who are you, really

Если бы жизнь Тодда можно было описать одним цветом, он бы описал ее черным: черная кожаная куртка, черные виниловые пластинки, черная футболка с надписью «мексиканские похороны». Жизнь Тодда была черной, но он был не против. Черный не всегда значит что-то плохое. Он никогда не был экстравертом, большие компании и долгие разговоры его утомляли, поэтому он предпочитал коротать время за книгами и музыкой. Музыка приносила ему удовольствие, но родители музыкальный вкус Тодда не одобряли, поэтому каждый вечер за ужином он неизменно пытался отстоять право слушать, что ему хочется. Скандалы в духе «вы меня не понимаете» начались у него намного раньше, чем у других подростков. Отношения с родителями усложнял материнский парарибулит. Тодда пугали материнские крики, он не понимал, почему мать может упасть на пол, из последних сил пытаясь принять таблетки. На вопросы она отвечать не любила, после приступов предпочитая отлеживаться в спальне, закрывшись от всего мира. В этом Тодд был похож на мать — вскоре он тоже начал запираться в комнате, не слыша ничего за грохотанием музыки. Отец предпочитал врать, говорить, что мама просто устала и ей нужен отдых. Врать у отца получалось из рук вон плохо. Вскоре, он, конечно, узнал, чем болеет мать. Тихо стащил таблетки, прочитал показания и несколько дней мучился угрызениями совести, не находил себе места. «Может мне стоит извиниться?», — спрашивал он у трехмесячной Аманды. Сестра мудро молчала. Позже он будет оправдывать себя тем, что действительно пытался, пытался прислушиваться к матери и какое-то время быть неплохим сыном, но стена между ними не дрогнула, и Тодд решил, что собственные интересы для него все-таки важнее. Он старался жить нормальной (по меркам подростка-бунтаря) жизнью. Судьба фортелей не выкидывала, и это его вполне устраивало. Но иногда странности все же настигали его. Рождество было одним из тех праздников, которые Тодд ненавидел. Нет, он любил подарки, украшенную елку и рождественские телепередачи, но вся атмосфера праздника сходила на нет стоило первым родственникам переступить порог. Если Тодд предусмотрительно не успевал сбежать в свою комнату и запереться там, то сразу оказывался в крепких объятиях тетушки, которая всегда приезжала самая первая. Все хотели потрепать его по голове, сказать, как сильно он вырос и возмужал, спросить, не появилась ли у него подружка. Когда им начинало надоедать полное отсутствие манер и пассивная агрессия Тодда, то они спешили в его комнату, поглазеть на Аманду, словно та была чудным зверьком в зоопарке. В тот раз он даже не вышел поздороваться, закрылся в комнате с самого утра, играя с Амандой в кубики. Сестра кидала их в стену и громко смеялась. Тодд слушал музыку, изредка подпевая словам, возвращал сестре кубики, чтобы та опять кинула их в стену. Аманде было всего два года, но она стала ему настоящим другом. Им нравилось вместе слушать музыку, хотя она вряд ли понимала и половину смысла песен, Тодд часто катал ее на спине, изображая огнедышащего дракона и слушал ее детский лепет о сказках и всем, что ее окружает. Аманда — была единственным ярким пятном в его жизни и остается им по сей день. За музыкой он не слышал, как голоса на кухне замолкли, но он отчетливо видел, как осмысленный взгляд Аманды остеклянел. Она замолчала, игрушка выпала из ее рук, и она неуверенной походкой пошла в сторону окна. Тодд выглянул за дверь, сделал несколько робких шагов в гостиную и его оглушил крик. Он дернулся, борясь с желанием вернуться в комнату и подхватить сестру на руки, выглянул в коридор. В дверном проеме, немного покачиваясь, стоял отец, рядом бабушка. Их взгляд был такой же неосмысленный, как у Аманды, а движения немного дерганные и медленные. Мать держала отца за руку, и это именно ее крик заполнял дом: «Уилл, стой! Куда ты идешь, Уилл?». Тодд сделал шаг назад, затем еще, видя, как мать сползла по стене, открывая и закрывая рот, задыхаясь, потянулась к таблеткам, лежавшим в кармане нарядного пиджака. Тодд посмотрел в окно и увидел, как из соседних домов выходили люди — кто-то нарядный, кто-то все еще в пижаме и тапочках, они как зомби двигались по улице в одном направлении, игнорируя крики родственников. Он опять дернулся, услышав шорох в своей комнате и понял, что ему в общем-то плевать на остальных, даже на отца с бабушкой. Для Тодда главное было уберечь сестру. Он не знал, какой хитроумный гипноз заставляет людей покидать их дома, но Аманде уйти не даст. В комнате сестра уже покорила подоконник и пыталась сделать шаг на улицу. Тодд, громко ругаясь (и надеясь, что она не будет повторять эти слова при родителях), закрыл окно, снял Аманду и пока она думала, как повторить свое восхождение на подоконник, закрыл дверь, подперев ее стулом. Крики с улицы его раздражали (и, если быть абсолютно откровенным, пугали). Выкручивая колонки на максимальную громкость, он молился о том, чтобы музыка заглушила весь шум. Музыка с это задачей прекрасно справилась, заглушая не только крики, но и плач Аманды, которая поняла, что из комнаты ее выпускать не собираются. Сестра пришла в себя через несколько часов, растеряно оглядывая комнату. Отца и соседей спустя какое-то время привезли военные. Все были в легком шоке, с Тоддом никто не хотел разговаривать, взрослые не отвечали на его вопросы, будто игнорируя произошедшее. Вечером шел редкий для этих мест снег. Тодд вышел на улицу и сел под кухонным окнами, ловя губами снежинки, которые больше напоминали пепел. «Говорят, это были пришельцы», — отец на кухне говорил шепотом. «Не говори чепухи, Уилл. Не стоит верить каждой сумасшедшей, даже если она называет себя премьер-министром и ее показывают по телевизору», — голос матери звучал звонче и строже. Она была расстроена, что праздник прошел насмарку. «Может, это какие-нибудь разработки правительства, кто их знает». «Вот это больше похоже на правду». Тодд медленно выдохнул прохладный воздух. После произошедшего днем у него совершенно не было сил, чтобы думать над тем, что это было (в своих мыслях он выражался куда более нецензурно). Он радовался тому, что все обошлось, что люди вернулись домой и теперь не ведут себя как зомби - это, в каком-то роде, настоящее рождественское чудо. Но он слишком устал, чтобы думать над поисками корня проблемы, ему хотелось лишь спать, поэтому, кряхтя, он поднялся с подмятой травы, вернувшись в комнату, и поздравил Аманду с рождеством, вручив игрушечный барабан. Когда Тодд пошел в школу, родители окончательно убедились, что сделать из него примерного ребенка не получится. Ожиданий родителей он совсем не оправдал, получая хорошие оценки только по интересующим его самого предметам. Библиотека Тодда со временем начала пополняться более серьезной литературой, а свободные вечера он тратил на написание стихов. Четверостишия выходили корявыми и нескладными, но вызывали у Аманды неописуемый восторг. Позже он избавился от них - кажется, сжег или вынес на помойку вместе с остальной макулатурой, что напоминала ему о прошлой жизни. Казалось, жизнь медленно возвращалась на круги своя, все отошли от рождественского потрясения, но через год после тех событий улицы стали заполнятся призраками. Началась истерия в СМИ, в школе, все вокруг вдруг поверили, что это действительно их умершие родственники. Тодд не терял близких людей, поэтому среди призраков их не видел. Он сердился. Призраки не внушали ему доверия, он не давал Аманде их касаться и сам всячески их избегал, шипя на них, как озлобленный кот. «Тодд, это всего лишь призраки», — говорил ему отец, безмятежно распивая чай в компании мертвого дедушки. «Всего лишь призраки?! Вы хоть себя слышите?» — огрызался он. К счастью или, наверное, к сожалению, предчувствие его не обмануло, и когда призраки обрели облик железных людей, явно настроенных не дружелюбно, Тодд произнеся что-то между «блять» и «я же говорил», приказал сестре спрятаться. Он бегал по дому, закрывая окна и двери, задвигая шторы и молясь, чтобы родители оставались на работе. Аманда нашлась под кроватью. Она мужественно пыталась не плакать, но Тодд видел ее перекошенное страхом лицо, пока сам забирался под кровать, загораживая себя ящиками с игрушками и покрывалом. Кибермены все же оказались у них дома: они бесцеремонно выломали дверь, снеся неумело построенную баррикаду. Тодд видел их ноги и, закрывая рот сестры ладонью, слышал, как громко стучало ее сердце. Он чувствовал, как его руку заливают слезы и боялся, как бы его собственное сердцебиение не выдало их. Кибермены ушли не скоро, Тодд дышал через раз, прощаясь с жизнью, сестрой, родителями и карьерой музыканта. Он думал, что случится, если железный человек приподнимет покрывало. Успеет ли Тодд выбраться, приказать сестре бежать и сделать все возможное, чтобы она смогла скрыться. Что он будет делать? Вцепится в металлическую голову, загородит Аманду от пушек? О своей жизни он даже не думал, обещая себе, что всегда будет защищать младшую сестру, чего бы ему это не стоило. И даже когда вернулись родители, когда мать в слезах просила Тодда и Аманду отозваться, они продолжали лежать под кроватью, беззвучно плача. Наверное, в масштабах вселенной, жизнь Тодда все-таки можно назвать спокойной, но ему самому странностей и потрясений хватило бы до глубокой старости. Однажды, когда он, сидя на дереве, прятался от матери, которая нашла его табель с оценками («Тодд Броцман!» — раздалось из гостиной и он понял, что нужно выходить через окно), прямо под ним из воздуха появилась синяя будка, из которой выглянул мужчина. Он глубоко вдохнул, огляделся вокруг, а потом задрал голову, смотря прямо на Тодда. «Привет, кажется, я дернул не за тот рычаг», — подмигнул он, растягивая губы в добродушной улыбке, — «Марта, я промахнулся на пятьдесят лет» «Ну хоть не на двести, как в прошлый раз», — эхом донеслось из глубин будки. «Не осуждай меня», — махнув на прощание, мужчина шагнул обратно и вскоре будка исчезла также внезапно, как и появилась. До глубины души пораженный увиденным, Тодд соскользнул соскользнул с ветки, на которой сидел, и повис на штанине, с треском порвавшейся под тяжестью хозяина. Дома он получил не только за заваленную математику, но еще за порванные и перепачканные джинсы. А однажды на небе появилось несколько новых планет. Аманда, все это время изображавшая пирата, отвлеклась и указала на небо, будто боясь, что это видит только она. Тодд нахмурился. Он уже давно привык, что подобные странности несут за собой только хаос и разрушение. Аманда возвращаться домой не хотела, поэтому Тодду пришлось тащить ее («Но это ведь всего лишь планеты, планеты милые», — упиралась она) Дома он действовал по отработанной схеме — закрыть окна, забаррикадировать двери, приказать сестре залезть под кровать. Аманда капризничала, но слушалась. Когда улицу разрезал механический голос, приказывающий выйти и сдаться, Тодд, все это время, следивший за улицей, чуть не оторвал подоконник. Он слышал, как под кроватью пискнула сестра. Он видел, как по улице заскользили груды металлолома, угрожая прохожим вантузом и венчиком. Один немного подвыпивший мужчина, которому слушать нелепые угрозы не хотелось, кинул в существо камнем. «Убирайся отсюда, железки кусок», — это было последнее, что он сказал перед смертью. Дальнейшее наблюдение Тодд не продолжил, задрожав и забравшись под кровать к сестре. Беда и в этот раз обошла их стороной. То вторжение не объяснили даже по телевидению, все опять предпочитали молчать и вести себя, как слепые дураки («Выньте головы из задниц, если вы отрицаете это, не значит, что этого не было!» — ругался Тодд и за такие слова был отправлен в свою комнату, думать над своим поведением). Все врали ему и самим себе, поэтому Тодд не видел ничего удивительного в том, что через десять лет поступив в институт, он тоже превратился в лжеца.

***

— Чего задумался? — сосед по квартире хлопнул Тодда по плечу, — или опять словил вдохновение и вот-вот напишешь слова для новой песни? Тодд Броцман, студент четвертого курса, умудрившийся стать местной знаменитостью из-за своих песен и группы, которая гордо именовала себя «мексиканские похороны» (он и сам не помнил, под чем они были, когда придумывали название), сидел на кровати пытаясь зашнуровать свои ботинки. Неделю назад Аманда тряслась на асфальте, пытаясь сделать вдох, когда вода неожиданно хлынула в легкие. Весь мир превратился в океан, и она оказалась на самом его дне, лишенная даже солнечного света. Друзья вызвали скорую, думая, что у нее эпилептический припадок. Из больницы позвонили родителям, а родители до последнего не хотели звонить Тодду. Ночью, набирая дрожащими пальцами выученные наизусть цифры номера, единственного на всей Земле человека, который мог бы ее спасти, она плакала и материлась. Он, пообещав приехать утром, тоже плакал и матерился. Тодд прогулял лекции, сидя у постели мертвенно бледной сестры, понимая, что единственное, что еще не утонуло в океане лжи — обещание всегда защищать сестру.