Глава 3. Невесёлые мысли
27 января 2019 г., 21:14
— И чего он так взъелся… — пробормотал разбойник, стоящий у маленькой клетушки в трюме пиратского корабля, где был заперт третий лейтенант. Второй лейтенант и боцман были где-то в другом месте, маленький офицер не успел заметить, где. Тяжело пахло затхлой водой и плесенью, то тут, то там потрескивало, поскрипывало, шуршало, капало и плескалось.
— Я говорю, Джек или сразу убьёт, или только после дележа добычи и выпивки веселье-то, слышь, начинается. — Сквозь криво прибитые доски, из которых была сколочена клетушка, было хорошо слышно, и пробивался слабый свет маленького фонаря. Судя по звуку, пират изрядно отхлебнул из бутылки. — Эх, там ребята сейчас все пьют небось, а я тут торчи и сторожи… Слышь, лейтенант, хочешь глоточек?
— Нет, спасибо. — голос маленького лейтенанта был усталым.
— Ну смотри. — снова донеслось бульканье выпивки. — Так я о чём. Не возьму в толк никак, что первый помощник, Джек-то, к тебе прицепился. Другого-то, толстого жентмана, он и не тронул считай. А с тебя что взять — мальчишка совсем пока и есть. Ну задрал нос перед ним, ну так что ж с того. Ткнул бы в ухо разок, и порядок…
Корабль медленно качнуло на волне. Маленький лейтенант прислонил голову к стене и закрыл глаза. Перед внутренним взором вновь и вновь падал, захлёбываясь кровью, старший офицер. Он иногда очень выручал младших товарищей, стоя за них ночные вахты, когда кто-то из них болел или просил поменяться. Казалось, ему ничего не стоит не поспать ночь, а наутро быть всё ещё бодрым. Постепенно мысли перешли на второго лейтенанта, боцмана и немногих уцелевших матросов. Где, как они сейчас? Боцману точно нужен доктор — когда его разоружили, у него вся голова была в крови… Лейтенант попытался вспомнить, когда видел доктора с «Артемиды» в последний раз. Кажется, это было до того, как они увидели паруса пиратов… Всё ещё не верилось до конца в произошедшее. Где-то в уголке сознания затрепетала слабая надежда, что капитан что-нибудь придумает, но маленький офицер тут же запретил себе надеяться на что-либо: слишком больно и страшно, и в тоже время наиболее вероятно было бы этой надежды вскоре лишиться.
При мысли о капитане лейтенанта захлестнули чувство вины, досада, стыд и сожаление. Если бы он не уступил в поединке этому пирату-помощнику!.. Если бы не оказался в заложниках, которых угрожали убить! Уж лучше смерть в бою.
Из-за хлипких стен клетушки послышалась возня: пират-сторож усаживался поудобнее. Тяжело привалившись спиной к стене, он продолжал после недолгого молчания:
— Джек и сам у вас служил, когда был таким же мальчишкой. И не простым моряком, я слыхал, а почти как ты был. Да не сложилось что-то. Парни толковали, что нашкодил крепко… Сам он как воды в рот набрал, вспоминать, мол, не желаю… Он умный, Джек, грамоту знает, по-учёному говорить может… Да вот только его ровно как в шторм несёт, да с разбитым рулём… — И пират выпил ещё. — Ведь в жизни у моряка главное что?.. Знать свой галс! Да держаться его. Тогда и будешь идти под всеми парусами с попутным ветром. А Джек… — снова булькнуло, и пират пьяно икнул: — Сковырнулся с курса, и не видать уж ни огней, ни звёзд… Так и налетишь на скалы не сегодня, так завтра… А там и к чёрту в лапы…
На палубе протяжно затянули песню нетрезвыми голосами, затопали, засмеялись, и мысли офицера снова вернулись в настоящее. Охраняющий его разбойник неторопливо продолжал свой монолог, прерывая его глотками из бутылки. Мысли о случившемся, холод, боль в неловко заведённых назад связанных руках и голод, кажется, отошли на второй план, отступив перед навалившейся усталостью. Но лейтенант изо всех сил боролся со сном: он подумал о том, что будет завтра, когда разбойники разделят добычу, проспятся после пьянки и вспомнят о пленниках. И что уж лучше всё это время быть в сознании и держать всё в голове, чем заснуть и забыть о произошедшем, а потом вернуться обратно из мира грёз, чтобы вспомнить сразу вчерашний день, погибших и раненых товарищей, покалеченную «Артемиду», услышать, как со скрипом распахивается дверь клетушки, почувствовать в полумраке, как тебя грубо вытаскивают и волочат наверх — на палубу, перемежая жалобы на похмелье проклятиями. И уж совсем не хотелось думать, что может ждать на палубе. Или увидеть в свете фонаря снаружи, как открывается дверь, и швыряют обгрызанные перья и замызганную чернильницу, а кто-нибудь из главарей, стоя рядом со стражником, заявляя, что единственный путь отсюда на свободу лежит через выкуп.
Лейтенант вздохнул. Писать ему было некому.
Единственной семьёй лейтенанта был экипаж «Артемиды». Хотя она была уже третьим его кораблём, и пробыл он там пока лишь пару месяцев, но только на «Артемиде» лейтенант чувствовал себя совершенно на своём месте, более того — он почему-то ощущал себя дома. Впервые паруса «Артемиды» лейтенант увидел, когда уже почти потерял надежду — большие холодные волны швыряли обломок мачты, за который он держался, как игрушку. Буквально через неделю, как он получил патент и с полным правом мог называть себя лейтенантом, корабль, на котором он служил, за час превратился в доски и щепки, исчезающие в сердитых бурунах в предрассветных сумерках. Когда немного посветлело, лейтенант до боли в глазах всматривался в волнующийся океан вокруг, но не смог найти более ни одного спасшегося. На мгновение над ним нависла тёмная волна, и он, вдохнув поглубже, вцепился руками и ногами в деревяшку, а в следующую минуту уже захлестнула, закружила, неумолимо потащила за собой холодная солёная вода, в ушах забулькало, зазвенело и заболело, пузырьки защекотали лицо, и вдруг всё это прекратилось. У офицера возникло странное ощущение перед тем, как он снова оказался на поверхности, будто низ и верх, морская глубина и небо словно поменялись местами. Когда он наконец смог открыть глаза, щипавшие от солёной воды, океан показался ему странным — он был совсем чёрным, серое слоистое небо нависло ещё ниже, но ветер немного стих. А вдали белели паруса…
И мысли о том, что теперь всё внезапно и ужасно закончится, здесь, на этом грязном корабле, от рук преступников, которых лишь развлекут мучения пленников, сводили с ума.
Несмотря на все усилия остаться бодрствовать, лейтенант поддался тяжёлой прерывистой дремоте, бормотание пирата отдалилось и постепенно слилось со скрипами и стонами корабля.
Дремоту нарушил скрип отворяющейся двери, и грубые руки вытащили лейтенанта наружу.
***
… Кровь запеклась на лбу и волосах, ярость прошла, уступив место усталости, голод и боль от ран наконец дали знать о себе в полную силу. Боцман попытался переменить позу — боль усилилась, и он понял, что верёвка, идущая от его рук, привязана к чему-то вроде металлического кольца в стене. На привязи, как собака! Короткая вспышка ярости, моряк изо всех сил дёрнулся, пытаясь хотя бы вырвать кольцо из стены, но верёвка обожгла запястья, а кольцо осталось на месте. Тело тут же отозвалось усилившейся болью, и он едва удержался от стона. Нет, в таком состоянии не получится ни освободиться, ни обратиться, ни достать это отребье! Уж лучше поберечь остатки сил. — Эй, папаша! Ты чего там возишься? — послышался откуда-то сонный грубый голос, и в глаза ударил свет от фонаря. Боцман лишь оскалился и промолчал. — Смотри тут… — свет фонаря постепенно удалялся, пока не исчез. Засохшая кровь покрывала лицо жёсткой стягивающей коркой, хотелось лечь и принять позу поудобнее, уткнуться носом в рукав, чтобы не слышать вездесущий мерзкий затхлый запах — застоявшаяся вода, крысы, тошнотворный душок уже давно затухающей крови, несвежая смесь рома и табака от дыхания пирата. Ни на минуту не стихающие звуки не давали расслабиться и отдохнуть, особенно досаждали копошащиеся и попискивающие где-то поблизости крысы. Время тянулось медленно, и ждать было мучительно. Боцман попытался устроиться так, чтобы верёвка как можно меньше врезалась в тело. Голова закружилась, и в ушах слегка зазвенело. Дьявол, что же за невезение! Этот пиратский корабль после битвы с тем французом, лейтенанты эти… И он сам, попавший в плен, подло оглушённый сзади, окружённый сразу несколькими ублюдками, когда кровь бешено стучала в ушах и красная пелена уже почти упала перед взором, предшествуя сокрушающей ярости, после которой редко кто из врагов оставался в живых… Голова закружилась сильнее, словно началось падение в глубокий чёрный колодец. Эх, лейтенанты! Взяли живых на свою голову! Что ж, остаётся ждать, может получится верёвку перепилить чем-нибудь…***
… Второй лейтенант думал о доме. Мысль, что он больше никогда не увидит отца, матушку и сестёр, приводила в отчаяние. Страшно было подумать, что наделала бы весть о его гибели. Конечно, письмо с требованием выкупа навело бы переполоха, отец бы скорбно молчал, сокрушаясь про себя, что единственный сын не покрыл родовое имя славой, матушка, украдкой утирая слёзы, сделала бы всё возможное, чтобы собрать деньги, возможно, даже рассталась бы с последними драгоценностями… Выкуп пробил бы серьёзную брешь в их финансах, и сёстрам пришлось бы забыть о том, чтобы выйти замуж в следующем году. Лейтенант опустил голову на колени. Он, надежда семьи, от которого ожидают продолжения славных традиций, на которого возложены надежды поправить пошатнувшееся финансовое положение, чтобы девочки могли наконец заключить достойную партию и не экономить на чулках и башмаках! И вот, ему самому нужны деньги… Конечно, они сделают всё возможное, лишь бы увидеть его снова дома, отец заложит или продаст дом в Лондоне, а сёстры скажут, что им и не нужны новые платья — нынешние моды такие ужасные! И жгучее чувство стыда наполнило сердце юноши. Он поймал себя на радости, что пираты пока не убили его. Какой позорной и трусливой показалась ему эта радость! Подумать только, он, подающий надежды лейтенант, за плечами которого уже несколько удачных сражений, где он проявил себя смелым и рассудительным, побеждён какими-то разбойниками! Раненая рука и превосходящая численность пиратов не были оправданием в его глазах. Нервное возбуждение прошло, и рука давала о себе знать ноющей тупой болью. Пухлый лейтенант уже встречался с пиратами, и знал, что это за люди и чего от них ожидать, и даже насмешки над внешностью не задевали его (как могли бы задеть всего лишь пару лет назад), единственным, что всколыхнуло его чувства были стыд, вина за то, что пираты смогли разоружить его, и отвращение к бессмысленной жестокости, которое, несмотря на весь опыт, появлялось каждый раз снова и снова. Его сердце жгло осознание того, что всё это случилось, когда он, оказавшийся на «Артемиде» полгода назад, наконец стал уверенно чувствовать себя, выполняя обязанности лейтенанта. Когда закончились все те промахи, которые он допускал раньше (порой из-за неуверенности в себе, порой из-за того что отвлекался, замечтавшись или засмотревшись) и на борьбу с которыми лейтенант бросал все душевные и физические силы. И когда капитан уже почти перестал делать ему замечания и наконец начал даже изредка хвалить. Впрочем, каждый раз, когда наступала очередь пухлого лейтенанта приходить к капитану на обед, он всё равно сидел как на иголках, чувствуя в глубине души неуверенность и страх, пусть даже командир «Артемиды» и держался просто и располагающе. Слишком тяжело давалось лейтенанту его мастерство, отчего он постоянно ждал критики. И вот, теперь - такой позор! Едва ли не всё произошедшее лейтенант ставил себе в вину. Он не смог победить противников или хотя бы с доблестью погибнуть в бою, он не смог помочь третьему лейтенанту и боцману, хотя был ранен легче, чем боцман, и был опытнее в сражениях, чем маленький лейтенант, значит, это его вина, что они стали заложниками! Сейчас его собственная жизнь показалась пухлому лейтенанту такой напрасной, жалкой и недостойной спасения! Ему было стыдно, что капитан сдался, чтобы спасти их от смерти в руках пиратов — тот обычно никогда не допускал и мысли о капитуляции, приказывая сражаться, покуда руки ещё держат оружие, и сам подавал пример. Несколько раз на памяти лейтенанта весь экипаж был уже готов погибнуть в бою, сражаясь до последнего, и лишь отчаянная решимость и иногда счастливая случайность спасала от верной смерти. Но то был честный бой, а не угроза убить последних оставшихся в живых безоружных членов команды… Впрочем, лейтенант подумал, что поступил бы, не раздумывая, так же, а если понадобилось, то пожертвовал бы жизнью. Его мысли обратились к товарищам — он думал, что же сейчас с боцманом, опытным, суровым, но справедливым моряком, которого уважали и матросы, и офицеры, и с маленьким лейтенантом — толковым, старательным и серьёзным, несмотря на юный возраст (как он сказал, ему лишь недавно исполнился 21 год), иногда помогавшим ему со всякими корабельными премудростями, когда второй лейтенант, смущаясь, изредка просил вместе проверить на всякий случай правильность его расчётов, и который спас его от французского клинка лишь несколько часов назад, застрелив вражеского офицера, и чья вполне понятная ему гордость послужила причиной для издевательств пиратов… Терзаемый сожалением и стыдом, второй лейтенант горестно покачал головой, стиснув зубы, и постарался вывернуть раненую руку так, чтобы она как можно меньше его беспокоила.
