Нелюди короля

      Занимался серенький рассвет, и тёплые огоньки свечей, слабо горевшие посреди беспорядка, провожали уходящую ночь. Тьма медленно уползала в углы. Внезапно корабль слабо дёрнулся и послышался слабый треск дерева. — Работа началась, — поймал капитан «Артемиды» растерянный и испуганный взгляд пирата. Улыбнувшись своим мыслям и быстро облизнув острые зубы, он открыл дверь, огляделся и позвал кого-то. Странные звуки, больше всего похожие на стук когтей, тут же раздались на палубе, приближаясь. Глаза пирата широко распахнулись, когда на пороге появился огромный волк. Зверь сделал пару шагов внутрь, потянул носом и быстро огляделся. На его лобастой крупной голове белела свежая повязка. От пристального взгляда не ускользнула ни высохшая кровь на полу, ни содержимое сундука. — Позаботьтесь об этом пирате, — капитан коротко кивнул на разбойника. Волк, посмотрев на него янтарными глазами, быстро наклонил голову, словно в знак согласия, и процокал в глубь каюты. — Большие потери этим утром? До следующей полуночи? — продолжил капитан. — Сэр! — через недолгое время раздался грубый голос. Его обладатель, высокий и крупный мужчина в боцманском обмундировании, подошёл к своему командиру на удивление бесшумно, несмотря на свой рост и комплекцию. Бинт по-прежнему был на его голове, поросшей короткими волосами с сильной проседью, похожими на волчью шерсть. — Только Аткинсон немного ранен, сэр, да ещё юнга чуть не лишился руки. — В его голосе слышался чудной выговор. — Как ваша голова? — Ничего страшного, сэр. Заживёт, как на собаке, сэр. — он странно улыбнулся, будто оскалился. — Много осталось живых пиратов? — Чуть меньше полудюжины, сэр. Полагаю, они уже в кандалах — видел, как ребята уводили их, сэр. — Проследите потом, чтобы всё было сделано как следует. — Так точно, сэр! Перед тем, как покинуть каюту пиратского корабля, капитан «Артемиды» забрал со стола обгрызанную тетрадь в чёрной обложке, страницы которой пятнали пляшущие закорючки, кляксы и неровные столбики цифр — судовой журнал. Судя по вынутому из стола ящику с вскрытым потайным дном, пират не хотел, чтобы он попал в чужие руки. Внимание боцмана обратилось на пленника. Волосы пирата наполовину выбились из-под банданы и падали по сторонам бледного, покрытого испариной лица. Взгляд широко раскрытых блестящих глаз блуждал по сторонам, не задерживаясь надолго на чём-либо, скорее обращённый вовнутрь. Подняв пирата за плечо и подтолкнув к двери, боцман вышел вслед за своим капитаном под ещё одно содрогание палубы и треск.       Багровый порез на горизонте стал шире, переходя в зеленовато-голубой, где мерцала утренняя звезда, перетекающий где-то в вышине всё ещё в чернильно-синий. В слабом свете уже можно было разглядеть окружающие предметы.       Пират, ёжась, едва переставлял ноги. Он уже слабо понимал, реальность ли всё это, или же он умер, или бредит. Выйдя из каюты, он увидел, как капитан фрегата, оглядывает его, пирата, бывший корабль, словно оценивая его состояние. Странный шорох раздавался с того борта, которым пиратское судно всё ещё касалось борта «Артемиды», и пирату показлось, будто одновременно несколько тонких рук показались из-за фальшборта. Пиратский корабль мелко содрогнулся ещё несколько раз, как живое существо, которое терзал хищник.       Капитан фрегата, пройдя меж мёртвых пиратов и быстро окинув взглядом поле боя, подошёл к сцепленным бортам. Он то ли похлопал, то ли погладил борт «Артемиды» и, что-то сказав, будто обращался к ней — потому что вокруг него не было ни души, — ловко перебрался на свой корабль. Бросив взгляд на второго и третьего лейтенантов, полностью погружённых в работу, он еле слышно вздохнул. Боцман периодически подталкивал пирата в спину, чтобы тот быстрее шёл. — Давай, шевелись, и так дел полно. Так, тут удобней с сундука мертвеца перебираться будет. — Боцман окинул взглядом полуют пиратского корабля, действительно напоминавший по форме гроб, прикидывая лучший путь до борта фрегата.       Пиратский капитан бросил последний взгляд на палубу своего корабля и мёртвую команду. Все они были его добрыми товарищами, только вчера радостно отмечающими победу, пусть даже и не всегда между ними всё было гладко. Помощник, умный чёрт Джек, пригвождённый к палубе; балагур Эйб, посечённый саблей; боцман с выбитыми абордажным крюком мозгами; молодой пират, неловко уронивший голову боцману на колени, тот самый мальчишка, который не посмел забрать у капитана «Артемиды» его оружие. Если бы не тёмные пятна от душивших пальцев на шее парнишки, его посиневшее лицо и не рассечённые и простреленные головы, то могло показаться, что они просто отдыхают, кто где упал, после очередной весёлой попойки. Одинокая бутылка с ромом, откатившись ко входа в каюту, блестела пузатым боком совсем близко от вытянувшийся на палубе руки помощника.

Fifteen men on a dead man's chest Yo ho ho and a bottle of rum Drink and the devil had done for the rest Yo ho ho and a bottle of rum. The mate was fixed by the bosun's pike The bosun brained with a marlinspike And cookey's throat was marked belike It had been gripped by fingers ten; And there they lay, all good dead men Like break o'day in a boozing ken Yo ho ho and a bottle of rum.

— Парни, парни… — прошептал пират, но боцман подтолкнул его в спину, и ему пришлось идти дальше. — Как всё случилось?.. — бесцветным голосом спросил было он, но его конвоир не ответил. Выглядело так, что веселящихся пиратов застали врасплох — разбитые бутылки, перекатывающиеся пустые кружки, у многих оружие так и осталось висеть на поясе…       Палуба накренилась, и боцман помог еле переставлявшему ноги пирату перебраться на «Артемиду», и прыгнул следом, бесшумно приземлившись за спиной пирата. Разбойник посмотрел вниз, когда перебирался, где сходились борта двух кораблей, и в ужасе отвернулся, всем своим существом желая не видеть того, что этот чёртов фрегат — да и корабль ли вообще это? — делает с его старым добрым судном, где остывшая кровь сейчас снова стекала через шпигаты.       Словно причудливые ростки чёрного, суставчатого вьюна протянулись от «Артемиды» к пиратскому кораблю, двигаясь плавно, с тихим шорохом и лёгким суставчатым похрустыванием, обвивая и стискивая реи и мачты, уже подрубленные, видимо, её экипажем. Чем длиннее выпрастывались эти диковинные щупальца-побеги, тем толще становились, обрастая загнутыми когтями, выбрасывая отростки вбок, впиваясь в дерево и сокрушая жалобно трещащий и крякающий рангоут. Вот уже на концах они разделились на страшные, корявые длинные пальцы, как лапы невиданного паука, гнущиеся во все стороны. Плотно оплетя и крепко сжав грот и бизань, жуткие побеги сокрушили их в нескольких местах и легко потащили над палубой обратно.       Перенеся то, что осталось от мачт, на «Артемиду», они на мгновение приподняли их повыше над палубой, над той щелью в досках палубы около грота, из которой они росли. Доски, между которыми пробивались эти руки-ростки, с тихим треском разошлись, образуя ещё большую всё ширящуюся щель, но вместо трюма в ней были видны неровные ряды изогнутых клыков, посверкивающих, словно были сделаны из меди — и эта медь была лучшим образом начищена, — уходящие куда-то вниз.       После того, как все части мачт с пиратского корабля исчезли в движущемся полумраке, за ними последовали и многосуставчатые руки «Артемиды», и через пару минут ничего на палубе не напоминало о них, палуба снова была ровная и аккуратная, ни один зазор не бросался в глаза.       Старая бизань, чьи обломки топорщились над палубой едва ли на три-четыре фута, глухо затрещала и медленно осела вниз, под палубу, чтобы через несколько минут на её месте медленно начала появляться верхушка новой мачты, а через полчаса на «Артемиде» уже возвышалась новая бизань. Фок-мачта была готова ещё раньше, и матросы под руководством старшего офицера уже приводили в порядок паруса и снасти. Не был обделён и нос: уже проклюнулись новенький бушприт и утлегарь*.       Носовая фигура не получила никаких повреждений, кроме нескольких царапин и сколов на белой деревянной тунике, волнистых волосах, убранных в простую причёску, и колчане со стрелами. Обычно смотрящая вдаль, приставив одну руку ко лбу, защищая глаза от солнца, а другой уже готовая выхватить из-за спины лук, сейчас она держала почти целый труп пирата и странными неестественными движениями, тихо поскрипывая, отрывала кусок за куском. Когда капитан подошёл к основанию бушприта, она остановилась и медленно повернула изящную голову к нему. Выслушав несколько слов, что он сказал ей, деревянная Артемида ответила низким, жутким голосом, от которого завибрировала палуба на носу, и шерсть на загривке у боцмана-волка слегка вздыбилась, а матросы нервно заоборачивались, и они слегка кивнули друг другу: капитан — легко и галантно, фигура — медленно и деревянно.       Всюду кипела работа: моряки ставили паруса, занимались такелажем, убирали и драили палубу. Пиратский главарь уставился на них — похоже, что весь экипаж фрегата был в сборе! Всмотревшись в них, он увидел бескровные лица, у кого-то голые кости, пропоровшие одежду острыми обломками, у кого-то страшные, но давно бескровные уже раны — на голове, в горле, развороченную грудь, а некоторые выглядели вполне обычно, как живые, не считая мертвенной бледности. И все они коротко переговаривались, где-то в несколько голосов размеренно пели старую морскую песню, словом, вели себя как обычные матросы.       Боцман быстро оглядел ход работ на палубе и бросил пару коротких распоряжений. Пират, не веря своим глазам, медленно холодея, представил, как после полуночи нелюди короля медленно начали шевелиться под мертвенно-холодным лунным светом, поднимаясь на ноги, беря оружие и бледными, и холодными, и обгоревшими, и совсем костяными руками. Как медленно, но неотвратимо с тёмного, тихо покачивающегося фрегата перелезали на пиратский корабль, в тёплый свет фонарей, к отмечающим победу пиратам, где стучали кружки, раздавались песни и смех и рекой лился ром.       И их капитан, конечно, знал, что произойдёт в полночь, и поэтому тянул время, чтобы те два — как он сказал, живых — лейтенанта и боцман, остались живы до этого момента.       Первые лучи рассвета прорезали небо, падая на палубу «Артемиды». Едва они касались кого-то из экипажа, то под их тёплым светом постепенно исчезала мертвенная бледность, кости обрастали плотью, затягивались давно бескровные раны, и моряки становились похожи на обычных живых людей, а не на восставших мертвецов.       Пират бросил прощальный взгляд назад. Он старался не смотреть, как это мерзкое порождение дьявола — фрегат — восстанавливало само себя, залечивая сейчас рваные раны от ядер в фальшборте, пожрав плоть его судна.       Часть экипажа фрегата сейчас занималась там уборкой. Тела мёртвых пиратов теперь были сложены у фальшборта, и люди короля одно за другим отправляли их за борт, в ненасытную синюю могилу.

We wrapped 'em all in a mains'l tight With twice ten turns of a hawser's bight And we heaved 'em over and out of sight, With a Yo-Heave-Ho! and a fare-you-well And a sudden plunge in the sullen swell Ten fathoms deep on the road to hell, Yo ho ho and a bottle of rum!

Сколько связывало пирата с этим кораблём, где остались лежать товарищи, где осталось прошлое, счастье, надежда и свобода, когда от одного их вида сдавались торговцы, где шли весёлые попойки и дележи добычи, где вместе с ромом лилась кровь и слёзы, и гремел хохот, и пелись песни, заглушавшие крики боли и отчаяния, где говорились ночами задушевные разговоры. Всё это теперь растворялось вместе с призрачной пеленой утреннего тумана. Не осталось счастья, не осталось согревающих сердце мыслей, воли к жизни, которая когда-то чудом придавала сил и спасала, когда он грыз зубами и рубил клинком как сумасшедший… Все яркие краски ушли, и смерть показалась пирату выходом из непроницаемой пелены отчаяния, опутавшей душу и разум.       Избавление пришло к нему через неделю на городской площади маленького города на тропическом острове, посреди жадно глазеющей толпы, чьи сердца когда-то содрогались от одного лишь упоминания имени его корабля. А пока весь путь пират сидел в кандалах в чреве этого проклятого фрегата, ощущая, как она всматривается, не имея глаз, и вслушивается, не имея ушей, и чувствует его, чувствует каждой своей деревяшкой!..