who are you, really

Обедал Свлад в полном одиночестве, не считая, солдат, которые дежурили у входа в столовую. Их назвать приятной компанией нельзя было даже с большой натяжкой. Какое-то время Свлад пытался с ними разговаривать, рассказывал про тихие и не очень улочки Лондона, говорил про любимые вкусы мороженого (шоколадное с фундуком и фисташковое — всегда были его фаворитами). Один раз ему показалось, что под костюмами ничего нет, и солдаты стоят здесь, как пустые латы, просто для устрашения или красоты. Тогда он, как можно более аккуратно подошел к ним и постучал по шлему, будто ожидая, что внутри и правда пусто. Возможно, так делать не стоило, может, это было невежливо или что-то в этом роде, но Свлада сразу увели в его комнату (или тюремную камеру, как он ее называл), не дав ему доесть спаржу, чему Свлад ни капли не расстроился. Гулять им разрешали только по коридорам — из комнаты в кабинет для экспериментов, в перерыве на обед до столовой, после чего опять в кабинет, а потом снова в комнату. Недостаток витамина D пытались компенсировать противными таблетками, которые Свлад послушно пил. И все же дело было не в витаминах. Ему не хватало солнечных лучей, припекающих макушку, согревающих лицо и руки, он тосковал по легкому ветерку, спутывающему волосы во время поездок на велосипеде, и он бы все отдал, чтобы еще раз пройтись босиком по прохладной утренней траве. Он скучал по шоколаду, по всей вредной пище, которую иногда покупали родители, чтобы побаловать себя вечером за просмотром кино (он скучал и по этим вечерам, но об этом предпочитал не говорить, по ночам колотя подушку). В Черном Крыле меню было скудным, немного противным, но доктора, работающие здесь, называли это «правильным питанием». Иногда его скармливали Роуди. Наверное, «скармливали» слишком грубое слово, но именно так это ощущалось. После того, как Роуди высасывали из него энергию, в груди появлялось неприятное, щемящее чувство пустоты, которую хотелось заполнить, но заполнять было нечем. Чувство было похоже на непреодолимую тоску, невероятную грусть и Свлад тонул в этом, без возможности зацепиться хоть за что-то светлое. Потому что ничего светлого в его жизни не осталось. Родители бросили его. Так сказали ему в первый же день пребывания в Черном Крыле. Они его бросили, продали, собрали вещи и уехали, говорил монотонный голос, пока Свлад колотил стену. Он не верил этому голосу, до сих пор не верит, но больше не избивает стены, больше не требует у каждого встречного отвести его к маме, ведет себя спокойно и немного загнанно, но все равно посреди очередного эксперимента может спросить, где его родители, за что тут же получает удар током. Он не требует многого. Роуди, например, то и дело горланят, разнося комнату в щепки, умудряясь откручивать намертво прикрученное и отрывать приваренное. Они могут требовать пива, бит, громкой музыки, нормальной еды или «отъебаться уже наконец». Свлад же просит ничтожно мало: фотографию матери рядом с кроватью, немного молочного шоколада (или мороженого), окно, через которое он мог бы смотреть на мир, и друга. Ему нужен человек, с которым он мог бы разделить этот ужас, на которого он мог бы положиться, довериться, как самому себе. Но пока он лишь тыкает на кнопку, и прямо под ухом звучит «ошибка», а голос из динамиков просит сосредоточиться и попробовать еще раз. Свлад уверен, что нахватался этого у Роуди, но сейчас ему хочется послать все к черту.

***

Родители определенно считали, что Тодд оказывает слишком плохое влияние на сестру. Ну что поделать, если смотреть «Пилу» (и орать «ух-ты, кишки!») ей было интересней, чем играть с куколками, которыми родственники ее активно задаривали. Аманда была слишком активным и любознательным ребенком, а Тодд гордился ею, даже не скрывая этого. Строгость родителей не смогла отнять у ребенка живость и тягу к знаниям. Она уже не так часто гуляла с Тоддом, найдя себе такую же компанию гиперактивных детей, и каждый вечер возвращалась в прогулки, выглядя так, будто вернулась из экспедиции по болоту. Мать с содроганием хваталась за сердце, когда Аманда пачкала белый ковер в гостиной и доставала из карманов разную мелкую живность. С детских барабанчиков она переключилась на более профессиональные, и теперь каждые выходные их гараж сотрясала музыка. Тодд гордился Амандой, но также ему стоило думать и о поступлении в вуз. Он знал, что его родители втайне мечтают, чтобы их сын ушел в медики, стал каким-нибудь хирургом. Или, на крайний случай, адвокатом. Он знал, что родители хотят видеть его в престижной профессии, которая бы подняла их в глазах родни и соседей. Тодд же хотел заниматься музыкой. Хотел свой фургон, группу из дружных ребят, несколько выпущенных альбомов и, если не мировую славу, то хотя бы небольшую известность. Это была его мечта, с которой он жил всю сознательную жизнь. Он говорил об этом с Амандой, спрашивал, что она думает по этому поводу. Аманда же, помня о дружелюбных планетах в небе, хотела к звездам. Когда она говорила о космосе, в ее взгляде загорался такой же огонь, который Тодд видел в своих глазах, когда думал о собственной группе. Его жизнь изменил короткий разговор на кухне. Он вернулся домой поздно, когда сестра уже спала. Тихо звякнул ключами, отставил чехол с гитарой в сторону и собирался на цыпочках прокрасться в комнату, чтобы не разбудить домочадцев. На кухне горел свет, а в дверном проеме, укутавшись в теплый свитер, стояла мать. В голубых глазах застыл лед. — Тодд, нам нужно поговорить, — строго произнесла она, и он понял, что сейчас совсем не время спорить. На кухне, за столом, сидел отец, перед ним стояла кружка с остывающим чаем. Разговор был коротким, но предельно ясным: «ты выбрасываешь дурь о группе из головы и не позоришь родителей». Потом мать, переглянувшись с отцом и ища в его взгляде поддержку, добавила: «мы полностью будем обеспечивать тебя, если ты возьмешься за ум, но, если нет, ты нам больше не сын». От этих слов кровь в жилах застыла, Тодд попытался открыть рот, но в голову не приходило никаких возражений. Когда родители вышли из кухни, оставив его обдумывать предложение, он понял, что если не возьмется за ум, то родители возьмутся за Аманду. Аманда грезила о планетах, звездах и больших открытиях, но вряд ли для родителей это было достаточно серьезно. Сон в ту ночь к нему не шел, наутро под его глазами были ужасные синяки, а мысли путались, наскакивая одна на другую, но это не помешало ему за завтраком объявить, что он определился с местом поступления. Получить от Аманды палочками по лицу было больно, но услышать от нее: «экономист? Да ни в жизнь не поверю! Неужели ты сдался?» — было в два раза больнее. Зато родители начали смотреть на него с гордостью. Тодд знал: они думают, что победили. И пусть они засунут себе эту гордость в прямую кишку — он выиграл битву за мечту Аманды, и этого было достаточно. Поступить на экономиста было задачей не из легких, но с ней он все же справился. Куда сложнее было не помереть от скуки во время учебы. Он не был глупым, учеба давалась ему, если не легко, то без особых трудностей, не считая того, что ему хотелось на стены лезть и плевать в потолок во время лекций. Не сказать, что от обучения совсем не было смысла. Он научился писать большие тексты за одну ночь на совершенно абсурдные темы, родители подкидывали ему деньжат, которые он откладывал, а живя в общежитии он обзавелся новыми знакомыми, в числе которых оказался Скотт. Тодд отрывками помнил, как познакомился с ним. Он помнил, как на одной вечеринке немного выпил (кажется, кто-то подмешал в пунш больше рома, чем следовало бы), потом отжег на гитаре под одобрительные выкрики толпы, а ближе к утру сидел на траве, выпивая остатки пунша и болтая со Скоттом. У него были красные волосы, татуировка на плече и приятный голос. Он предложил Тодду играть в его группе, а Тодд был слишком пьян и немного счастлив, поэтому согласился. Так начались «Мексиканские похороны».

***

Свлад знал, что снаружи иногда творятся странности, но также знал, что спрашивать об этом у взрослых бесполезно. Максимум, что он мог получить — неодобрительный взгляд и недовольное фырканье. Он не знал, сколько находится здесь и сколько еще здесь пробудет. Он сбился со счету на втором году. Дни сливались в кашу, не отличаясь даже разнообразием экспериментов и опытов. Зато у него появилась та, кого он мог назвать своим другом — фикус, который иногда превращался в девушку по имени Мона. Иногда Мона превращалась в то, что от нее требовали, но чаще предпочитала оставаться фикусом, чтобы ее не трогали лишний раз. Если бы Свлад мог стать растением, он бы обязательно так сделал, потому что пребывание в Черном Крыле было невыносимо. Он пытался угадывать цифры и изображения, иногда у него это получалось. Лучше он мог находить спрятанные предметы, но никакой закономерности в его действиях выследить не могли, и это злило ученых. За долгое время в Черном Крыле Свлад обзавелся не только подругой, но и некоторыми вещами: несколькими книгами, одним мягким медведем и шахматами. Все это приносил солдат в форме, представившийся Риггинсом, и он бы точно понравился Свладу, если бы после каждого такого подарка Риггинс не просил бы его не упрямиться и доводить эксперименты до конца. Так что плюшевого медведя Свлад закинул в угол, а книги, хоть и оказались интересными, не вызывали желания перечитывать их по второму кругу. Существование Свлада в Черном крыле тянулось по-прежнему безрадостно.

***

Тодд проснулся не у себя в комнате и, судя по виду из окна, даже не в своем общежитии. Голова раскалывалась на части, мозг сжимало так, что он грозился вытечь из ушей, а комната плыла отвратительными яркими кругами. Тело под боком мирно сопело. Аккуратно откинув одеяло, Тодд принялся одеваться, не желая будить спящего человека. Единственное, что он помнил с прошлого вечера — у мексиканских похорон был первый концерт, перед которым Тодд для храбрости выпил. Все-таки первый концерт, как первый секс, если не набраться решимости, все точно пойдет не по плану. А потом, когда все прошло хорошо, он выпил еще немного, потом еще, а потом ушел с какой-то миловидной девушкой, имя которой он сейчас и под пытками не вспомнит. Желудок скрутил спазм, и Тодд с трудом подавил рвотный позыв. Нет, он конечно был тем еще мудаком, но не настолько, чтобы наблевать в чужой комнате и свалить, не попрощавшись. Из комнаты он поспешил ретироваться, как только девушка под одеялом сонно вздохнула. И уже на улице, поправляя рубашку, он понял две вещи; что надел футболку не той стороной, и общежитие не его, потому что они со Скоттом съехались несколько месяцев назад. Делить арендую плату напополам было выгодно, да и репетировать намного проще. В общежитии играть на гитаре было затруднительно, потому что он мешал будущему офисному планктону учится. Но денег у Тодда решительно не было, а родители, узнай, что он начинает променивать учебу на репетиции, точно не дали бы ему снять квартиру. Поэтому, уйдя одним тихим вечером подальше от кампуса, он позвонил родителям и нагло соврал. Он думал, что совесть обгложет его до косточек, но, описывая в подробностях то, как он горел, Тодд испытал только злорадство. Он говорил, как пламя перекинулось с руки на рубашку, как обугленная кожа прилипала к расплавленному асфальту и был убедителен в своих словах. Аманда позвонила ему через пятнадцать минут, спрашивая, не стоит ли ей приехать. Тодд, понимая, что не сможет смотреть ей в глаза и врать, отказался, сказав, что ему нужно немного отдохнуть и тогда он сам приедет. «Хорошо. Целую», — тихо ответила Аманда, и они не созванивались неделю. Врать Аманде было невыносимо, но Тодд утешался попытками убедить себя, что когда их группа станет известной, то у них будут деньги, и тогда они с сестрой смогут не зависеть от родителей. Убеждения звучали настолько правдоподобно, что через какое-то время он и сам в них поверил, забросив учебу и сконцентрировавшись только на группе. «Я вчера выступал в баре», — сообщение улетело к Аманде, когда до здания, в котором он снимал квартиру оставалось пять минут ходьбы. Аманда перезвонила через три минуты. «Серьезно? Господи, Тодд, ты сейчас в порядке? Все прошло хорошо? У тебя не было приступа?», — Аманда почти кричала и держать телефон у уха было невыносимо. «Да, все хорошо. Сейчас все просто отлично», — отвечал Тодд, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. Все было просто замечательно.

***

Сигнал тревоги Свлад принял за будильник. Подскочив, он попытался быстро зашнуровать ботинки и только потом разглядел на настенных часах «3:04». По коридору кто-то бегал и громко ругался, и Свлад, не удержавшись, прильнул ухом к двери. Подслушивать было нехорошо, он это прекрасно знал, как и то, что по ту сторону камеры за ним наблюдают, и утром его ждет долгая и нудная лекция на тему: «по ночам надо спать, а не подслушивать разговоры взрослых». И все же любопытство было сильнее его. Это был один из тех моментов, когда поток Вселенной подхватывал его и нес в неизвестном направлении, и чтобы от него сейчас ни хотела Вселенная, он почему-то безоговорочно ей доверял. Здание продолжал сотрясать жуткий грохот. Свлад чувствовал, как дрожит пол, и дрожал вместе с ним. Чтобы ни происходило за дверью его комнаты, хорошо это не закончится. Внезапно за его спиной послышался глухой удар, и его сердце ухнуло в пятки, забившись там так быстро, будто пыталось покинуть его тело. Затем по комнате разнесся второй удар, и вскоре в стене появилась дыра. В оседающих клубах пыли Свлад смог различить буйную тройку с молотками наперевес, они счастливо гоготали, сотрясая комнату. Жужжащий звук разрезал смех, и из клубов пыли выступил незнакомый человек. Свлад никогда не видел его в Черном Крыле, да и на охрану он совершенно не был похож. Он был высокий, тощий, его пиджак выглядел немного потрепанным. Он направил жужжащие устройство на камеру, и из нее с треском посыпались искры. Окинув комнату довольным взглядом, он протянул Свладу руку. — Пойдем со мной? Так отчаянно за чужие руки Свлад не цеплялся ни разу в жизни. Ни разу в жизни он не бежал так быстро, обгоняя даже Роуди, которые не упускали возможности разнести то, до чего не добрались по дороге в его комнату. Звуки тревоги продолжали оглушать, а его не покидало чувство, что он движется к чему-то хорошему и чем дольше он бежал, тем сильнее становилось чувство. — Этот чувак появился буквально из воздуха, — рядом с ухом раздался голос Мартина, когда мужчина выпустил его руку, чтобы жужжащим устройством отключить еще одну камеру. — Ага, мы сначала подумали, что нам по трубам угарный газ пустили, и это наши предсмертные глюки, — крикнул Вогл, размахивая куском трубы. Видимо, одной из тех, по которым им могли пустить газ. — Из ниоткуда? — Свлад затормозил, переводя взгляд то на мужчину, то на буйную тройку. Мужчина, подмигнув, побежал дальше. Свежий воздух оказался неожиданностью и чуть не сбил Свлада с ног. Он остановился около дыры, с опаской выглядывая наружу. Небо было похоже на темный бархат, и ночной холод щекотал лицо. Свлад сделал глубокий вдох, чувствуя, как легкие заполняются свободой. От маленьких точек-звезд у него закружилась голова, и пришлось ухватиться за пробитую стену. Перед ним стояла знакомая синяя телефонная будка. Из приоткрытой двери лился теплый свет. — Кто вы? — совладав с удивлением, Свлад приблизился к будке. — Доктор, — ответил мужчина, приоткрывая дверь шире. — Доктор кто? — настороженно уточнил Свлад, заглядывая внутрь, — я имею в виду, каких наук? — А это имеет значение? Просто Доктор. Доктора не вызывали у него приятных ассоциаций, в основном потому, что каждый третий человек, заходивший к нему в комнату представлялся доктором. Но этому человеку можно верить. Или нельзя, он не был на сто процентов уверен в этом. Но Вселенная подталкивала его сделать шаг в будку, и он шагнул. Помещение было уютным и теплым, поэтому он позволил себе окончательно расслабиться. Кто-то Роуди присвистнул за его спиной. Свлад расслабленно выдохнул. — Она больше… — …внутри, — закончил за них Доктор, дергая за рычаг, — только не выбегайте проверять, у нас нет на это времени. — Чувак, это охеренно! Доктор кивнул, приняв это за комплимент. Двери за Свладом закрылись, и он сделал еще несколько шагов внутрь, пытаясь уложить в голове увиденное. Он пытался осмыслить это, но синяя телефонная будка выходила за грань его понимания. Машину тряхнуло, и она со странным шумом начала работать. Кажется, это был один из самых приятных звуков, которые он слышал в последнее время. Доктор отошел от пульта управления. — Я увезу вас отсюда. От серьезности в его голосе замолкли даже Роуди, Свлад открыл рот, чтобы спросить что-то, но вопрос тут же улетучился из его головы. В помещении кого-то не хватало. — Мона! Подождите, мы не можем улететь без нее! — поняв, что опьяненный свободой, он совсем забыл про нее, Свлад повернулся к двери с твердым намерением вернутся за ней, — она моя подруга, мы не можем ее бросить. Стойка для зонтиков внезапно зашевелилась. — Привет, — улыбнулась Мона, ловя Свлада в свои объятия, — давно не виделись. — Я приземлился в ее комнате, и моя отвертка, — Доктор указал на жужжащий предмет, — показала, что стойка для зонтиков живая, и я решил прихватить ее. Не каждый день встретишь живую стойку для зонтиков, согласись? Свлад продолжал утопать в объятиях Моны. — Поначалу я хотел вытащить вас без особого шума, но эти ребята были очень убедительны в своем желании разгромить все, — Роуди одобрительно засвистели, заглушая речь Доктора. — Спасибо, — одними губами прошептал Свлад. Доктор кивнул и на секунду его лицо исказила гримаса боли. — Я думаю, вам стоит сменить вашу одежду на что-то более приличное. Гардероб прямо по коридору, налево, налево, направо, третья дверь за библиотекой. «Тут есть гардероб? И библиотека? Насколько же эта штука огромная?» — подумал Свлад, но спросить не успел, Роуди рванули к гардеробу и он, подстегиваемый духом соперничества, побежал за ними. Доктор прихрамывая вернулся к пульту управления, Мона осталась с ним. У того, кто умеет превращаться в фикус, диван, кота и вообще, что угодно, нет потребности в нормальной одежде. Мону устраивало ее белое платье. Свлад же крутился у зеркала, меняя куртку за курткой. Кто же знал, что гардероб Доктора окажется трехэтажным, и в нем будет все: начиная от платьев времен королевы Виктории, заканчивая космическими скафандрами и тем, что одеждой можно было назвать с большой натяжкой. Нацепив фиолетовую куртку, Свлад почувствовал, как его глаза радуются разнообразию цветов. Он так изголодался по ярким краскам, что его костюм больше походил на боевую раскраску попугая, чем на обычную одежду. На стойке возле выхода висели галстуки. Предположительно, они были Доктора, но вряд ли он расстроится, если Свлад возьмет один. Роуди с выбором одежды не парились. Нырнув в кучу барахла, которая наверняка валялась в гардеробе с 70-х, они вынырнули оттуда, похожие на одну черную массу. Когда они вернулись в комнату управления, панель уже не мигала, а Доктор увлеченно беседовал с Моной. Она сидела на кресле, болтая ногами в воздухе. — Так ты можешь стать кем угодно? — донеслось до Свлада. — Я актриса, — прошептала Мона, будто это было большой тайной, — становлюсь тем, чем хочу. Иногда я становилась тем, чем хочу, а иногда тем, что от меня просят те люди. Доктор нахмурился и помрачнел, но стоило Свладу подойти, чтобы похвастаться новой одеждой, он спрятал негодование глубоко в себя, а на его лицо вернулась улыбка. — А вот и вы! Отлично выглядите. Свлад, галстуки тебе к лицу. От звука собственного имени, он дернулся. Было слишком странно слышать его в таком непринужденном, радостном тоне. Он привык, что его имя произносят только с укоризной, призывая к работе или послушанию. — Мы на месте, — произнесла Мона, соскакивая с сиденья. Свлад замер. За дверями могло быть что угодно: иной мир, другая планета или галактика. Интуиция подсказывала, что за дверями его ждет новая жизнь, поэтому он сделал шаг вперед. Солнечный свет ослепил его. Он почувствовал под ногами землю и поспешил снять ботинки. Трава щекотала его стопы. Он сел землю, подставляя лицо солнечным лучам. Солнце ласково целовало его щеки и он прикрыл глаза от удовольствия, намереваясь не сходить с места пару десятков лет. Роуди попытались вчетвером протиснутся в узкий дверной проем. — Ну что, последний обед, пацан? — голос Мартина раздался над ухом, заставляя Свлада вздрогнуть. Недалеко наигранно закашлял Доктор, — нет? Ну ничего, еще свидимся, детишки. Свистнув, Мартин повел за собой буйную тройку, и только тогда Свлад понял, что совершенно не знает, где они находятся. Кажется, Роуди это не волновало, им главное, чтобы их больше не держали в клетке, а о дальнейшей жизни они не заботились. Свлад был на девяносто процентов уверен, что уже к вечеру они угонят фургон и будут колесить по стране, подпитываясь энергией и громко слушая музыку. Он повернулся к Доктору, а тот явно предвидел его вопрос. — Земля, Англия, Лондон, — он лизнул палец, будто проверяя направление ветра, — через месяц после погрома в Черном Крыле. — Через месяц? — Решил, что высаживать вас в США, да еще и в ночь побега будет небезопасно. «В ночь побега». Свлад не сразу поверил в эти слова. Его сознание отказывалось признавать то, что он теперь свободен от этого ужаса, но еще его сознание отказывалось верить в то, что после их побега прошел уже месяц. Конечно, у него была одна догадка, которую срочно необходимо было подтвердить. — Это машина времени? — проведя пальцем по шершавому дереву телефонной будки, спросил Свлад. — А ты еще не понял? — вместо Доктора ответила Мона. На фоне зеленых деревьев она выглядела как фея из самых добрых сказок, — здесь так хорошо. Она глубоко вдохнула теплый воздух и наклонилась к нему, нежно целуя в щеку. — Ты прекрасный друг, — прошептала она, а щеки Свлада загорелись румянцем, — я буду по тебе скучать. Вскоре, вместо Моны на земле оказалась змея, которая тут же исчезла в траве. Ей тоже хотелось поглядеть на мир и сделать это в теле маленькой змейки было намного удобнее, чем передвигаясь на своих двоих. Он позволил себе вытянуть ноги. Перед ним было солнце, а за спиной горячие доски. Доктор сел рядом, и какое-то время они молчали. Свлад наслаждался светом, пытаясь впитать его до последней капли. Казалось, даже его рыжеватая шевелюра стала ярче, а к коже вернулся здоровый оттенок. Он глубоко дышал и не мог надышаться. Он был готов просидеть здесь вечность, но также ему хотелось наверстать упущенное за годы. Хотелось оседлать велосипед, залезть на дерево, напугать воробьев и погладить всех кошек в радиусе километра. Потом найти неприятностей, выбраться из них, и наконец зажить нормальной жизнью. Доктор рядом опять скорчился от боли, напоминая о себе. А Свлад вспомнил вопрос, который хотел задать как только зашел в загадочную синюю будку. — Почему? — Почему что? — Почему ты спас нас? Повисло молчание, Свлад мог различать шелест листьев и щебет птиц. Доктор встал, заходя в будку. — Знаешь, в паре километров отсюда есть школа-интернат, ты мог бы начать жизнь с чистого листа. Что думаешь, Свлад? — Я думаю, что больше не хочу быть Свладом, — тихо ответил он, опять содрогаясь от своего имени. Слышать его было слишком больно, воспоминания, связанные с ним вызывали почти физическую боль, — кажется, мне подойдет имя Дирк. Дирк. Имя острое, как кинжал. Кажется, он прочитал его в одной из множества книжек, которые были у него до попадания в Черное Крыло. Это было одной из тех вещей, которые они не смогли извратить и переврать. На какое-то время он остался в одиночестве, было слышно, как Доктор дергает за рычаги. — Держи. Позволил себе выбрать фамилию, подумал, что ты захочешь избавиться от своей. Он приоткрыл глаза, рассматривая новое удостоверение личности. «Дирк Джентли». А что, вполне неплохо. Свлад… Дирк убрал бумагу в карман брюк, и Доктор опять сел рядом с ним, отвечая на его вопрос. — Вселенная задолжала вам, а я путешествую, пытаясь раздать долги. — Путешествуешь? Звучит здорово, я бы тоже очень хотел, — оживился Дирк. Доктор тихо засмеялся. — Может, в другой раз. Сейчас я чувствую, что мое время подходит к концу. Может, если Вселенная захочет, ты встретишь меня с другим лицом. — Мне кажется, что иногда я чувствую, чего хочет Вселенная, — Дирк лег на траву, раскидывая руки. Облако, плывущее над ними похоже на пушистого бегемота. А чувство, которое до боли сжимало сердце — на счастье. — Я почувствовал это, когда мы с тобой впервые встретились. — Крушение корабля у Темзы, я помню. Ты выглядел иначе. — Да. Сначала я подумал, что ты такой же как я, — последние слова утонули в болезненном придыхании, но Дирк не понял, было ли это связано с состоянием Доктора или для такого грустного тона у него была другая причина, — но ты оказался маленьким мальчиком. Маленьким мальчиком, которого забрали плохие люди, потому что он оказался непохожим на остальных. Я должен был… Но знаешь, сейчас все позади. Тебя ждет новая, прекрасная жизнь. Проживи ее достойно. А сейчас прости, я вынужден оставить тебя одного, мое время почти истекло, а я бы хотел повидаться с последним человеком. Доктор встал, отряхивая штаны от травы. — До встречи. Перед тем как раствориться в воздухе, будка какое-то время издавала успокаивающий шум. Дирк думал об облаках. Впереди его ждал большой мир и жизнь, полная странных и необъяснимых вещей.