просто смотри, как я уплываю
9 июня 2020 г., 20:00
Примечания:
От свитира: ну хули тут еще сказать эм пук я высрал херню да я
Ворвался в сборник
Песни - Aubreys - afraid to drink, loved one
Пьеса - макбет, Шекспир
Вругт прости меня за стекло
**
от hvrugte: **AU. Скулшутинг, смерть персонажа, ангст и дарк.**
если хотите поблагодарить отдельно Свитира, велком на его профиль, там есть много всего интересного :)
Щелчок. Шипение. Помехи. Милли навсегда запомнит каждое слово, что услышит сейчас, она в этом, блять, уверена. Справа и слева от нее сидит чета Вулфардов. Мать в слезах, посеревшая и постаревшая, точно разом. Всего за ночь. Отец держится камнем, осколком скалы в жаркой пустыне. Одинок, спокоен, но тронь — и обожжешься. Он едва сдерживает злобу. И только Ник глядит на Милли сочувствующе. Даже с жалостью. Милли в гробу видела эту жалость.
Лучше пусть ненавидит. Или злится. Но не жалеет. Она одна виновата во всем. Она в это верит и взращивает в себе культ комплекса выжившего. Лелеет и поливает слезами, этому малышу всего день, сутки с хвостиком, но скоро он подрастет. И его стебли Милли просто напросто задушат.
Она в предвкушении.
Разве это не мило? Вокруг буквально толпа людей, что вчера, что сегодня. Но она одна. И поделом.
Первая кассета уже в проигрывателе. У Финна есть чувство вкуса. Точнее, было. VHS, рок семидесятых, гитара — только Гибсон, сигареты — только Кэмел.
— Мы нашли около пятидесяти кассет, по-видимому, он вел этот дневник достаточно давно. Мы посмотрим вместе с вами не все, начнем с той, которую он записал до начала своего безумия и до конца. Их не так много, потому что он спланировал все достаточно быстро.
— Откуда вы знаете, что на кассетах? Вы обещали не смотреть, — слова отца звучат глухо, он точно кашляет ими. Выдавливает.
— Экспертам пришлось бегло проглядеть. Но целиком — только с вами. Первые кассеты, где еще нет ничего компрометирующего, вы сможете забрать в домашний архив. Остальное, увы, останется в полиции.
— Даже… хорошо. У нас он останется счастливым, — на середине реплики мать сорвалась на тяжелый всхлип и вновь прижала платок к лицу. Полицейский отвел взгляд, точно его укололи иглой. Наверное, ему больно.
Он — мистер Уотсон, как потом выяснилось, — нажимает на «Play». У Милли внутри все точно обрывается и падает вниз. Она чувствует, как ее сердце глухо ударяется об асфальт, да так, чтобы на раз. Мокрое пятно.
— «Эм… Привет, я из будущего! Ну или кто бы блять не смотрел эти записи там, за стеклом телика! Надеюсь ты глядишь на меня со мной рядом ну или хотя бы с позволения, потому что это типа супер-секретно. Ну, вроде того», — он смеется.
В его руке косяк, в глазах туман, а волосы растрепаны. Растянутый красный свитер, кудри рассыпались по щекам. Выглядит расслабленным. Даже счастливым.
— «Я давно не снимал, но не то чтобы меня это напрягало. Все слишком круто складывается, даже напрягает. Мы с Миллс встречаемся уже месяц… она превосходная. Идеальнее я не встречал никого. Завтра я пойду с ней в кино. До сих пор не верится, что моя детская одержимость рядом. Добиваюсь своего потихоньку. Надеюсь, с музыкой будет также. Вчера наиграли с Маком пару рифов, думаю, выйдет крутая песня, просто охуительная. Милли понравится… Ладно, чет я заболтался. Пойду дом проветрю, родители через час вернутся, а воняет дохлым скунсом», — он докуривает косяк и тушит в пустой банке из-под кофе. Подходит к камере, спокойно улыбается краешком губ и выключает.
Милли сидит прямо, словно палку вбили меж лопаток. Росточек крепнет, распускается. Она чувствует, как ей щекочет ребра его лепестками. Почему-то думает, что полицейский им соврал. Все они смотрели, и смотрели тщательно. Каждую помеху, каждую линию, дату, музыку на фоне. Все уже задокументировали, все упаковали в компактные файлы и папки. Один Финн лежит в морге, другой меж строк в архивах, третий только что улыбался им с экрана. Какой из них настоящий?
Пока блюститель закона переставлял кассеты, Милли заметила, как тот кривился. Он наверняка знает, что будет дальше. Ему грустно? Он осуждает ее? Ему жаль? Хрен знает. Ей плевать.
Милли сжимает в кулаки трясущиеся ладошки и смотрит лишь вперед. Боится, что если обернется на рыдающую мать и успокаивающего ее отца, сдохнет от стыда и самоненависти. Ник с другой стороны лишь вздыхает и чертыхается. Милли понимает вдруг, что не знает имен родителей бывшего парня. Такая тупая. Тупая. И виноватая.
— Вторая запись… Вы готовы? Миссис Вулфард? — мистер Уотсон неловко мнется у телевизора, явно мечтая уже покончить с этим.
Получив сухой кивок от Ника, он запустил следующую запись.
Снова щелчок. И снова помехи. За те долгие, долгие три секунды, во время которых картинка на телевизоре стабилизировалась, Милли прикрыла глаза. Под веками вновь пронеслись воспоминания предыдущего дня: крики, кровь, мертвые тела ее бывших знакомых. Когда Милли зашла в ванную вечером, вода была багровой.
Словно убийца здесь она. Фактически, так и есть.
— «Кхм. Ну, привет, хули. Надеюсь там, в будущем, все более-менее заебись, потому что сейчас это какой-то пиздец, блять!»
Он появляется в кадре в разодранной рубашке. Из носа тоненькой струйкой сочится кровь, губа разбита. Он словно обвалялся в пыли.
Милли знает, что это день их расставания. Она знает, что он потом ушел и пнул по пути мусорку, но не знала, что Финн подрался. Зачем? Он пытался сбросить напряжение? Лучше бы он ударил ее. Милли клянется, что была бы рада быть избитой, лишь бы ничего не случилось. Лишь бы этого не было.
— «Она бросила меня. Она, блять, бросила меня. Прямо у кинотеатра. Перед моими знакомыми. Она сказала, что я слабый. Что у меня есть только жалкие мечты и больше ничего. Что музыка это не профессия. А актерство, блять, дохуя профессия, да, Милли?! Не ты ли пропиздела мне все уши, как уйдешь в театральный колледж? Или это была не ты? Лили? Мэдди? Да ладно, блять, музыка не профессия… Сука.»
Он хватается за волосы, размахивает руками, пинает что-то на полу. Этого не видно, потому что камера поставлена высоко, в кадре Финн только по пояс.
— «Я подрался с каким-то хуесосом в черном худи. Когда я завернул за кинотеатр, он говорил по телефону, что-то типа: «Какое счастье, что она кинула этого жалкого тощего педика с гитарой, наконец-то мы пустим ее по кругу на вечеринке у Пита». И ржал. Не знаю, про Милли он говорил, или нет, но я снес ему его чертово лицо. Просто подошел и ударил. Он был выше меня, явно сильнее, но я очень хотел подраться. Взял неожиданностью. Ведь я жалкий тощий педик, мне позволительны такие мерзкие, блять, приемы. Нечестные.»
Он постепенно успокаивается, вытирает кровь под носом, незаметно трет пропыленным рукавом уголок глаза.
— «А вечеринки у Пита, кстати, говно.»
Милли чувствует, как Эрик — вспомнила имя отца — наклоняется к матери и шепчет о том, какая же она, Милли, тварь. И что только она виновата. Милли слышит на задворках сознания, как Мэри отвечает, что в этом не виноват никто, кроме Финна. И, может, родителей. Вопрос воспитания.
Ник снова только вздыхает. Он не умеет говорить?
Дальнейшие кассеты Милли казались аляпистыми кусками арт-хаус фильма. Они все были короткие, яркие, непонятные. Громкие и тихие, страшные. Абсолютно не веселые.
— «Я помню все, что она когда-либо говорила. Я помню все. Меня это сводит с ума.»
Финн выглядит так, словно не спал неделю. Это третий день после расставания.
— «Я сказал матери, что ударился лицом об косяк. Не стоит ей знать, что я подрался… Все, что я когда-либо делал, я делал для Милли. Чтобы она улыбнулась. Я просто не понимаю, в чем ебаная проблема?»
Под конец он срывается на крик.
— «Я написал песню. Блядскую песню про тебя, Милли. Ты не выходишь из моей головы. Я обречен на ебаную агонию, или что? Мак сказал, что это пройдет. Ник сказал, что это пройдет. Я надеюсь, что это пройдет с третьего класса, Милли, оно не проходит. Я тебя ненавижу, блять, ненавижу. Лучше бы тебя не было. Лучше бы меня не было.»
Он копошится за кадром и достает гитару, садится на стул.
— «Я не могу заснуть, потому что устал.
И я усердно работаю, я на взводе;
Широко раскрытые глаза, как у кошки, бродящей в ночи
Кричи во время поездки в автобусе, чтоб их напугать
Просто смотри, как я уплываю…»
Пока он поет, Милли глотает слезы. Она не имеет права на слезы. Она не имеет права ни на что, сейчас она просто никто. Ей нельзя плакать. Она старается дышать ровно, потому что ей нельзя сорваться. Краем глаза ловит злобный взгляд Эрика, видит, как отвернулся Ник. Милли же актриса.
Вот и сидит ровно, дышит спокойно. Только глаза всегда ее выдавали. Финн всегда ей это говорил.
Они репетировали роли вместе, когда Милли была поглощена спектаклем в кружке. Когда еще не начали встречаться. До точки невозврата. Он всегда помогал ей, читал этот чертов сценарий, и когда приходил посмотреть на триумф Браун, она видела со сцены, как он бесшумно шевелит губами. Он помнил текст постановки наизусть. Как-то раз он даже подсказал актеру его слова, громко прошептав их на весь зал.
Когда она вернулась в реальность из воспоминаний, Финн на экране уже заканчивал.
— «Я не знаю, что ты думаешь,
Но я знаю,
Я боюсь пить.
Просто смотри, как я уплываю;
Я знаю, что ты не можешь остаться;
Боже, это было потрясающе.
Ты же была в выпивке…
Я не знаю,
Что ты могла подумать.»
Он убирает гитару и снова встает перед камерой. Его взгляд пустой.
— «Я написал это вчера, когда мы с Малкольмом накидались. Я догнался косяком и словил галлюцинации. Как будто ты была рядом. Я плакал как ребенок, Крейг очень напугался. Я ненавижу тебя всем сердцем.»
Отец Финна наклоняется к плечу Милли и шепчет: надеюсь, ты довольна.
Милли не поворачивается. Она не плачет. Ник с другой стороны сжимает ее плечо.
Она из-за всех сил старается не закричать. Просто не кричать.
Милли знает, что виновата сама. Во всем что произошло. Но Финн, знаете ли, был, блять, не святой. Он контролировал, он психовал, когда все шло не по его, Финна, разумению. У него были проблемы с психикой, и поэтому она ушла. Она просто не хотела ему говорить, что все дело в его голове, наплела бред про музыку. Она никогда не считала Финна плохим музыкантом, гитаристом. Он был по-своему гениален.
— «Она сказала, что я слабый. Сказала, что я слабый. Я слабый. Слабый. Ха. Ха-ха-ха,» — он зашелся смехом, сидя прямо на полу с косяком в руке. — «А у слабого человека есть пистолет? Есть ружье, Милли?»
Он разглядывает оплывший огонек на конце самокрутки, вертит его в пальцах, затягивается.
— «У меня есть ружье, у меня есть патроны. Я знаю всех, кто тебе не нравится в этой школе, Милли. И кому не нравишься ты. Я сложил два и два. Теперь я стану сильным? Ты полюбишь меня? Ты сделаешь, наконец, так, как я хочу? Как я прошу?»
С каждой фразой его лицо краснело и искажалось злобой все больше. Только во взгляде виднелась одна лишь боль, тлеющая на дне радужек, как огонек косяка в дрожащих пальцах. Она не исчезла даже когда Финн усмехнулся и выпалил ни с того, ни с сего:
— «Знаете, я буду скучать по начос.»
Начиная с какого-то момента он стал обращаться не к самому себе, а к предполагаемым зрителям. Он знал, что это все посмотрят. Он знал.
Он знал, что это посмотрит Милли.
Ее прошибает холодным потом. Финн хотел, чтобы она страдала. Чтобы она страдала еще сильнее. Еще больше.
Она давится кашлем, в попытке скрыть приступ острого удушья от подступающих слез. Влага проступает на щеках против ее воли, но теперь можно списать на кашель. Мистер Уотсон подает ей стакан воды и снова включает новую кассету.
Сколько они так сидят? Час? Десять? Она уже не помнит. Будто ничего не было до того, как она пришла сюда. Будто и дальше ничего не будет.
Милли кажется, что она тоже умерла. И сейчас в аду. На каком она кругу, если по Данте?
— «Я люблю старые фильмы, свою собаку и хорошо поесть. А теперь еще и стрелять. Это можно написать в резюме?»— он наигранно вопрошает в камеру, улыбаясь им, улыбаясь Милли.
Кривит губы, сплевывает.
— «Забыл, не доживу до возраста, когда ты должен озаботиться резюме. Тогда похуй», — он чешет нос тыльной стороной ладони и смеется, смеется, смеется.
Он наверняка торчал. В последние дни… До… До… до чего, Милли?
До того момента, как он пришел и сломал ее жизнь, Милли видела его в школе с местным барыгой. Никто не говорил, но все знали, что Джефф торговал.
Несмотря на это, Джефф тоже умер.
Они все, блять, сдохли.
— «О звезды, с неба не струите света. Во мрак бездонный замыслов Макбета!» — он улыбался.
Он улыбался. Он улыбался, цитируя любимую пьесу Милли и собираясь в школу. Это последний день. Это утро последнего дня.
Милли помнит, как он радовался, когда ей дали роль Леди Макбет. Как он помогал ей, с каким рвением отыгрывал самого Макбета. Только Макбет сходил с ума от мук совести. И в конце умерли оба возлюбленных.
Милли, что иронично, пережила своего Макбета. Проклятая пьеса. Проклятая.
— «Не помню дня суровей и прекрасней», — он рассмеялся в камеру и постучал по объективу дулом пистолета. — «Привет-привет, Милли, я знаю, что ты это смотришь там, в будущем. Возможно, это завтра-послезавтра. Привет, пап, ну что, уже ненавидишь Милли? Уже во всем ее обвинил? Ник молчит и нихуя не говорит, как на семейных ужинах? Вас так, блять, легко просчитать. Жалкие. Ненавижу вас. Да, пап. Даже тебя. Всех, кроме матери, наверное. Мне жаль, мам.»
Он состраивает скорбящее лицо и притворно хнычет. Театральные всхлипы переходят в истерический смех.
— «Хотя, нет. Мне похуй.»
Его улыбающееся лицо сменяют помехи.
— Это все. Мы что-то не рассчитали, завтра продолжим с показаниями и другими проволочками. Мисс Браун несовершеннолетняя, ее стоит отпустить.
Мистер Уотсон что-то говорил, говорил, говорил. Милли не слышала. Она ничего не слышала. В ее ушах застыл вскрик матери Финна, когда она истерически заплакала после концовки последней кассеты. Она проигрывала его. И снова. И снова. Как заезженная пластинка, как сломанное радио.
Утром, до катастрофы, он прислал ей песню. Откровенно древнюю, потому что с запись сделана с оцифрованной старой пластинки.
«Run, Rabbit, Run, Rabbit, Run, Run, Run…»
Милли не обратила внимания — она опаздывала, так страшно опаздывала, мама была в отъезде, папа сжег кашу для Эйвы, и она не успевала доделать макияж. Просто закинула Финна в бан в этой соцсети, как и в остальных, где он пытался достучатся до нее.
Зря.
Мистер Уотсон все вещал и вещал, продолжал нести успокаивающую пургу, он гладил миссис Вулфард по волосам и предлагал стакан воды, он дал сигарету выскочившему из участка мистеру Вулфарду.
Если Милли не изменяет память, Финн говорил, что его отец не курил больше пятнадцати лет. Ник тормошит ее за плечо и говорит что-то. Она сразу не может разобрать, что.
— Прости.
— Что? — она хлопает глазами ошалело. За что Ник просит прощения?
— За папу. За Финна. Ты тоже не подарок была, но не заслужила этого, никто не заслужил.
— Спасибо… Ник. Спасибо.
Она нервно сглатывает и обнимает себя дрожащими руками. Ник кивает и идет проверять отца по просьбе матери.
Милли поворачивается к Мэри. Заставляет себя смотреть ей в глаза.
— Я… Миссис Вулфард… Я… Мне… Блять.
Милли, наконец, не выдерживает. Она выдержала больше четырех часов моральной мясорубки и ее прорвало на самом важном моменте. Хорошо, что мистер Вулфард вышел. Его взгляд, полный презрения, сломал бы Милли пополам.
— Детка, не плачь, — Мэри сама захлебывалась от всхлипов, но пыталась погладить Милли по сгорбленной сотрясающейся спине дрожащими руками. — Не плачь, не плачь, не плачь, не плачь, не плачь…
**
Милли заходит домой и кидает ключи на тумбочку. Она безэмоционально скидывает обувь и куртку прямо у порога, смотрит в свое слепое никуда. Ей навстречу выбегает мама, хватает за щеки, ищет что-то на дне ее пустых зрачков, вглядывается в лицо. — Милая, я ужин оставила… Душ? Чай? Спать? — она тараторит и Милли пытается забыться в ее теплом голосе, который навевает лишь успокоение. — Я… помоюсь, — она хрипит, кашляет. — Сначала душ. Спасибо, мам. Я тебя люблю. Она бессильно обнимает ее и проходит мимо в ванную. Милли закрывает дверь, плотно, на замок. Сползает по стене, хватаясь за голову, зарываясь пальцами в волосы, будто пытаясь выцарапать остатки мозга. Те самые остатки мозга, что Финн грозился вынести на стену актового зала. О звезды, с неба не струите света. Во мрак бездонный замыслов Макбета! Она помнила все. Каждую маленькую кроваво-черную деталь, ее воспаленный разум подметил, подчеркнул красным, заставил проигрывать в своей голове без конца. Милли снимает одежду, постоянно запинаясь влезает в душевую кабинку, включает воду и сворачивается клубочком в углу. Она старается сжаться до размеров атома, подобрать под себя свои бесконечные ноги, которые Финн так любил щекотать. Вода стекает по лицу и Милли закрывает глаза, чтобы не видеть воображаемую кровь на стенах. Вместо нее вспоминает настоящую, которая была вчера. Какая… ирония Она едва успевает забежать в класс перед приходом учителя. Тик. Так. Тик. Так. Милли переводит взгляд на раздражающе-громкие часы над доской. Тик. Так. Они всегда были такие громкие, или сегодня просто день такой, что все идет наперекосяк? Она едва ли не спит: классическая литература конечно интересная, сочинения она умеет и любить писать, но сегодня ее внутренний счетчик энергии был на нуле. Не выспалась — все из-за этой чертовой заинтересованности в темах, которые приличных девочек интересовать не должны. До утра читала документы о школьных стрелках. Все потому, что папа выбирал фильм на вечер, и вчера ему приспичило посмотреть «Класс» 2007 года. — Милли, ты пойдешь на вечеринку сегодня? Мэдди треплет ее за плечо на перемене; Милли отлипает от своего шкафчика и растерянно кивает. Недосып — ее самое нелюбимое чувство на планете. Из динамиков доносится голос директора, искаженный и хрипящий, созывающий всех учеников в актовый зал, для какого-то важного объявления. Милли сглатывает ком в горле и старается утихомирить нехорошее предчувствие. «Это всего лишь очередное награждение. Делов-то.» Людей много, так много, что Милли едва может вздохнуть. Голова раскалывается из-за недосыпа, руки дрожат, ноги ломит, мысли путаются. Она хватается влажной ладонью за руку улыбающейся Мэдди. Мэдди что-то шепчет, но Милли не слышно из-за общего гула толпы. Народ стекается в помещение, занимает все предложенное пространство, как вода в графине. Учителя, ученики, уборщицы. Пестрящее море, которое колышется, дышит и говорит, будто единый организм. Милли отпустила руку Мэдди буквально минуту назад и уже потеряла ее: Мэдди отнесло волной в другой конец зала. Милли оглядывает родные стены, окна, флажки под потолком. На этой сцене прошла половина ее жизни, она всегда была активной ученицей — хор, спектакли, школьные выступления. Ей всегда было здесь спокойно и уютно, но сегодня она отчаянно не могла вспомнить, как дышать. Хотелось открыть настежь окна и двери запасных выходов, чтобы сбежать наконец от духоты. Но, к своему удивлению, Браун заметила на дверях навесные замки. Они были тут всегда? Милли вертит головой по сторонам, ищет выход, перепуганная, как загнанный кролик. Это не хорошо. Это неправильно. Ворота, через которые они прошли, тоже уже закрыты. Неужели на ключ? Зачем? Никто не сбегает с таких мероприятий, кроме парочки сорванцов, на которых, по большей части, администрации школы глубоко плевать. — Раз-два-три? Вы меня слышите? Эта штука работает? — кто-то вышел к микрофону. Милли оборачивается и с ужасом поднимает глаза на сцену. Этот голос был ей знаком. — Чудесно, все наконец-то складывается так, как мне нужно. Привет всем, вы все меня любите и знаете, верно? Толпа довольно загудела, засвистела, подбадривая криками. Никто ничего не понимал. Милли оглядывалась в поисках директора. Что Финн делает на сцене? Где мистер Полсон? — Мобильные телефоны советую отключить, у меня тут последний концерт, вообще-то. Будет неуважительно пялиться в экран все время. Милли вытирает ладони о плотные джинсы. Воздух кажется раскаленным, ее легкие точно в огне. Что-то не так. Что-то не так. — Для начала, хотелось бы сказать вводное слово. Идем спокойно, ибо мир — простец, — Финн улыбается, сунув поглубже руки в карманы своего бесконечного черного плаща. Трясет головой, смахивает волосы с лица, — И ложью лиц прикроем ложь сердец. Милли ничего не понимает. Все замолчали, притаив дыхание. Финн легко спрыгивает со сцены на пол и достает первый пистолет. — О, звезды, с неба не струите света, во мрак бездонный замыслов Макбета! Дальше Милли помнит все отрывками. Вроде кричала, вроде бежала, вроде спряталась за сценой, в закутке с декорациями и вызвала копов. Крик толпы застыл у нее в ушах, она помнила лица погибших за секунду до расстрела. Темнокожий Мэттью даже не успел сказать «пошел ты нахуй». Хотя пытался. Не успел. Он не успел. Финн его, блять, пристрелил. Пристрелил, сказав, что не расист. Сказал, что ему одинаково похуй на всех. А теперь, пока он развлекается в актовом зале, она сидит, сжавшись в комочек, спрятавшись за макетом кустов и дрожит от страха и сдерживаемых рыданий. Все ее руки в крови. Рядом с ней упал труп учителя английского, который занижал Милли оценки, и теперь она вся окроплена багрово-алым. Жалко блузку. Дорогущая. — Милли. Привет. Как дела? Теперь я сильный? Она оборачивается на звук моментально и визжит, но тотчас зажимает себе рот ладонью. Финн стоит перед ней, возвышается серым куском скалы. Он весь в крови. На его лице и руках, на плаще и на черных ботинках, везде багровые пятна. — Что ты кричишь? Это все для тебя. Я всегда все делаю только для тебя, Милли. Он предельно серьезен, следит за любым ее движением цепким холодным взглядом. Он будто ждал этого всю жизнь. — Помнишь, как ты ненавидела меня в младшей школе? Я просто хотел дружить с тобой, а ты смеялась. Как и они все. Я их, кстати, грохнул. Или ранил. Я не очень меткий стрелок, ты же знаешь, зрение проседает, хах. Финн говорит и говорит, с абсолютно спокойным лицом. С легкой ухмылкой. Будто он не убил только что кучу людей. Будто они просто говорят о домашке по математике в коридоре на перемене. Будто ничего между ними не случилось. — Так что, я теперь сильный? Ты сказала, что я слабак. Я убил всех, кто тебя обижал. Теперь ты будешь меня любить? Он спокойно спрашивает, точно ребенок. Любишь меня, мама? Милли должна ответить: конечно. Но она кричит. — Я не просила этого, я не хотела, зачем ты это делаешь?! Ты чудовище, господи, ты чудовище, они все мертвы, боже, боже, боже… Финн закатывает глаза и щелкает языком. Хватает Милли за шкирку, как котенка, и дергает вверх, чтобы та поднялась. Милли встает на ватных ногах и трясется, дрожит и плачет. Она не может сдержаться. Финн тащит ее к середине сцены, показывает на зал, где трупы мешаются с живыми, что молча лежат, почти друг на друге. За стенами, вдалеке, глухо визжит сирена. Копы будут с минуты на минуту. — Смотри, — Финн шипит ей в ухо, не убирая рук с воротника. Все еще держит. — Это все для тебя. Это ты виновата. Это все твое. Милли рыдает, закрывает глаза руками, но свободной рукой с пистолетом Финн бьет ей по заламывающимся немым пальцам. — Смотри. Ты убила их всех. Ты виновата. Все потому, что ты слишком жестока. Ты убила их и меня. Я бы хотел тебя убить, я ненавижу тебя. Но жить с чувством вины страшнее, чем подохнуть. Потому я дарю все это тебе. Щедро, правда? Он тянет ее обратно за кулисы, кидает там же, откуда и вытащил минутой ранее. — Довольна? Ты добилась своего. Милли что-то лопочет, шепчет, что она не хотела, что ей жаль. Финн садится рядом на колени и берет Милли за руку. Финн берет ее за подбородок и заставляет смотреть себе в глаза. — Я люблю тебя, и всего этого могло бы и не быть. Ты сама виновата. Зачем ты меня бросила? Его взгляд пустой и потерянный, как у ребенка в супермаркете. Он озирается вокруг, прислушивается к звукам за стенами. Милли слышит, как выламывают дверь зала. Скоро все закончится, закончится. Финн опускает взгляд на свои руки, его губы трясутся, словно он сейчас заплачет. — Где стучат? Да что со мной? Мне страшен всякий звук. Чьи это руки? Ха! Они глаза мне рвут прочь! Отмоет ли с моей руки весь океан Нептунов эту кровь? — он смотрит Милли в глаза и по его щеке катится слеза. — Верней, моя рука, морей коснувшись, Их празелень окрасит в красный цвет. На доли секунды, ее сердце щемит жалостью и забитой в самый угол любовью. Она по нему скучала, но и мама, и папа, и сама Милли понимали, что с неуравновешенным музыкантом ей не по пути. Милли просто хотела спокойствия и стабильности, а не постоянных споров и истерик. Она гладит его по щеке, стирая слезу. Убийца не может плакать. — Зная, что я сделал, я был бы рад не сознавать себя. Он тянется в карман, и Милли почти хочет, чтобы Финн ее пристрелил. — Пусть боль кричит! От шепота тоски больное сердце бьется на куски! Он целует ей дрожащие пальцы, одаривает долгим, долгим взглядом. А потом, одним смазанным движением, достает из кармана пистолет и приставляет к виску. — Финн, нет! Ее вскрик тонет в звоне выстрела. Милли смотрит на свои красные, красные руки, проводит пальцами по щеке. Она вся в крови. Все только красное. Она подается вперед, трясет Финна за плечи, и плачет, плачет, плачет, пока полицейские наконец не выбивают дверь и не оттаскивают ее прочь. Милли не замечает, как начинает кричать. Мама вскрывает ванную запасным ключом, чуть ли не сдирает шторы и падает рядом с ней, сбивает себе колени. Келли берет ее за запястья, осторожно отводит от лица, прижимает дочь к себе. Не замечает воды, что разбивается об их сплетенные тела. Словно ничего вокруг нет, все хорошо, просто Милли снова маленькая и мама помогает ей искупаться. — Тише, детка, все кончилось, все хорошо, все чудесно, милая моя, ты умница, ты сильная, ты выдержишь, выдержишь, выдержишь, ты моя любимая и дорогая дочь, — мать шепчет ей на ухо всякий бред и Милли трясется под горячей водой, будто от холода, потому что понимает. Она требовала, чтобы Финн был сильным. А сама-то она могла похвастаться внутренним стержнем? Видимо, нет.**
Мама разрешила ей не идти на церемонию прощания. Милли сидит и проглядывает мельком новости. Мэр объявил траур, президент выдал семьям погибших шестизначные суммы. Мэттью возносят чуть ли не до мученика, потому что Финн перед убийством сказал что-то о расизме. Мир не меняется. Он никогда не поменяется. Чтобы хоть чем-то занять впавшую в оцепенение дочь, Келли предложила ей убраться. Милли, не сказав ни слова, идет к себе в комнату и начинает перебирать вещи в ящиках комода. Перекладывает по цветам, выгребает тайники и переставляет чьи-то подарки-послания-письма. Читает их бегло, убирает назад. Пока не натыкается на прямоугольную коробку, точно из-под обуви, задвинутую подальше. Бумага чуть выцвела, глупые разноцветные медвежата пялятся на нее с упаковки. Финн. Милли нерешительно срывает ленточку, задубевшими пальцами приподнимает крышку. Кассета. Опять кассета. Милли их до тошноты ненавидит теперь. Никогда не прикоснется к VHS. Она хотела бы взять и выкинуть это, будто и не заметила. Будто так и не вспомнила. Но она встает, идет в подвал, смахивает пыль со старого телевизора и включает. — «Привет, Миллс! Я надеюсь, тебе понравится мой подарок. Просто хочу напомнить, что невероятно тебя люблю, и я очень скучаю, хоть мы и только что, по моим расчетам», — он косится на воображаемые часы на руке, — «распрощались после просмотра фильма.» Милли отрешенно понимает, что это было записано в день их расставания. Специально для нее. Подарок. Она уже позабыла, что помимо десятков трупов он дарил ей милые вещи. Цветы, шоколадки, медвежата. Всех их после расставания выкинула, сожгла, раздала в приюты. А это проглядела. Перед глазами встала четкая картинка, как Милли вбежала в комнату, сунула эту коробку подальше в ящик, чтобы не видеть, а сама упала на кровать, и плакала-плакала-плакала. Чистила галерею, соцсети от их общих фотографий, слушала утешения матери, обнимала Эйву, плакала. С экрана на нее глядело ее собственное лицо. Она смеялась, улыбалась, спокойно сидела и читала на подоконнике. Сотни мгновений жизни, запечатленных чуткой камерой Финна. Милли смотрела, как кадры сменяли друг друга, вот они обнимаются, дурачатся на камеру, она смешливо целует Финна в щеку. А на фоне играет песня. Тоже для нее. Специально написал. «Просто скажи мне, что правильно Ведь я последую за тобой в темноту, в ночь. У меня есть вопрос, который мне не терпится задать Один вопрос, который восстановит мое прошлое Я — любимый человек. Я знаю, что ты этого хочешь, Просто будь моим любимым человеком, Я знаю, что ты тоже можешь быть моей. Просто будь моим любимым человеком, Ну же, ты тоже можешь это сделать. Просто будь моим любимым человеком, Ты же знаешь, что любишь меня.»
