреки начавшей читать ему нотации Милли, продолжал повторять, что «шли бы они все», что «нам нужен небольшой отпуск», что «им давно пора было подождать». У них же уговор еще с финала «Дел» — мир-дружба-жвачка. Поддержка. Возможность любить без любви, быть собой, не играть хотя бы по ту сторону камер, и все такое.       — Финн, а тебе звонят… снова.       — Кому еще нечем заняться в воскресение? Сбрось. Сбрасывай, ну же!       — Но это твой брат! Ты не звонил ему почти неделю, Финн, возьми телефон! Вдруг это важно, и не смотри так на меня, не смей мне говорить то же, что и!..       — Пошли все к черту, Милли! Прекрати вопить, хорошо?! Прошу, сбрось гребанный звонок! Давай же! Давай же, я сыграю весь рок-н-ролл, какой знаю, только сбрось вызов, блять.       И Милли, Финн вспоминает с тоской, сбросила. Ее голова закружилась, на нее опустили космос; они оба громко засмеялись, танцевали до боли в ногах («ты отдавила мне все туфли, ну держись!»), глотали воду, кидались друг в друга конфетами и пели одну и ту же песню раз, два, три, прямо под миллиардами галактик, пока на крохотной Земле, в отеле в центре Лос-Анджелеса, телефон Финна разрывался звонками от семьи, а телефон Милли сиял сердечками от Джейкоба. Замолчали оба гаджета только когда Финн уснул, обвив руками Милли, словно плюшевую игрушку. В то мгновение космос покинул ее, вернув в реальность.       Финн ощущал сквозь сон шершавое платье, колючие кончики ее волос, глубокое дыхание с запахом шампанского — выпила-таки, чертовка.       — Знаешь, что тебе скажет твой агент на перегар?       — Не будь задницей, Финн, я никогда не перебарщиваю, ты знаешь. Я всегда на границе рассудка.       Конечно же.       Оба могли бы поклясться, что ни с кем из тех, кто звонил, подобного умиротворения и приятной пустоты внутри никогда не чувствовали. А в уснувшей голове гремел рок-н-ролл.

Она не похожа на наших подруг, Она положит любого под высокий каблук, Перед ее красотой бледнеют зеркала, Она немногое даст, зато возьмет сполна.

      Потом он проснулся в три часа ночи с тошнотой и отвращением к себе, а Милли вновь танцевала, после чего вручила ему гитару и приказала играть, ступив к балкону. Финн облизнул сухие губы и покорно прошелся по струнам пальцами; знал — ей срочно надо было расправиться с кошмарами, окутавшими голову, и с вопросами, пришедшими за ними же. Почему он не ответил? Он мог. За тем и общаются, сбегая друг к другу, когда график позволяет. А она могла дать Финну подзатыльник, выгнать его из отеля или хотя бы заставить извиниться перед всеми, кого он игнорировал всю неделю. Или извиниться самой, ну, а лучше всего — исчезнуть из его жизни насовсем.       — Так и поступают друзья, Милли, — сказал как-то он в трейлере, после сцены, где Элевен и Майк самозабвенно целовались в доме шерифа. — Помогают, слушают, творят полный пиздец просто от нечего делать, и не стесняются этого. В чем же проблема?       — В том, что мы не друзья, Финн, — улыбалась Милли совсем не наивно, как прежде, — а что-то даже не между — по ту сторону. И это огромная проблема, ха?..       Финн с покорностью прислуги подтверждает свои же мысли и слова друзей: Милли не отпустит его, единственного человека (ведь принц не замена!), с которым можно разделить и радость, и горе, и зависимости, от которого она будет питаться энергией, словно вампир, пока Финн не усохнет. Или пока она сама не лопнет от перенасыщения.       Финн моргает, но даже под веками видит ее образ: Милли стряхивает пепел вниз, хмыкает, гипнотизируя асфальт. Муза Феллини и призрак Эди Седжвик в одном лице.

Она сильна и строптива, как ночью гроза, И смотрит как-то игриво, не мозоля глаза, Она не принимает пиво, не курит «Пегас» И знает цену за каждую ночь и за час.

      — А я вот… — затягивается, выпуская дым, с детским весельем в голосе продолжает, — мысленно рисую белые линии, которые полиция очертит после того, как медики заберут мое тело. Должно быть, организуют масштабные похороны: придут фанаты, коллеги, бывшие и нынешние друзья. А, еще те, кто считают себя моими друзьями.       Финн качает головой, отвечая:       — Милли, прекращай уже думать об этом. У тебя нет никаких причин для самоубийства, а насчет Джейкоба, я уже тебе говорил…       — А может, мне не нужны причины, — рывком обернувшись и тряхнув густыми кудрями, игриво протянула Браун. — Может, я хочу трагедии? Новой славы? Смерть притягательней всего на свете, интересней любого фильма. Люди будут толпами идти и возлагать на гроб цветы — дорогие, дешевые, живые и искусственные — шептать друг другу, как это ужасно, что лучших забирает Господь. Где-то неделю в новостях будут мусолить мою трагедию, к месту на асфальте, с которого меня соскребут эксперты, возложат игрушки и цветы… Мертвым ты популярен больше, чем живым.       — А потом все забудут, потому что каждый думает о своих проблемах, — жестоко отвечает Финн и вновь берется за «Seven nation army». — Кроме твоей семьи. Они всегда будут помнить. Эгоистично так поступать, Милли.       Милли переносит весь вес на пятки и опирается ребрами ладоней о перила балкона. Сигарета торчит из искривившихся губ; она еще не может понять, станет ли кому-то действительно важному плохо от ее внезапной гибели. Плохо настолько же, насколько и ей, капризной принцессе двадцатых, пусть и двадцать первого века, но все же.       Ей же так скверно. Так тоскливо.       Только Финн всегда понимает.       Она представляет маленькую Эйву, пока еще не до конца понимающую, почему сестра больше не придет; представляет Пейдж и брата, безуспешно пытающихся успокоить мать; представляет отца, который, без сомнения, окончательно уйдет в себя после трагедии. О Джейкобе и друзьях не думает — тут все просто, и даже Финн, конечно же, забудет о ней, вспомнив только если очередной писатель-биограф решит нажиться на истории капризной голливудской девочки.       Милли сводит все нутро, сжимается отвратительным обручем горло, и она судорожно втягивает в рот побольше дыма, кашляет, затягивается еще раз. Мысли о страдающей семье невыносимы. Мысли о том, что все, кого она любит, страдают из-за нее уже сейчас, невыносима вдвойне.       Мысль о том, что она — такая вот пустышка-подросток, вызывает тошноту и головокружение.

Она любит песни группы «Кармен», Она любит вольный ветер и ненавидит плен, Ей нельзя быть одной, она не может грустить, Она довольна собой и я хочу ее любить.

      Милли оборачивается — очертания кровати, на ней Финн, снова скинул на пол одеяло во сне. Он не пьет, не употребляет, но сводит с ума фанатов своими выходками на сцене как под экстази; он же плакал вместе с ней над «Титаником» и наигрывал мелодии из «Луни Тьюнз», глупо смеясь. Ему будет все же легче перенести ее смерть — он ведь такой ребячливый, он только пробует на вкус жизнь. А Милли ей уже пресыщена, она ж себя знает. Она рассказывала об этом, хлюпая носом в трубку.       — Красиво умереть, как эдакий финальный аккорд, Финн… все равно я ничтожно играю, так хотя бы по-настоящему не смогу наложать, останусь знаменитой…       — В некрологе еще куча имен, Милли, и твое — далеко не самое длинное из них. Милли, послушай меня.       И Милли слушала раньше. Слушает и сейчас. Она кидает вниз бычок сигареты, почти решается прыгать следом. Она может поставить точку в этой вакханалии, уйти красиво, как Мэрилин, как Фредди, как Майкл; на такой славе ее семья и ее имя продержатся много-много лет. Вот только плачущая Эйва и Финн, сгорбившийся над ее могилой с дрожащими руками, прочно застряли в голове, как клещи, и никак не желают уходить.       Милли ненавидит своего друга за это. Ненавидит так сильно, что осталась бы в этом номере навсегда, запутав их тела простынями как в кокон и выискивая в веснушчатом лице ответы на вопросы; нашла бы, она уверена.

И я хочу к ней прижаться небритой щекой, Да прекрати ты ломаться, я совсем не плохой, Пусть я не вышел рылом, карман мой пустой, Зато, как в песне поется — прекрасен душой.

      — Милли?       Она вздрагивает обернувшись. Финн стоит в дверном проеме балкона, трет глаза, как маленький мальчик, и смешно зевает. Ей почему-то вспоминается Джейкоб и его утренние фото, на которых он умудрялся выглядеть, как с обложки Glamour, — всегда безукоризненно по-королевски.       — Подумала, ты уже собрался уходить, — сипло объясняет она и подходит ближе, беря его за руку. Финн сжимает крепко, утягивает от перил, от края. — Вот он, я. К сожалению, все еще здесь, — дурашливо отмахивается он. — Придется терпеть меня, Бобби.       — Не говори так, — морщит нос она. — Тебе снились кошмары?       — Они каждый день со мной, к ним привыкаешь. Но никогда не даю им главную роль в своей голове, — Финн заправляет за уши ее волосы и тянет в комнату. — Пошли, нам стоит выспаться. Сыграю тебе колыбельную. Какую хочешь, Бобби.       И плевать, что, наверное, с балкона заметили папарацци. Что пойдут слухи. Она же без пяти минут юная миссис Сарториас. А с Финном они не друзья и не любовники — что-то между. По ту сторону.       — Только о… таком… не говори больше, ладно? — бормочет Финн перед тем, как нырнуть под тонкое одеяло и притянуть ее к себе. — Потому что ты-то еще не привыкла. И... не уходи, если проснешься раньше меня.       Милли прикрывает глаза, стараясь не видеть умоляющие глаза Финна и не стыдиться этого. Вот бы больше не танцевать, не играть, не строить из себя центр Вселенной, а Финна отпустить и дать ему стать для кого-то большим, а не «чем-то между». Поставить точку, уйти красиво.       — Конечно. Конечно же, я не уйду.       Ноги спутаны простыней, одеждой; сон сморил, космос дальше, чем прежде, Финн ближе к ней, чем она сама к себе. А в голове гремит рок-н-ролл.