N-ый чудак современной прогрессии

Шестой класс. Пятница. Зима. Обычная школьная жизнь прерывается незначительными короткими радостными паузами, все как у всех. Я, Митя, Варя, Женя и Света идём на горку. Головы всех набиты всякой чепухой, связанной с неразлучной дружбой, учебой и предстоящим весельем. Раз скатились-куча-мала, два, три, и так по кругу. Внезапно все прерывается: я не вижу больше перед собой курносую Светку, лягающегося Митю, Варя и Женя не ноют в стороне по поводу ушибленных копчиков; ясный день сменился чудным разноцветным закатом, я иду по улице, в новых синих джинсах, олимпийке с российским триколором, испачканный и грязный от внезапного обвала неплотного снега, смешанного с грязью. Несмотря на грязь и холод я искренне рад, что побывал там, в чудесном заброшенном здании, именуемом в простонародье -"Дом страха». А главное, я смог поделиться этим местом с другими, внедрив в систему двора акцию: «приведи друга с собой, получи грязь в подарок». Телефона у меня нет. Да и откуда ему взяться? К сожалению, я не представляю, что меня ждёт дома. Отец стоит в дверях, поджидая меня, матери ещё нет, ночная смена в больнице. «Что случилось?"-строго спрашивает меня мой ужасно высокий старик. Я объясняю, но он меня не слушает, обвиняя в безответственности, я едва не плачу.Все заканчивается ужасно- папа буквально сдирает с меня одежду, нервно засовывая её в стиралку, а затем отсылает меня спать. Снова картинки смазываются. Сознание углубляется ещё дальше. Мне снится тот же страшный сон, что и лет в девять. Снова отец, или уже не отец… Грустный он возвращается домой после долго рабочего дня на заводе. Я так и не понял, что у них там случилось. Но что-то, явно сломавшее какой-то хорошо отлаженный механизм в моём папе. Я просыпаюсь от звуков. Звонкий и яростный крик слышится в соседней комнаты. Маша спит. Я же, как в старых фильмах о шпионах, подкрадываюсь к двери. В маленькой щелочке я вижу, как бледная мать пытается оттолкнуть моего старика, сдавливающего её шею. Я колеблюсь. Страх окутывает меня с ног до головы, я замираю. Почему я не открываю дверь, когда душат мою мать? Ноги мои подкашиваются, я едва дышу. Нет, я не могу на это смотреть, я врываюсь в дверь, но дело уже кончено, матери больше нет. Её красивые голубые глаза меркнут в темноте. Я не успел. Отец обращает своё внимание на меня, высокий и высушенный он подходит ко мне, лицо его искорёжено какой-то страшной ухмылкой, щёки исцарапаны, как будто ножом, притом раны от лезвия давно уже зажили, оставляя лишь ровные параллельные борозды. Глаза его налиты кровью, волосы взъерошены. Он смотрит на меня, как на мясо, но я это не чувствую, сердце ноет, оплакивая мать. Через секунду я, как и мама, перестаю вообще жить. Снова щёлкает переключатель в моем мозгу, перенося меня в события шестого класса, в ночь после похода на горку. Мать истошно орет из своей комнаты, сестра носится по кухне, вызывая скорую. Я, как истукан, сижу на табуретке у выхода. Минуты, секунды, часы проходят для меня незаметно. Я окончательно очухиваюсь лишь под утро, к нам подходит приятная докторша с не очень хорошими новостями. Её слова бьют меня, как мешок картошки по голове. Одинокая слеза скатывается по моей щеке. Все вокруг становится каким-то незначительным. Все теряет смысл. Слезы продолжают душить меня изнутри, комок стопорит мне горло. Я просыпаюсь, сушняк, голова трещит, мне снова двадцать четыре. Судя по окружающим меня предметам, я — у мамы, а вчера были поминки отца. Заснуть не удаётся, папин суровый образ поставил заслон между мной и подушкой. Даже прошедшие двенадцать лет, похабное отношение к жизни, неустойчивые половые связи и прочие прикрепляющие меня к земле-матушке вещи не смогли вытолкнуть тот огромный ком из моей глотки.