Экзорцист

— Т/И? — тихо отзывается раненый экзорцист, приходя в сознание. Он не помнит, как оказался в медицинской палатке, но точно знает, что делал до этого. И твою руку, ведущую за собой, он запечатлел в памяти очень хорошо, отчего кончики ушей слегка краснеют. Он вспоминает, что чувствовал себя в тот момент очень счастливым. Ему неловко находиться с тобой наедине ввиду последних событий, поэтому парень даже не смотрит на тебя. Всё жутко болит, а обожжённая «святой водой» спина — особенно сильно, поэтому лежать сейчас на ней — невыносимая мука. Искоса поглядывая на твоё взволнованное лицо, Мин с трудом приподнимается на лежаке, держась за перебинтованный торс. А у тебя мандраж наступает, ведь ты не ожидала, что экзорцист проснётся так скоро: ты ещё не успела придумать, как быть с ним, и потому нервничаешь не на шутку, но в то же время чувствуешь облегчение от того, что парень, наконец, пришёл в себя. — К-как ты? — голос подводит тебя, а язык едва ворочается, не даёт нормально говорить. — Ты свалился без сознания, помнишь? — Терпимо, — Мин сидит с опущенной головой, а ты только сейчас замечаешь, что всё ещё держишь его руку. Будто огненная волна проходит внутри с ног до головы, ты хочешь убрать её, чтобы не смущаться так сильно. От того, как экзорцист провожает кисть руки жалобным взглядом, тебе не по себе. Может, он не хотел, чтобы ты убирала её? — Приказано возвращаться в штаб, так что приходи в себя и поедем обратно, — с этими словами ты поднимаешься с лежака, пытаясь разрядить неловкую обстановку между вами. Надо освежиться, дышать стало слишком сложно. Хочешь выйти из палатки, но вспоминаешь про Намджуна, а Юнги видит, как ты застыла у входа в нерешительности, и его сердце снова ускоряет темп. Он хотел бы рассказать тебе о том, что понял, и что чувствует, ответить на твоё признание поскорее, только начать столь интимный разговор так сложно. Слова собираются в его сознании стремительно растущим сугробом — столько всего надо сказать, но Мин не выдавливает из себя ни слова, продолжая сидеть, повесив голову, вполглаза наблюдая за тобой. — Т/И? Чего в «дверях» стоишь? — вмиг разбивает тишину громким голосом входящий в палатку Намджун. Он уже слегка потрепанный, вымазанный в лесную грязь, и лёгкая одышка слетает с его уст. — Как ты, брат, коленки себе не разбил? Его усмешка живо поднимает клокочущий поток ненависти в раненом. Юнги понимает, что он не так уж плохо себя чувствует, чтобы оставаться здесь ещё хотя бы минуту: лежать с него довольно, он резко встает и, сжав зубы, натягивает на себя лежащую рядом одежку. — Да ладно, я же шучу. Ты у нас из крепких, — то ли льстит, то ли опять иронизирует Намджун, наблюдая за небрежными сборами коллеги. — Мы осмотрели ближайшую округу и никого не нашли, так что, придётся либо расширять круг поиска, если действительно есть причина, либо сворачиваться. — Ты слышал наши слова, так что возвращайся, — резко отвечает Юнги, кидая свой фирменный пронизывающий взгляд. — А вы куда? — Мы уходим, — теперь уже Мин хватает тебя за руку, уводя за собой прочь. Ты едва поспеваешь следом, ощущая его неимоверно горячую ладонь. Запах снаружи сменился с тошнотворно-гнилостного на жжёно-подкопчённый, вокруг одни уголья и пепел, что разносится ветром, летает и изредка попадает в нос. Всё мертво и уже навряд ли станет прежним — сама земля здесь стала ядовитой от количества впитавшейся желчи, на ней ещё не скоро что-то вырастет. Ждёте поезд, который скоро должен прибыть на опустевший вокзал, храня молчание поодаль друг от друга, зарывшись в свои мысли с головой. Здесь воздух чуть посвежее — чувствуется запах хвойного леса. Вдыхаешь его с наслаждением, рассматривая светлеющие с расстоянием острые вершины елей. Юнги уселся на единственную скамью, устало облокотившись на колени, равнодушно рассматривая серую поверхность перрона. Чувствуется привычная между вами обстановка — отчуждённая и холодная. Без повода так сложно подойти поговорить, а тебе ничего не приходит на ум. Не хочется возвращаться в прошлое, снова надевать маски друг перед другом, играть равнодушие, но именно это вы сейчас и делаете: прячетесь друг от друга за привычным для вас поведением, не решаясь сделать шаг навстречу новым отношениям. Просто всё произошло слишком быстро. Невозможно перестроится сразу, нужно время привыкнуть, принять перемены. С этими тяжелыми думами ты тяжело вздыхаешь, пуская белый клубок теплого воздуха в полет. Прибывший состав поезда почти пустой, поэтому вы располагаетесь в разных концах вагона, ведь нет причины сидеть рядом, когда вокруг столько свободных сидений. Вам обоим нужно сейчас побыть в одиночестве, переварить последние события. Интересно, каково это — услышать признание в свой адрес? Наверняка, Юнги сейчас сложно, если ему не всё равно. В любом случае, даже если он не чувствует того же, Мин вероятно в смятении, не знает, как быть с тобой, так же, как и ты не знаешь, как быть с ним. Осознание этого всё равно не помогает тебе решить, что делать — голову занимают тысячи поводов для беспокойств, не давая покоя. Принял ли он твои слова всерьёз? Вдруг, он счёл их очередной шуткой, которыми вы постоянно обмениваетесь в адрес друг друга. А если принял, то что он думает? Разрываешься от непрекращающегося потока вопросов к самой себе, на которых нет ответа. Надо спросить у него самого, хватит мучиться, иначе так и свихнуться недалеко. Спустя несколько часов умственных потуг ты решаешься подойти к экзорцисту. Ты находишь Юнги в другом конце пустого вагона, лежащим на боку сразу на трёх сидениях лицом к стене. Он спит, скорее всего, потому что не реагирует на твоё лёгкое касание. Глядя на него, понимаешь, что для тебя, как было, уже точно не будет. Ты не можешь больше заставить себя смотреть на человека иначе, это — необратимо изменяющийся процесс. Не можешь больше воспринимать экзорциста, как раньше, после его крепких объятий и поцелуя, возможно, не самого романтичного и красивого, однако, для тебя бесспорно дорогого. Не можешь поверить в то, что эта близость могла возникнуть спонтанно, в потоке эмоций, и всё ещё надеешься, что, возможно, получишь от него отклик. — Сколько ты ещё будешь наблюдать за мной, пока я сплю, сталкерша? — ровным голосом произносит Мин, вырывая тебя из раздумий. На самом деле парень и сам не может глаз сомкнуть, заплутав в мыслях, поэтому твой приход он уловил сразу. — Пока прямо не скажешь, чтобы надоедливая доставучая Т/И оставила тебя в покое раз и навсегда, — замечаешь его лёгкую усмешку. Юнги садится, приподнимаясь, и хмыкает, глядя на тебя. Чувствуешь, что вот-вот убежишь прочь, заливаясь краской, но его карие глаза неожиданно теплеют. — Не скажу, — в его голосе чувствуется улыбка. Тебя прошибает лёгким разрядом тока, вызывающим неконтролируемую аритмию, когда тот протягивает к тебе руки. — Иди сюда. На всякий случай оглядываешься, но других кандидаток на объятия за собой не обнаруживаешь. Ты робко подаёшься вперёд, а потом как-то сразу оказываешься в его объятиях, таких тёплых и трепетных. Льнёшь к нему всем телом, обнимая за шею, как маленькая испуганная девочка. Сразу стало хорошо и уютно, вы словно слились в единое целое, некогда разделённое на две вечно стремящиеся друг к другу половинки. Парню всегда было тяжело говорить важные вещи вслух, но то ли важность момента, то ли подходящая обстановка без свидетелей, помогли экзорцисту, собрав силы, выудить из всего потока мыслей главные, нужные сейчас слова. — Я люблю тебя, — Юнги тихонько прикасается губами к твоему затылку, а ты всхлипываешь от счастья, и влага неконтролируемо катится по щекам, оставляя сырые дорожки. — Почему ты опять плачешь? — он мягко отстраняется, чтобы заглянуть тебе в глаза. Парень улыбается чуть иронично, тепло и очень красиво, обнажая ровный ряд зубов. Ты пытаешься ответить что-то сквозь всхлипы, а Юнги берёт твою маленькую ладошку в свои широкие ладони. Она такая миниатюрная, аккуратные трогательные пальчики усыпаны ранками и ссадинами. Эти руки не должны заниматься такой тяжелой работой, на которую обречены экзорцисты. Юнги искренне сожалеет об этом, касается мягкими губами каждого твоего пальчика, каждой ранки. Так осторожно и трепетно, целует каждую фалангу. Смотришь за ним, как зачарованная, боишься спугнуть этот дивный сон. Он продолжает целовать руку, двигаясь дальше, и застывает возле твоего плеча, будто боится пойти дальше. Ты касаешься его неровной линии подбородка, поглаживая чуть осязаемую щетинку на щеке: он сходит с ума от твоего запаха, хочет зарыться в твою шею с носом, вдыхая родной аромат, но не делает этого — бережёт для другого случая, более подходящего. Он не хочет оттолкнуть своей страстью, боится потерять доверие, бережёт хотя бы то пространство, которое ты позволяешь ему занимать. Юнги не претендует на сближение в открытую, хотя очень хочет, до блестящих искр в глазах, до ослепляющего разум желания. Он ценит то, что ты подпустила его к себе, обычно ершистая и холодная, привыкшая отвечать колкостями на его слова. Его любовь трепетная, нежная, и Юнги бережёт её, как самую важную драгоценность, потому что ближе тебя у него нет никого. — Юнги, — тихо зовёшь его, и парень внимательно смотрит прямо в глаза. — Да? — его взор будто проникает в самые потаённые уголки души. Сомневаешься, раскрываешь уста неуверенно, но слово уже сказано, поэтому продолжаешь: — Помнишь наш спор?