Красиво

      И жизнь стремительно покатилась в клоаку. Стоило ему достать это злосчастное письмо от отца Люси, попавшее к нему, несмотря на статус секретности, как тёплые школьные будни закончились едва ли не для каждого в Хогвартсе. Темная, грязная пропасть, в которую Гарри шуганул с такой скоростью, что уже давно не видел света, стала его жизнью. Но он, к счастью или печали, уже этого не осознавал.       Всё началось в ту солнечную пятницу с маленькой серенькой совы, доставившей письмо. Гарри Помнит этот день, как будто бы он был вчера. Он даже не уверен, что это действительно не произошло вчера. ОН не уверен ни в чём. Но помнит, как где-то по левую руку хихикает Панси, тянет его за рукав и, сияя весельем во взгляде, тычет пальчиком в какого-то неряшливого Гриффиндорца, уронившего на себя целую фаршированную морковью курицу, вскоре вновь возвращаясь к сложному тексту по зельеварению. Помнит, как расслабились его окаменевшие от напряжения скулы и плечи. Помнит, что улыбнулся тогда в предпоследний раз. И помнит много, много боли. Первыми были плечи и спина. Тяжкий груз лёг на них, когда Дамблдор запретил ему покидать школу до самых летних каникул, объясняя это уязвимостью и слабостью магического ядра Гарри. После долгой жизни с магглами, подавлявшими и унижавшими его, после неаккуратного колдовства, его состояние было плачевным. Но даже угроза становления слабеньким магом его не пугала. — Это всё ваш детский максимализм, мистер Поттер, — сказала ему однажды профессор Макгонагалл, отчитывая за очередную сцену протеста перед преподавательским составом. — Поймите, вы не можете помочь, но можете навредить себе. Никто этого не желает.       Тогда Гарри ещё чего-то хотел. И если попрощаться с Люси, поддержать её и долго-долго болтать включало в себя самовредительство, то Гарри грезил об этом! Но как будто кого-то это интересовало. Так Гарри подрался с Малфоем, с пеной у рта доказывавшего, что мелкая маггла не стоит ни репутации, ни сил, ни даже кната! Красное от гнева и перекошенное от разочарования лицо ещё долго виделось Поттеру перед сном, постепенно превращаясь в нечто всё более и более ужасающее, расплываясь чёрной клокочущей жижей.       Разумеется, приглашение Драко провести лето в поместье Малфоев Гарри отклонил, добравшись до Дурслей тем странным способом перемещения взрослых магов, стоило преодолеть барьер Хогвартса. Не то чтобы детей учили подобным штучкам, но у Гарри вообще странно складывались отношения с магическим миром. Три месяца пролетели как один солнечный день, тёплый и спокойный, где он, сидя у кровати бледной и ослабшей Люси, бесконечно долго заваривал цветочный чай и рассказывал совершенно безумные истории про магов. И никакой статус секретности не мог сдержать его желания угодить хихикающей подруге. Грустная летняя сказка закончилась с визитом Хагрида, по лесничему этикету ввалившемуся в дом ночью и утащившего прогульщика Гарри в школу, не позволив даже попрощаться.       Резко пришлось вливаться в учебный процесс, терпеть постоянные осмотры в больничном крыле и, что, в общем, поразило Гарри, насмешки своего бывшего друга. Второй год Хогвартса обещал Гарри Поттеру стать его персональным кругом Ада. Обещал это скорее не столько «год», как Драко Малфой лично, ядовито выплёвывая каждое слово. В один дождливый и промозглый день Драко впервые не получили ответной колкости, столкнувшись с абсолютно безразличными остекленевшими глазами.       На уроках истории магии к Поттеру иногда возвращалась способность мыслить. Ему вообще казалось, что он разучился думать. С самого пятнадцатого ноября, похорон Люси, на которые его не отпустили, не появлялось ни одной связной мысли в голове. Гарри жил эмоциями, срываясь на окружающих, прогуливая уроки и устраивая стычки с Малфоем, теперь уже врагом. Прошлой ночью дикие инстинкты привели его в женский туалет, а шипящий голос — в сеть запутанных проходов. Но мальчик не решился исследовать их той ночью. Сейчас перспектива сдохнуть в канализации казалась ему более привлекательной, чем выслушивать профессора Бинса. Монотонная речь которого отлично подходила слухам: профессор и сам не заметил, как умер, перевоплотившись в приведение и продолжив вести лекции.       Всё чаще Гарри думал, что Дурсли предвидели его страдания, из-за чего и радовались в тот злополучный день. Хогвартс как никогда походил на концлагерь.

***

      К Гарри Поттеру относились неоднозначно. Казалось, он даже не замечал волны шепотков, поднимающейся в зале и коридорах с его появлением. И даже Драко не мог точно описать, что же думает об этом проклятом Гарри Поттере.       Летом в поместье было неспокойно. Отец, услышав о его ссоре с героем, всполошился, всё ещё время от времени читая поучительную лекцию о необходимости быть вблизи героя, иначе легко остаться не у дел. Как удобно, что Дамблдор вскоре решил оставить Поттера на растерзание слизеринцам, вероятно, из лучших побуждений, назначив новым героем из пророчества Долгопупса! Маленького неказистого мальчика с розовыми щёчками и такой слабостью характера, что Малфой спал и видел, как легко берёт этого неказистого героя в оборот.       Драко вынужден был признать, что даже в геройства потускневшего Гарри верил больше. И что он всё никак не мог признать, так это растущий страх. Не какой-то взрослый и обоснованный страх за страну или что-то в таком роде, нет, иррациональный страх перед Гарри.       Никто не относился к Гарри Поттеру однозначно. И уж тем более слизеринцы. Снейп, их небезызвестный декан, даже поубавил напор своей нескончаемой ненависти к Гарри Поттеру. Драко хорошо знал своего декана. И знал его далеко за рамками образа язвительного профессора, всё ещё сдерживая случайные порывы назвать того крёстным в неподходящей ситуации, например, посреди урока.       Тяжёлая тоска, появляющаяся во взгляде крёстного каждый раз, стоило где-то рядом замелькать макушке Поттера, ужасно настораживала, как и внезапно появившаяся любезность к отбросу слизерина. Вероятно, Снейп стал единственным, кто относился к мальчишке лучше после смерти магглы. Будто бы считал этих отбросов чем-то помимо грязи у ног. Драко даже не помнил её имени, хоть во время, когда они ещё были союзниками, и повторял его по сто раз на дню. Ученики же, не без помощи самого Драко, не упускали шанса поддеть мальчишку, растерявшего любую силу после смерти какой-то магглы. — Какая мерзость, — в отвращении морщил он нос, смотря в тусклые зелёные глаза. Скучные, болотные, безжизненные и пугающие до той самой дрожи, когда ночью, вспоминая их, Драко требует расселить их и, стуча зубами от страха, шагает босиком по каменному полу, лишь бы списать свою дрожь на холод.       Ох, он прекрасно чувствовал этот внимательный взгляд, когда паковал вещи и уходил. А ведь знал, что нельзя было поворачиваться спиной. Но оглядываться в страхе было бы слишком позорно. Да и перед кем? Перед этим сопляком?! Да чтобы Малфой боялся кого-то вроде этого флоббер-червя?!       И Драко всё ещё не поворачивался.       По крайней мере пока думал, что его могут увидеть. Просто иногда, нарушая комендантский час и бредя по почерневшему подземелью, он вновь ощущал на себе этот взгляд. Оборачивался, оглядывался и трясся, зарекаясь больше не выходить ночью из комнаты. И честно держал данное себе слово ближайшие месяцы.       Поттер всё больше походил на дементора, где единственным ярким элементом был зелёный значок слизерина, а не глаза или спрятанный в ворохе чёрных одежд галстук. Его смоляные волосы не знали порядка, находясь в вечном хаосе. Иногда Драко мерещилось изголодавшееся змеиное шипение. И пару раз оно было таким реалистичным, что он не мог себя сдержать, поворачивался и, к ужасу, случалось, что натыкался на кажущийся зловещим взгляд мёртвых зелёных глаз, на эти проклятые чёрные волосы, превратившиеся в клубок змей, и каменел, словно бы древняя богиня Афина могла проклясть это слизеринское дитя напротив.       И, честно держа данное себе слово, Драко не покидал спальни ночью. До тех пор, пока по Хогвартсу не пронеслась весть о каменеющих учениках…       Ночные вылазки успели стать привычными всего за неделю, он даже отыскал пару ниш, где можно было спрятаться от вездесущего завхоза Филча, снующего по коридорам в поисках нарушителей вроде самого Драко Малфоя.       И, как бы он ни боялся попасться, продолжал приходить на второй этаж глубокой ночью. Драко кажется, словно пару раз, уже находясь в полудрёме от усталости, он сталкивался взглядом с зелёными глазами, почему-то уже и не такими мёртвыми, с приятными ехидными искорками на радужке.

***

      После смерти Люси Гарри не только потерял способность здраво мыслить, но и начал слышать голоса. Один голос. Шипящий, низкий и зловещий.       Все отвернулись от бывшего героя, но он даже не замечал этого, слишком погружённый в собственные переживания и боль. Подумать только, его даже не отпустили на похороны, даже не позволили попрощаться с единственным дорогим ему человеком.       Новости о двух окаменевших детях и оцепеневшей гриффиндорке пролетают мимо Гарри Поттера (как и весь учебный год), но цепляют почти каждого в школе, заставляя настороженно коситься в сторону слишком изменившегося в худшую сторону слизеринца. Вскоре пошёл слух о том, что во всех несчастьях виноват именно он, перешедший на тёмную сторону.       Кто-то из слизеринцев даже убедил несколько болтливых гриффиндорцев в том, что на самом деле молния — символ проклятия и, как они не догадались сразу, нового тёмного лорда! В это верили некоторые взрослые, повидавшие всякого рода авантюры и интриги (вроде лорда Малфоя), что уж говорить о наивных детях.       Потемневшая фигурка первокурсника мелькала в коридорах Хогвартса и днём и ночью, находясь в постоянном поиске чего-то. Когтевранцы даже как-то прикипели к молчаливому соседу в библиотеке, но только больше верили в слухи. Книжки Гарри читал совсем не светлые. И где только брал? Весь вороний факультет тихо перешёптывался о том, что любопытство Поттера пошло явно не в ту сферу, в чёрную некромантию, но абсолютная солидарность в тяге к знаниям заставляла их оставлять подобные беседы в стенах своей гостиной. — Кажется, он хочет вернуть свою магглу к жизни, — поглядывая на толстую книгу в руках Гарри, шепчет когтевранский блондинистый пятикурсник своему младшему товарищу, подсвечивая ветхое чтиво на коленях люмосом и трепетно перелистывая постаревшую страницу. — Но это же незаконно! — Поэтому мы это и обсуждаем. Было бы глупо разговаривать о, например, скучном уроке профессора Бинса! — Нужно кому-то сообщить! — Как и про нашу ночную вылазку в библиотеку?       Каждую третью ночь в глубоком коричневом кресле устраивался Поттер, загорался мягкий огонёк его люмоса, присоединяясь к примерно дюжине огоньков когтевранцев, которые в разном составе пробирались сюда каждую ночь. Они лишь надеялись, что в остальное время Гарри просто мирно спит в комнате, а не нарушает правила как-то по-другому.       И были неправы. Каждый день и ночь тёмная фигура второкурсника мелькала в коридорах Хогвартса. В подземельях, башнях, библиотеке и, что интересовало Гарри больше всего, тайных проходах и лазах.       На втором этаже в женском туалете он как раз обнаружил нечто любопытное: рыжая девочка предавалась какому-то своему безумию, спускалась в тайную комнату и болтала с чёрной книжечкой, сидя на холодном каменном полу. И всюду вокруг была вода, каменные изваяния змей и кости. Вероятно, крысиные.       Девочка была так убедительна в своём безумии, что, наблюдая за ней, Гарри иногда сам слышал голос. Но не тот изголодавшийся до человеческой плоти, а властный юношеский.       Однажды девочка приходит на своё место вся перемазанная в крови, падает куда-то на пол, открывает чёрную книжечку и отсутствующим взглядом впивается в неё, интригуя Гарри таким своим появлением. Но куда больше его заинтересовали редкие обрывки фраз, тихое, но отлично слышимое в каменных стенах лепетание о возрождении. И в тот момент Гарри обрадовался, что проделал весь этот путь из библиотеки сюда, хоть это и не входило в его привычное расписание.       Сразу после этой ночи на Поттера набрасываются преподаватели во главе с разъярённым завхозом Филчем, утверждая, будто он заколдовал кошку этого вредного сквиба, будто он заставляет детей каменеть и, что совершенно абсурдно, разрисовал кровью стены! И Гарри правда плевать, что какая-то часть глумившихся над смертью Люси отбросов окаменела. Его радует, что те навеки запечатлены с гримасами ужаса на своих безобразных лицах, но своей руки к этому он не прикладывал.       Новый герой в лице Невилла Долгопупса призывает всех отнестись к нему, то есть подозреваемому номер один, снисходительно. Снисходительно в его понимании было дать попытку оправдать себя, стоя теперь не перед кучкой преподавателей, а перед всей школой, перед всеми четырьмя факультетами и всеми преподавателями, перед осунувшимся директором и каким-то перепуганным Снейпом, перед довольно ухмыляющимся Драко Малфоем, как раз и поддержавшего нового героя в его идее и реализовавшего её.       Маленькая сгорбленная тёмная фигурка стояла посреди огромного зала с зачарованным потолком. Тысячи пар глаз вперились в спину Гарри Поттера, бока и лицо, прожигая дыры. Та самая рыжая девочка, первокурсница гриффиндора, испуганно смотрела на него, как и большая часть учеников, разве что без ненависти во взгляде, скорее с грустью. Но Гарри горбится не от страха или стыда, лишь от невероятной усталости. Весь мир его безмерно утомил, как и каждый человек лично. И плечи сами опускались, а спина кривилась под грузом этой усталости и безмерной тоски по погибшей подруге. А вокруг плясали цвета, яркие и тусклые, мерзкие, Гарри просто мечтал оказаться в своей маленькой белой комнате и отдохнуть. — Ах если бы узнать что же там про воскрешение, — было единственной мыслью в смоляной голове, пока каждый в Хогвартсе страстно желал узнать о чём он думает. — Гарольд Джеймс Поттер, вы обвиняетесь в убийстве трёх учеников и наложении сложных темномагических проклятий на трёх студентов и кошу мистера Филча миссис Норрис. Что вы можете сказать в свою защиту?       Наверное, для двенадцатилетнего ребёнка было бы очень травмирующим стоять посреди школы, когда все подозревают тебя в убийстве и презирают до зубного скрежета. Но Гарри было привычно. И даже немного смешно, что из имён решили назвать лишь кличку ободранной кошки. — Я не совершал ничего из вашего списка.       Поднялся ужасный гул, послышались крики недовольства и обвинения. — Вы можете это доказать?! — гневно вскрикнула Септима Вектор, преподаватель нумерологии с репутацией действительно строгого учителя. — А вы можете доказать обратное?       Гарри, меленький, меньше первокурсников, вздрогнул. Он ненавидел быть загнанным в угол, а только этим в Хогвартсе и занимались. — Я действительно этого не делал! Так что у вас просто не может быть доказательств против меня! — Гарри смотрел в глаза Дамблдору.       Сквозь возмущённые его грубостью к директору возгласы послышался деликатный кашель. — Я видел тебя в коридорах ночью, — самодовольно вздёрнул нос Драко.       Пожертвовать несколькими часами своего отдыха ради падения ненавистного Поттера было приемлемой ценой, как считал он сам. Подумаешь, отработки. — Что ты делал ночью вне своей спальни? Не насылал ли случаем на учеников темномагические проклятия? Какие-нибудь особенно древние из вашего рода? — донеслось из-за стола когтеврана. Мгновением позже из-за него поднялся блондинистый пятикурсник, широко расправив плечи.       Допрос Поттера превратился в сущий балаган. Где-то началась драка, гриффиндорцы осуждали весь слизерин, а декан слизерина готов был от стыда пробить себе голову за такую безалаберность своего ученика.       Пятикурсник, вступившийся за начинавшего терять контроль Гарри, поднял голову и столкнулся с тем взглядом. В голове Гарри всё ещё был бардак, но снаружи тоже был бардак, так что Гарри чувствовал себя не таким потерянным. Рассматривая неожиданного союзника, мальчик наклонил голову набок.       Руки маленького второкурсника слизерина всё ещё нервно подрагивали. И он не мог этого объяснить, вообще заметив это только сейчас.       А менее чем через неделю пропала девочка Уизли, самая младшая из огромной, но бедной семьи. И вновь все обвинения пали на Гарри, вообще никак не причастного.       То, что он видел, как та сама, околдованная, уверенно шла к смерти, не считается. А именно Джиневра Уизли была той рыженькой первокурсницей с чёрным дневником в тайной комнате. И Гарри наблюдал за её движениями порабощённой куклы из укромного угла, прихватив неизвестную и опасную книгу из скрытой здесь библиотеки.       Маленькая волшебница стремительно теряла силы, а над её распластавшимся на каменном полу телом всё отчётливее виднелся силуэт молодого парня. Старшекурсника слизерина.       Гарри посмотрел на свою зелёную нашивку, пошкрябав ногтем по вышитой змейке, поднял взгляд и столкнулся со взглядом гранатовых глаз, широко распахнутых и обрамлённых тёмными ресницами. Мальчик правда попробовал разобрать эмоции на молодом юношеском лице, но не смог. Гарри улыбнулся. Наклонил голову набок и осмотрел возродившегося Тома Марволо Реддла.