Fashion is my profession

      Честно говоря, я ненавижу аэропорты. В моей жизни они появляются либо слишком часто, либо мучительно редко — и ни одно из этих состояний мне не по душе. Чаще всего они связаны с прощаниями, теми самыми, от которых потом долго першит где-то под рёбрами. Он терпеть не может, когда его встречают, но при этом до невозможного злится, если я не могу поехать с ним попрощаться перед вылетом. Такая вот парадоксальная логика, которой я всё равно покорно следую.       Я стою возле терминала, из которого он должен выйти, и, едва удерживаясь на каблуках, покачиваюсь от волнения. Это далеко не первый раз, но каждый раз — как первый. Как будто между нами снова и снова пролегает эта странная, слегка штормящая пауза, которая заканчивается только в момент, когда он появляется в дверях.       И вот — он выходит. Привычным движением поправляет очки, оглядывает толпу, выискивая меня. Я специально не машу ему, пусть найдёт сам. Мне нравится это мгновение — короткое, но острое, когда его взгляд наконец цепляется за мой.       Он, как всегда, выглядит безупречно: серый костюм в мелкую клетку, двубортный пиджак, под ним — чёрная водолазка, подчёркивающая плечи и шею. Зауженные брюки, блестящие лаковые туфли, на запястье — часы Piaget, сияющие тихим, но демонстративным шиком. Его тётя, помешанная на всём идеальном, стильном и безукоризненно дорогом, воспитала в нём эту одержимость внешним порядком, и он ей безусловно верен.       Наконец он замечает меня, поднимает руку. Я отвечаю жестом и двигаюсь навстречу. Никаких поцелуев — при встрече их вообще почти не бывает. Да мы и видимся редко. Вместо этого — короткие, до удушения консервативные объятия, как будто кто-то ограничил их длину негласным правилом.              И затем он произносит фразу, которую неизменно говорит в каждую нашу новую встречу:       — Прекрасно выглядишь, дорогая!              Да. Я прекрасно выгляжу. Я всегда прекрасно выгляжу. Было бы странно, если бы человек, работающий в модной индустрии, выглядел хоть сколько-нибудь «не очень». Это моя работа — быть безупречной. Быть той, на кого смотрят, кого оценивают, чья внешность должна подтверждать её профессионализм.       Десять лет назад, когда мне было девятнадцать, я бы ни за что не поверила, что однажды займу место Мейо. Что буду сидеть в её кресле, в её кабинете, под её портретом, где так же безупречно лежат ровные стопки каталогов. И уж точно я бы не решилась даже представить, что её обожаемый племянник станет моим женихом. Тогда всё это казалось настолько невозможным, будто речь шла не о карьере, а о фантазии из глянцевого журнала.       Я была на побегушках два года, живя практически на кофе и адреналине, забывая, что такое нормальный сон. А когда удавалось заснуть на пару часов, я вздрагивала, бормоча во сне типы кроя, названия тканей или ещё что-то столь же пугающе профессиональное. Потом резко просыпалась — будто Мейо стояла надо мной и требовательно стучала ногтем по столу.       Она заставляла разбираться во всём. Знать каждую мелочь, каждую технологию, каждую ткань, даже если моя работа заключалась лишь в том, чтобы организовывать её работу.       «Это не повод не знать! Ты обязана знать!» — повторяла она.       Она просто не терпела фразы «Не знаю». Для неё такого выражения не существовало, а значит, его не должно было существовать и в словаре людей, которые её окружали.       Она звонила среди ночи, и я, едва держась на ногах, собирала образцы тканей, чтобы отвезти их на другой конец города к утру. Ей нужно было, чтобы она и предыдущий дизайнер сравнили варианты и решили, в каком направлении пойдёт новая коллекция. И, конечно, всё нужно было сделать сейчас, быстро, идеально.       Она была в восторге от того, что я делаю всё безоговорочно и вовремя. И именно это позволило мне сначала занять место начальника отдела сбыта, затем — через три года — стать её заместителем. А ещё через два года, когда Мейо решила, что ей надоело тащить на себе всю эту тяжёлую махину — хотя ей тогда было всего сорок пять, а выглядела она на двадцать пять — она передала мне своё место.       Она сказала, что я идеально подхожу. Что только я смогу сохранить стиль, который она выстраивала столько лет. Что я — её лучшая инвестиция.       И, как бы странно это ни звучало, впервые за много лет я ей поверила.       «Кому мне довериться, как не тебе? Я могу доверять только тебе. Ты — лучший человек, который мог бы стать главой дела всей моей жизни», — сказала она. За столько лет Мейо лишь однажды произнесла: «Ты лучшая». И, конечно, эти два слова не могли не сломать меня, не согнуть снова под её власть. Похвала из её уст — как редкий солнечный луч в городе, где круглый год идёт дождь: от неё становится теплее, но одновременно она обжигает.       Сказочная история? Сецуна Мейо — моя фея-крёстная, а я — её Золушка? Нет. Всё куда менее волшебно. Прежде чем я стала той, кем являюсь сейчас, Сецуна опустошила меня до дна, вытряхнула остатки старых привычек, страхов и мягкости — как стакан с водой, который собирается наполнить заново. А потом заполнила меня другой жидкостью: крепче, чище, дороже. Она была моим учителем, моим критиком, моим катализатором. Она дала мне всё. Даже… жениха.       Не знаю, почему именно меня. Наверное, потому, что своих детей у неё нет, а после всех издевательств, бессонных ночей и бесконечных «тупых заданий», как я их тогда называла, она вдруг начала относиться ко мне как к дочери. Странная, суровая материнская любовь — без нежности, без объятий, зато с безукоснательным требованием стать лучше, чем я была вчера. Она воспитала меня заново: вложила во мне понимание тонкости, классического вкуса, умения видеть красоту там, где другие видят лишь ткань, и даже ту жёсткость, которая никогда не была моей.       Злая Сецуна — куда страшнее меня. Она никогда не повышает голоса. Никогда не сорвётся, не уронит чашку, не ударит дверью. Она тихая и спокойная женщина, у которой даже разочарование звучит мягко. Она просто ставит в известность, спокойно делает выводы и ждёт результатов. Но настоящий ужас начинался, когда её ожидания рушились. Тогда она начинала свое тихое, аккуратное «клевание» — шаг за шагом, фраза за фразой, взгляд за взглядом — давая понять, что ты ошибся, что ты подвёл, что разочаровал.       Я же — другая. Я срываюсь сразу. Я лучше швырну в кого-нибудь папкой, дам кому-то выговор, хлопну дверью, чем буду неделями наблюдать, как мои сотрудники увядают, как у них тухнет огонёк, как исчезает азарт, превращаясь в мысль: «Я ненавижу эту работу и хочу уволиться». Это я знаю слишком хорошо.       Я увольнялась три раза.       Первый — после первой же недели работы с Мейо.       Второй — перед тем, как стать начальником отдела сбыта.       Третий — накануне назначения её заместителем.       Но она возвращала меня каждый раз. То ли из принципа, то ли из упрямства, то ли потому, что уже тогда видела во мне то, что сама же и собиралась сформировать.       Она продолжала поклёвывать меня и после того, как начала относиться лучше. «Чтобы жизнь сладкой не казалась», — твердило её вечное, непоколебимое кредо.       И, странным образом, эта жёсткость сделала меня тем, кем я стала.       Она познакомила меня с Тайки на своём прощальном вечере — том самом, где она торжественно представила меня как «генерального исполнительного директора». Бомонд ахнул так синхронно, словно это была репетиция заранее отработанного жеста. Меня ведь знали только как её тень, ровную, гладкую, безмолвную. Тень, которая держит папки, протягивает планшет и исчезает за плечом хозяйки. И вот однажды тень шагнула вперёд — чуть ли не ослепив всех светом.       Отношение, конечно, было предвзятым. Все пытались вычислить, что же такого я сделала Мейо, чтобы из девятнадцатилетней провинциалки она вылепила себе достойную преемницу. И я могу сказать честно — ничего.       Она сама увидела, как теряет интерес, как перестаёт успевать за временем, как устает, хотя всегда делает вид, что усталость — это удел слабых. Она реальна, рациональна, и в этом её сила. Увидев во мне какой-то потенциал, она просто вырастила тот цветок, который ей был нужен. А чтобы закрепить результат, решила меня «скрестить» с цветком своего же вида — со своим племянником.       Она устраивала нам свидания, приглашала Тайки с собой, когда приезжала смотреть, как у меня идут дела. Словно подбирала узор на ткани: чтобы сочеталось, смотрелось гармонично, стильно и безупречно.       Тайки — образцовый мужчина мечты для любой девушки. Красивый, умный, богатый, перспективный. Со своей квартирой, машиной и блестящим будущим. Галантный, воспитанный, сдержанный. Мы оба поняли, что задумала Сецуна, и один-два раза разыграли перед ней идеальную пару, чтобы она осталась довольна. Мы не имели права поступить так, как хотелось нам; мы должны были поступить так, как хотела она.       С Тайки мы стали друзьями. С ним интересно, но сухо — как если бы читать увлекательную книгу, напечатанную на серой бумаге. Он холодный, немногословный, безэмоциональный, хотя и пытается быть со мной бодрее, чем есть. Если мне хочется отправиться в отпуск, заняться серфингом или прыгнуть с парашютом, то ему хочется сидеть в кресле и читать свою очередную монструозно занудную книгу.       Он специалист в международном праве и отношениях — дипломат до мозга костей. Сказал Сецуне, что даже стоять рядом с её делом не собирается: у него свои пути, свои интересы. Вот он и ездит теперь по всему миру, представляя Японию, ведёт переговоры, подписывает соглашения. Я в этом ничего не понимаю, и спрашивать опасно — лекция на три часа обеспечена, а я всё равно не слушаю.       Съехаться нам — тоже прихоть Мейо. Иногда её навязчивое желание решать мою жизнь раздражало до дрожи. Но я была её пешкой. Она и правда решала всю мою жизнь.       Тайки переехал ко мне… насколько это можно назвать переездом. Он просто наезжает время от времени между командировками, как гость с постоянным ключом. Вещей у него немного — лишь шкаф с одеждой, и всё.       Мы были данностью. Фактом. Конструкцией, созданной обстоятельствами.       Без чувств, без страсти, без настоящей привязанности. Но он всё же стал мне близким. И я ему — по-своему. Мы спим в одной постели, но спиной друг к другу. Это странно. Страшно. Но это — часть моей жизни.       Кофе — единственное, что я умею варить по-настоящему хорошо. Этому я научилась для Мейо. Она терпеть не может кофе-машины, считая их оскорблением для вкуса. Поэтому я вручную училась варить кофе в турке. И, когда ты хозяйка никакая, это может быть целым испытанием. Сейчас на ладонях нет и следа от прежних ожогов, но я помню — их было много.       Мы сидим на кухне, пьём свежий, ароматный кофе. Молча. Мы с ним чаще молчим. Не потому, что сказать нечего — просто так проще. Мы приняли друг друга такими, какие мы есть.       — Какие у тебя планы на эти шесть дней? — я смотрю на его идеальное лицо. Он всегда о чём-то думает, всегда чуть вздрагивает, когда я начинаю разговор. Смешно: мы живём вместе, а он всё никак не привыкнет к тому, что я могу просто спросить. Вот и сейчас — едва заметная дрожь плеч.       — Завтра хотел поработать в офисе, а вечером встретиться с Мамору.       Мамору. Чёртов Джиба. Моя заноза в заднице. Мой заместитель. Фантомная боль в виде человека. Специалист по финансам, который, кажется, научился считать деньги раньше, чем ходить или говорить.       Нашу «любовь» друг к другу можно назвать взаимной ненавистью, обрамлённой корпоративной вежливостью. Он был уверен, что именно он станет генеральным директором. Подлизывался к Мейо везде, где только можно, но выглядел лишь как подхалим, который слишком старается.       Лучший друг Тайки. И именно поэтому — друг семьи Мейо. А значит, я вынуждена его терпеть. Это проблема. Постоянная, тихо тикающая бомба, и я никогда не знаю, откуда бахнет.       Но я не говорю Тайки, что недовольна их встречей. Мы, в конце концов, свободные люди. Или делаем вид, что свободные.       — У Рей Хино в пятницу презентация новой коллекции обуви. Знаю, тебе всё это неинтересно, даже тяготит, но приглашение на двоих. Плохим тоном с твоей стороны будет отказаться. Она наш партнёр. Не планируй ничего на пятницу, хорошо? — ответа мне не нужно. Я знаю, он согласится. Неохотно, но согласится. И снова будет изображать счастливого жениха, которому чертовски повезло быть в моей компании. Даже смешно.       Каждое утро у меня начинается одинаково — в половину шестого. День сурка по расписанию. Всё выверено: тридцать минут на сборы в спортзал, девяносто минут тренировок. Я выхожу из дома уже в спортивной форме и всегда с вешалкой в руках, потому что после зала — сразу в салон. Там — около часа. Из салона — в офис. С учётом дороги к половине десятого я уже на месте. Я люблю чёткость. Она спасает.       Вхожу в офис. Все смотрят на меня оценивающе. Не грубо, не нагло — профессионально. Я делаю так же. Это часть нашей индустрии.       Новые, почти незаметные поклоны. Сдержанные приветствия. Я — босс.       Каждое утро я наслаждаюсь этим ощущением: я — за рулём. Я управляю этой машиной. Шаг твёрдый, быстрый, точный. Да, почти модельная походка. Поставь мне на голову фарфоровую вазу — не упадёт. Это тоже навык, отточенный годами. Я не имею права выглядеть хуже тех, кто представляет и носит нашу одежду.       Мы — лицо бренда. Если я требую от всех быть лучшими, я обязана быть лучшей сама. Первое правило Сецуны Мейо. Моя утренняя мантра.       Вхожу в приёмную. И только один человек имеет наглость — или право — говорить со мной по утрам. Этот новенький. Раздражающий, вездесущий, чересчур напористый, но при этом быстрый, чёткий и удивительно собранный. Вот таким должен быть мой человек. До него таких было четверо: Мичиру, Минако, Макото и… откуда вообще взялся он?              — Доброе утро, мисс.       — Доброе, Сейя.              Захожу в кабинет, закрываю дверь и выдыхаю. Каждое утро этот мальчишка смотрит на меня так, будто изучает. Не оценивает — изучает. Сканирует, как новый проект. Это неприятно. И одновременно — непривычно до мурашек.              — Сейя! — требовательно окликаю, усаживаясь за стол разбирать почту и подписывать документы. Он входит спокойно, становится напротив, идеальное воплощение дисциплины.       — Закрой окно, — сухо говорю.              Он подходит и послушно закрывает.       Интересно, сработает ли на него методика воспитания Мейо? Она проделала это со мной однажды. Я помню, как тогда взбесилась. Как дрожала от злости, но всё равно делала. Тот эксперимент — до сих пор у меня в костях.              — Открой окно.              Он открывает.              — Закрой окно.              Он закрывает.              Так продолжается раз пятнадцать. И хоть бы раз его лицо дрогнуло. Хоть бы бровь повела. Но нет — он просто делает. Каждый раз.              — Не раздражает? — спрашиваю, наблюдая.       — Раздражает, — спокойно отвечает. Смело. Честно. Это мне нравится. Я киваю.       — Закрой окно. И иди работать.