Постельный рок-н-ролл

      Финн курит крайне редко. В основном, единственное, что он курит — это травка, но и она стала редким гостем в его жизни: Финн любит пробовать новое, познавая иные грани удовольствий. Знает, что так нельзя и что это может убить его, но ведь рано или поздно умрут все, так что — какая разница? Он просто ускорит процесс.              Финн курит редко, но сегодня — вечер особенный. Милли умеет делать особенные вечера, превращать обыкновенный ленивый вторник в бал Марди Гра: с криками, звенящей посудой и яркими костюмами. После таких вечеринок требуется немного спокойствия, и сигарета подворачивается как раз кстати. Наверное, от Джоша осталась. Нужно позвонить ему позже, поблагодарить.       Финн курит, мечтая убить себя сигаретой, ведь не зря же создают социальные рекламы и клеят противные наклейки на пачках, пугая раком легких и ранними инсультами. Он бы хотел остановить свое сердце хотя бы на минутку. Просто чтобы узнать, каково это, когда оно не так пиздецки болит.       А еще мозг, желательно, тоже вырубить. Чтобы не воспринимать и не слышать слова Милли, летящие в спину, словно ножи.       — Больной ублюдок, урод, ненавижу тебя! Лучше бы я сдохла! Ты этого дожидаешься, да?! А я сдохну! Сдохну! — истерично визжит Милли по другую сторону стеклянной двери, швыряет его и свои вещи в бессмысленном приступе ярости, пока Финн с абсолютно пустым взглядом курит на балконе, глазея на ночной Нью-Йорк. Тот похож на гигантскую 3D-карту, с мнимым обещанием множества путей, дорог и выходов.       Он знает, что враки всё это. Что куда не уйди, дороги сведут в одну точку — ту самую, что беснуется сейчас в комнате.       Просто… Иногда Милли невыносима. Особенно когда ей стукнет в голову какая-то несусветная чушь. В этот раз Милли твердо уверилась, что Финн ненавидит ее и доводит ее в надежде наконец-то отделаться. Это было почти правдой: Милли сильно усложнила его жизнь своим поведением и справиться с ее характером, меняющимся от милой уютной девушки до истеричной стервы, было непросто. Но любовь сука такая, чихать хотела на все желания Финна, и он раз за разом прощает Милли и просит прощения сам, не представляя и дня без ее теплого тела рядом, которое греет его ночами и больно бьет кулаками в порыве ярости.              Финн выпускает дым из ноздрей. Он устал, очень устал. Он бы хотел все прекратить: бросить учебу, карьеру, Милли, стать отшельником. Найти, наконец, выход по карте. Жить где-нибудь на отшибе в лачуге, не в вилле даже, и единственным, кто знал бы о его существовании, был бы огромный охотничий пес. Финн бы назвал его Балто. Но ни пса Балто, ни уютной лачуги на краю света ему не видать; он остается здесь и сейчас, над Нью-Йорком, на балконе пятизвездочного отеля, пока его пассия рвет и мечет, топчась по его голове своими восхитительными ножками с грацией танцовщицы.       Милли плачет. Громко, специально громко. Финн ненавидит слышать ее плач. Из-за него у Финна дрожь по телу, он всегда слабеет, теряется, почти боится; он хочет убрать ее слезы и никогда не видеть их на ее лице. И Милли пользуется этим, как ребенок, вымогающий игрушку. Порой за всей этой популярностью Финн забывает, какое Милли в душе дитё. И дитё это весьма и весьма капризное.              — Я уйду, — говорит Милли, швыряя последнюю подушку на пол. — Уйду, обещаю тебе. Никогда больше меня не увидишь. Сейчас же соберу вещи и свалю, можешь праздновать, ублюдок!              Финн не должен вестись на столь дешевые провокации. Он взрослый, он актер, он умеет врать. Финн научен горьким опытом Джонни Деппа и Эмбер Херд, он не поведется на обещания и дешевые уловки. Но он ведется. Милли наверняка держит у себя его куклу-вуду, иначе он не может объяснить, почему с каждым надрывным всхлипом у него болит все тело, от груди и дальше, а ноги сами ведут в комнату.              Она сидит на постели, но, увидев его долговязую тощую фигуру в проеме балконных дверей, тотчас подрывается с места и бежит к комоду. Вытаскивает оттуда белье, пижаму и прочие вещи, нарочно шумно шмыгая носом и вытирая слезы. Ее щеки красные, а на искусанных губах кровь. Ей идет красный. Сейчас Милли очень похожа на героиню мелодрамы, причем дешевой, и актерскую игру выдает столь дешевую. Видели бы ее сейчас критики, отобрали бы все награды.              — И куда ты пойдешь на ночь глядя? — устало спрашивает, прислонившись спиной к стене.              — Не твое дело, — огрызается Милли, бегая по комнате. Хватает сумочку, пихает туда неуклюже трусы и лифчики, понимает, что места не хватит. Бросает сумку на пол. Сама сползает вниз.              И плачет.              Финн хочет приложиться головой об стену раза так три, с разбегу, и чтоб до летального.              Она хнычет; ее плечи трясутся, губы некрасиво искривлены, нос красный, волосы растрепанные. Она выглядит отвратительно, ведет себя также, и потрясающе притворяется. Но Финн — принц заколдованный, подчинен этой ведьме, и едва ей стоит взмахнуть рукой, он тут же подходит на негнущихся ногах, чтобы опуститься на пол рядом и неуклюже обнять за плечи.              Потому что ему искренне не хочется видеть ее слезы.              Потому что Финн не умеет притворяться в обычной жизни.              Потому что он идиот и мазохист.              — Успокойся.              — Отвали от меня, — Милли рычит, вытирая из-под носа сопли, но не отстраняется. — Если бы не ты!.. Это ты виноват! Ты и твой дурацкий характер!              Финн только кивает: да, дурацкий, он согласен, он безусловно согласен с каждым словом. Он сам виноват, потому что не уходит, слабак, трус и придурок. Сам виноват.              И он так чертовски устал быть вечно во всем виноватым.              — Поднимайся, тебе нужно умыться, — Финн берет ее за руку, но Милли грубо ее одергивает.       — Отвали.       Она упрямится, оставаясь сидеть на полу и глядеть в стену. Плакать хотя бы перестает, и проклятье на его теле слегка теряет силу; Финн вздыхает и бредет к разворошенной постели, чтобы застелить ее. Злость накапливается и выдает себя в недовольном бормотании под нос (старая привычка), но Финн не поддается — знает же, что Милли уцепится за его ярость и продолжит шоу, а лишние слухи по отелю ему не нужны.              Из прикроватной тумбы со звоном падает несколько центов и кругляшки таблеток. Финн игнорирует — приберется позже — и кладет в рот два спасительных билета в страну чудес. Там никто никогда не плачет и там не нужно уставать. Там он ни в чем не виновен, и его не существует вовсе.              Там нет Милли, которую любить еще опасней, чем в одиночку нырять в страну чудес.              Финн падает в кроличью нору самостоятельно. В голове легкость, и для того больше не нужны сигареты — он ведь так редко курит, он ведь знает куда более интересные способы ускорить процесс. Тело взлетает к потолку, затем резко падает обратно на кровать, после вновь взмывает. Вверх-вниз, как на батуте. В детстве он любил прыгать на батуте в парке развлечений, считая, что это самый близкий для человека способ летать без помощи самолетов и иных средств. Повзрослев, Финн обнаружил новый — заключенный в таблетках, рассыпанных на ковре.       Финн просто хочет чаще просыпаться в мире, где постоянно бежать и прятаться ему не нужно. Хочет на вечность остаться в том утре, когда мама принесла ему, заболевшему, теплое молоко с мёдом. Или когда он приехал на первое прослушивание. Или в то бесконечное утро, когда они с Милли только и делали, что бегали друг за другом, а он щипал ее за задницу и смеялся так громко, что соседи стучали по стенам. Утро, когда Милли завалила его на кровать и они кусали друг друга за носы, а после не вылезали из постели до часу ночи. Утро, когда Милли показала, что может отдавать, а не только брать.       Он не знает, когда началось это безумие и тем более не знает, когда оно закончится. Финн не ощущает под ногами землю и теряет способность думать — немыслимое блаженство. В последнее время он постоянно должен думать о чем-то и ком-то: о семье, о работе, о том, как говорить и где развлекаться, с кем общаться, а кого ненавидеть. Все прописано черным по белому в его контрактах, все заучено сценарием назубок. И в подобные блаженные минуты нирваны он может забыть о том, как его зовут и что для мира значит его имя; он может отряхнуть от влажной травы потертые брюки, прищуриться на яркое солнце и окликнуть старину Балто: тот с веселым лаем несется через лужайку ему навстречу, кидается лохматой тушей и радостно облизывает нос и щеки. Финн — или кем бы он ни был — счастливо улыбается, трепля пса за ухом.              Солнце жарит макушку, его веснушки на лице становятся четче. В его домике на отшибе пусто и пыльно, как и всегда; Финн отмахивается, как обычно решая убраться дома позже. Ему не о чем волноваться, ведь там его никто не ждет, никто больше не проникнет в его личное пространство, под кожу, в самое сердце.              Он наконец-то спокоен. Он станет учителем музыки для детей, снимет маленький, никому ненужный фильм, будет приезжать на Рождество к семье и пугать детей Ника длинной черной бородой, что совсем ему не идет.       Он будет счастлив.       Вот только что-то тянет его, больно сдавливая виски. Он что-то забыл, что-то очень важное; это противное ощущение заставляет Финна скривиться и задумчиво окинуть взглядом раскидистое поле зелени да высокие горы вдали. Это место удивительно и прекрасно. Оно идеально. Но отчего-то оно не дает ему расслабиться полностью.       Чего-то не хватает, чего-то жизненно необходимого, без чего Финн не способен функционировать — собака безногая, птица со сломанным крылом, как угодно, но ему до слез, до тянущей жуткой боли за грудиной              кого-то не хватает.              — Финн!              Он вздрагивает и испуганно озирается. Потрясенный Балто прижимает уши и злобно лает на невидимого врага.              — Финн! Очнись!              Финн трясет головой. Финн трясется весь, от макушки до пят.              — Финн!              Балто исчезает, зеленая трава под ногами чернеет, а далекие горы превращаются в страшные вулканы. Они взрываются один за одним, смазываясь в одно черное облако дыма. Оно пахнет табаком и желчью. Финн задыхается и кричит изо всех сил, пока дух не покидает его тело.              **              Милли бьет его по щекам и сует в глотку два пальца. Финн резко распахивает глаза и давится ее пальцами, отпихивает Милли и отодвигается, в шоке вылупившись на кафельный пол ванной и дико, громко кашляя. Желудок предательски сжимается, но, к счастью, Финна не тошнит.              Он трет глаза, не понимая с первой секунды, где находится. Потом дурная голова становится на место: ванная, номер отеля, Милли, чертовски перепуганная и злая, сидит рядом. Едва его откачала.              — Ты законченный придурок, Вулфард, — рычит она и бьет его по плечу; дрожит от страха, ресницы мокрые, бледная, как полотно. — Все твои проблемы только из-за тебя одного, ты в курсе?              Финн кивает и рывком прижимает ее к себе. Милли плачет и что-то бормочет — что-то, похожее на «ты мне нужен». И быть нужным ей Финн не устанет никогда.