Экзорцист

Дверь камеры снова скрипит проржавевшими петлями, и Юнги загнанно оглядывается на вход. Наверное, его мучители вернулись, чтобы продолжить начатое, шурша тёмными рясами в пол. Пленник даже не в силах встать, чтобы продолжить свой протест, хотя уже прошло несколько часов. Тяжёлые сапоги «гостей» прямо у носа экзорциста. Он вымученно поднимает на них свой взгляд, силясь рассмотреть их лица в тени глубоких капюшонов. — Потрепали тебя знатно, — слышится сиплый стариковский голос прямо над ухом Юнги, и тот распахивает глаза в удивлении, даже находит в себе силы подняться, чтобы убедиться в том, что ему не кажется. Его сердце ускоряет темп, там просыпается давно забытая теплота к человеку, откидывающему свой капюшон. — Дед, ты? — так Мин всегда звал его. У Юнги нет родственников, но этот старик стал ему почти родным за долгие вечера, проведённые в беседе с ним. Он заботился о мальчике, бесконечно брюзжал от его проделок, но в то же время был по отцовски снисходительным, рассказывал всё, что видел и что знает, передавая свой многолетний опыт. И вот, экзорцист со стажем в долгие десятки лет — здесь, его иссушённое, располосованное морщинами вдоль и поперёк лицо прямо перед пленником, отражает непереносимую скорбь и укоризну. — Что случилось, мальчик? — дед, кряхтя, приседает к пленнику, одним жестом прося у своего сопровождающего мокрую ветошь, и тот безоговорочно подчиняется, робея перед старшим. Его сморщенная костлявая рука с выпирающими синими венами проводит по лицу мальца смоченной тряпкой, стирая запёкшуюся кровь. Раны щиплет, прикосновения к разбитой коже болезненные, но парень жадно глотает капли стекающей влаги, потому что его не поили уже давно, хотя и обещали. — Я слышал, что ты попал в неприятности, расскажи мне. — Дед, ты пришёл вытащить меня? — с детской наивностью произносит Юнги, пожирая взглядом сизые потухшие глаза напротив. Мин верит в то, что старик-экзорцист не просто бросит его на произвол судьбы, и ни капли не сомневается в нём, доверяя ему целиком и полностью, даже больше, чем самому себе. — Сначала объясни мне, где ты опять провинился, — спутник старого экзорциста заботливо приносит табурет, и старик с шелестом садится на него, бренча металлическими подвесками на одежде. Связанный парень, сидящий перед ним на коленях, с жаром тараторит, рассказывая всю историю, и эмоции играют на его лице больше, чем обычно. Как же он хочет передать всю несправедливость и отчаяние, что овладело им за последние сутки! Старец слушает внимательно, прищуриваясь. Его лицо беспристрастно, с виду не скажешь, о чём конкретно он думает. — Как бы то ни было — убитые были, и ты не отрицаешь этот факт, мальчик, но проблема не в этом. Всё рассказанное тобой — это правда? Уверен, что ничего не перепутал? — сурово вопрошает пожилой человек, рассматривая собеседника маленькими колючими глазками из-под густых бровей. — Всё так, как я сказал, — твёрдый взгляд экзорциста не робеет перед собеседником, а крепкая, исполосованная ударами грудь ходит ходуном от частого дыхания, — я невиновен, клянусь! — Невероятно. Этого просто не может быть, — констатирует старик, поглаживая давно облысевшую на затылке голову. — Ты же знаешь, появление метаморфов — строжайшая тайна для всех. Никто не должен знать о них, это табу, тщательно охраняемое Орденом. Ты не должен был произносить этих слов при совете, мальчик мой, — дед выдыхает, жалея молодого парня за его неразумный поступок, который теперь может стоить ему жизни. — Участники подкрепления уверенно заявляют, что видели вас убивающими местных жителей. Люди погибли, и другого объяснения этим смертям нет, кроме вас, — с каждым произнесённым стариком словом экзорцист теряет последнюю надежду на справедливость, постепенно утрачивая веру в людей. Взгляд Юнги меняется, колючими иглами впиваясь в морщинистое лицо напротив. — Извини, я ничем не могу помочь тебе, мальчик мой, ты сам нарушил правило, — его ответ тяжелым обухом падает на плечи пленника, придавливая к земле. Ещё один человек предаёт Юнги, самый близкий из всех. Тот, кому парень смалу доверял все свои мечты и стремления, кого уважал и перед кем втайне благоговел. Укоризненный жалеющий взор выцветших очей — слабое утешение для экзорциста. — Возможно, если ты сознаешься, поменяешь свой рассказ… — Убирайся, — гортанно хрипит Юнги, спрятавшись за мокрыми прядями отвисшей чёлки. — Я СКАЗАЛ ТЕБЕ, КАТИСЬ К ЧЁРТУ! — отчаяние и гнев, обида и ненависть смешались в его крике воедино, образуя мощный поток сильных чувств. Пленник похож на загнанного зверя, изо всех сил пытающегося защититься от недругов, демонстрируя почти животную ярость. — Он не в себе, — пугливо решает старик, отпрянув назад, — приступайте к следующему этапу, тут я бессилен, — с этими словами он уходит, шурша одеждами, оставляя парня на растерзание мучителям. — Я ВЕРИЛ ТЕБЕ, СТАРЫЙ УБЛЮДОК! ЧЁРТ БЫ ПОБРАЛ ТЕБЯ, СУКИН ТЫ СЫН! — его отчаянные вопли слышны даже за стенами камеры, убивающие остатки человечности в своем хозяине. — Мне жаль, — тихо произносит пожилой экзорист уже за дверью, касаясь деревянной поверхности иссушенной ладонью, — мне жаль, что ты так и не понял, что значит быть экзорцистом, мальчик. *** — Проходи, — Ким сперва окидывает тебя заинтересованным взглядом, а потом пускает вперёд в чистую келью, не имеющую ничего общего с пыточной камерой, разве что практическим отсутствием мебели. Благодаря Намджуну тебя почему-то выпустили из плена. Ты робеешь, не зная чего ожидать от этого человека, предельно настораживаясь, включив все свои чувства на максимум. — Чего ты добиваешься, Ким Намджун? — не можешь скрыть дрожи в голосе, а его это только забавляет. Он скользит взглядом вниз, останавливаясь на твоих бёдрах и хищно сужая глаза. — Не думаешь же ты, что я брошусь тебе на шею и буду рассыпаться в благодарностях за это? Где Юнги? Что с ним? — Ты слишком сурова, не думаешь? Я, между прочим, буквально вытащил тебя из-под топора палача, — Ким неспешно ступает, стягивая кожаные перчатки. — Не хочешь поблагодарить меня, Т/И? — следом пошли пуговицы длинного пальто. Взгляд напротив не сулит ничего хорошего, но и плохого пока вроде тоже. Тебя передёргивает от одного только хриплого голоса собеседника. Свободная, раскидистая походка и угрожающе-наступающий вид заставляют тебя отступать назад, пока ты не оказываешься прижатой к стене. — Детка, теперь ты должна мне кое-что, помнишь? — Да, точно, — стаскиваешь с себя его наглые руки, которые вовсю тянутся к хрупкой фигурке, — по ебалу тебе должна, ублюдок, — заносишь было руку для удара, но мужчина ловко перехватывает её за запястье. — Ну-ну, поиграй в гордость, пока можешь, — растягивая пухлые губы в коварной ухмылке, он поддевает твой острый подбородок, — ещё ничего не решено, детка, ты можешь вернуться обратно в свою вонючую камеру в считанные секунды, — непонимающе сводишь брови под тихий смешок Кима, сжимающего твою талию. Мужчина распускает руки, но ты пока терпишь, выуживая нужную информацию. — ... Но если ты будешь смирной, я помогу тебе выбраться из этой неприятной ситуации. — Хочешь сказать, что имеешь власть над кардиналами совета? Не смешно, — всеми силами борешься с напором коллеги, но мужчина оказывается сильнее. — Ха, а если я скажу «да»? Поверишь мне? — он смазано касается шеи, проводит шершавым языком вдоль напрягшихся мышц, а ты судорожно ищешь выход из ситуации, ведь подпустила Намджуна слишком близко, и теперь вырваться не вариант. Ну, вообще, есть один выход, но куда потом девать труп? — Не помнишь, где находится бордель? Это там дают за деньги. — попытка задеть самолюбие коллеги проваливается, всё заходит слишком далеко, и ты уже не справляешься с напором мужчины. — Мне нужна ты, детка. И я возьму тебя бесплатно, — твоя беспомощность забавляет его, а агрессия — заводит. Он любит таких, с характером, и получает удовольствие, ломая твой внутренний стержень. Любит крошить в кусочки гордость, попирать ногами уважение, оставляя лишь покорность, прирожденный садист. Хочет сломать и тебя, только получится ли...