Memories

      И стоило желанию наплевать на все и хлопнуть дверьми, выпуская тело на улицу, к источнику тревожного шума проснуться, как все остальное сжалось, преклонилось пред чем-то, что явно сильней. Чимин и шага ступить не успел — властный голос разлился внутри, пресекая все задуманное. Стоять. Впрочем, власть сразу же умело скрылась, уступая место ниоткуда взявшейся нежности. Будто кошка игралась в последний раз с дохлой мышкой, все никак не желая отпускать. Оставишь все так? Не расстраивай меня. У парня дрогнули плечи. О чем он только что думал? Ты и я — одно целое. Понимаешь? Никто не в силах изменить это. Кто говорит обратное — грубо ошибается. Но мы ведь сможем убедить в обратном?  — Почему вы все уперто уверяете, что я другой? — начал говорить он шепотом. Юнги пришлось невольно наклониться ближе, чтобы расслышать хоть что-то. — Изменился? Больше не отвечаю стандартам? — Чимин резко оттолкнул чужое тело, поднимая выше голову и повышая голос. — Но я остаюсь собой, каким бы я ни был. Ответом Юнги послужил лишь короткий удивленный вздох и приподнятая бровь.  — На твоем лице вообще проскакивают какие-либо чувства? — внезапно изменил направление разговора Пак. — Существует настолько широкий спектр различных эмоций, а в тебе — жалкое удивление да всепоглощающее равнодушие?! Видимо, последние слова его сильно задели. Он переменился в лице. Чимин наблюдал даже не за выше упомянутым равнодушием. То было хуже: полное отсутствие. Юнги напоминал осколок стекла, который даже не удостоился поблескивать на солнце.  — Потому что достаточно посмотреть в твои глаза, чтобы понять: кто на самом деле стоит передо мной, — произнес Мин. — Знаешь, я уже наблюдал подобные взгляды. Догадываешься, у кого? Голос в голове хмыкнул: «Сволочь». С каждым шагом он становился все ближе, а Чимин продолжал не следить за течением реальности. Пока не стало слишком поздно.  — Но ты не станешь Тэхеном, переняв у него манеры и привычки, — говорил Юнги, делая шаг. Его слова влетали в голову, бившись о черепную коробку, отскакивая и снова бившись. Становились отчетливей и разумней с каждой секундой. А Чимин продолжал вслушиваться в тон того, кто давно обосновался внутри него. — Так к чему эта бесполезная игра?  — Она не бесполезная, — возразил он недостаточно убедительно, отворачиваясь. — Я находил в ней смысл, начинал с нее каждый новый день, черпал из нее силы.  — Неудивительно, что ты забывал себя, проживая чужую жизнь.  — Да как ты… — возмущенно воскликнул Пак.  — Пак Чимин любил учиться, прилежно посещал университет, ненавидел бессмысленно проводить сутки…  — Такое вообще возможно, или ты про нечто из области фантастики? Неплохо, неплохо.  — Пак Чимин всегда таскался за Мин Юнги, сколько бы тот его не посылал в задницу. Давишь на жалость? Прямой эфир из центра плоти: здесь только мясо да кости!  — Этим и Тэхен промышлял, ничего особенного.  — Он вечно будил Юнги с утра, раздражая до чертиков, угощал вечно горьким, но таким нужным, кофе. Пак Чимин любил Мина Юнги, — он прикоснулся своими теплыми пальцами к шее, слегка сдавливая. — И если передо мной совсем не он, то я не вижу смысла здесь больше оставаться. Он отошел, сделал пару шагов назад, задерживаясь у лестницы.  — Кто ты? Ким Тэхен умер два года назад и его прах ничем не возродишь. Даже если ты решил жить его жизнью. — Он не умер, — возразил Чимин. — Он … пропал. Кто ты? Нижняя губа от чего-то затряслась. Ответить за тебя, или сам справишься? Оно засмеялось оглушительно громко, нагоняя ужас понимания. Оно не знало пощады по всем понятным причинам. Ты — это я. Мы никогда не уподобимся жалости к собственной душе.  — В земле? — хмыкнул он в ответ. Чимин жалостливо впивался взглядом в затылок Юнги, надеясь, что ослышался в который раз. Да, он определенно сейчас спит. Ему снится очередной бредовый сон, смысл которого он будет искать на утро.  — Он разбился, Чимин, на чонгуковой машине, что собирает пыль в гараже этого дома. Хоронили уже не Тэхена, а обугленное нечто, что осталось. Столько времени прошло, приди в себя! Чимин-а, поехали вместе, будет весело!  — Прекрати… Тело сотрясало слишком сильно для того, чтобы можно было просто сослаться на несуразное сновидение.  — Опустили на глубину и засыпали тяжелой землей настолько быстро, словно боялись, что он откинет крышку гроба и вылезет, — тихие слова почти не доходили до Пака. Он боялся подойти ближе, как и боялся прослушать хоть одно слово. — Чем он так мешал, раз сейчас все сотрясаются при едином воспоминании? Ты хотел что-то сказать? Что с твоим лицом? Расстроился? Я кое-что придумал. Это «кое-что» нуждается в нашей помощи! Десятки фраз, озвученные голосом Тэ, совершенно несвязанные, накладывались друг на друга, превращаясь в непонятное месиво.  — Никто не соизволил вам рассказать — оправдывались страхом за ваше «эмоциональное состояние». Я же — устал повторять одно и то же. Чимин не заметил, как Юнги оказался возле входной двери.  — Отпусти. Давай, хлопни дверью. Оставь осадок не только в своей душе. Ты же любишь так делать. Чего уселся? Встань! Чимин не заметил, как под наполнявшей голову тяжестью осел на пол, уставляя взгляд в неизведанный ранее кусочек пространства. Зато он остро ощущал падающий на него осуждающий взгляд. Никого ведь не осталось больше. Откуда ему взяться?  — И кого он советовал отпустить? Есть варианты? И движений лишних делать не пришлось, чтобы заметить его. Он создал все условия. Выше во всех смыслах, отчего в глаза смотреть долго не выходит. И даже мимолетное пересечение приносит дискомфорт. Кожа Тэхена отливала болезненно серым цветом, и со стороны по неизвестной причине казалось толстой. Почти непробиваемой. Он устало улыбался, прислоняясь к стене, отчаянно хватаясь рукой за бок.  — Однозначно не меня, ведь ты же меня обожаешь, — его голос шел вразрез с его видом. — Выживем без него, правда, солнышко?  — С кем я тогда останусь? Тебя — нет.  — И ты слушаешь Юнги?  — А мне слушать тебя? — Чимин оторвал взгляд от пустоты, принимаясь за изучение тощей фигуры. — Ваши слова и мнения противоречат. Мне составлять собственное мнение не из чего.  — Мы все виноваты во всем. И все продолжают считать нас виновными. Сил защищаться не осталось. Так и останемся … — не договорив, он засмеялся. — Кем мы останемся, Чимин-а?  — Теми, кем были.  — Кем мы были? — он медленно опустился на колени, сильнее сжимая бок. Их глаза были на одном уровне, что создавало некое призрачное ощущение равенства. Чимин улыбнулся также устало, приближаясь все ближе. Почти прижавшись губами к тэхеновому уху, он прошептал ему ответ на заданный вопрос. Он прошептал и сразу же забыл. Не дал себе вспомнить ответ сейчас.  — Если уж ты помнишь, значит все прошло не зря, верно?  — Оно никогда не проходило у нас зря. Чимин сжал футболку Тэхена в попытках ощутить мягкую ткань и тепло, проникающее сквозь нее. Но ничего кроме воздуха не касалось его ладони. Тэхен продолжал улыбаться. Возможно, его глаза поблескивали от света, что пробивался в окно. А, может быть, от слез, что застилали его взор. Чимин не был уверен, потому что сам уже плохо разбирался в окружающей обстановке. Смотреть мешала та же смутная пелена.  — У меня еще немного осталось, — его рука невесомо легла на чиминову щеку. — Могу поделиться. По его руке что-то стекало, попадая в рот. Чимин, лишившийся возможности ощущать, был рад принять все, что предложит Тэхен. Пусть и предложенное пачкало и лицо, и одежду, и пол, — было плевать. Пусть и предложенное являлось последним, что осталось у человека с таким глубоким взглядом. Чимин ощущал слабое сладкое послевкусие и прижимал руку друга сильнее к щеке. Всем, что осталось у Тэхена, Чимин упивался, ведь тот никогда не просил ничего взамен. И был счастлив, что даже кровь его теперь будет внутри. Мы были всем друг для друга. И не нужен нам был чужой мир — у нас был собственный. И тело уже не впитывало холод. Оно начинало его источать. Утро, день и вечер давно прошли, но факт этого не играл ровным счетом ничего. У Чимина собственное течение времени, которое уверенно заявляет, что за ним следить не следует. Он не нашел в себе сил шелохнуться, даже когда дверь со всей дури хлопнула о косяк, умудряясь переполошить всех ближайших соседей. Лишь слегка затрепетали ресницы, когда он приоткрыл глаза.  — Чимин? ЧИМИН! — трудно было проигнорировать громкие пьяные восклики. — Где ты, сученыш? Еще труднее было подняться, будто он все это время лежал с открытыми глазами. Даже не вырубился. Тяжелые неуклюжие шаги сотрясали поверхность. Чимин был повернут к лестнице, поэтому прекрасно видел происходящее. Папочка? Все хорошо? Собственный голос воскликнул внутри: детский и невинный. Чимин почему-то улыбнулся наплывшим воспоминаниям, хоть и знал, что они были совсем не светлыми.  — Ох, вот и ты, — еле выговорил он. Много времени утекло, пока у него получилось взобраться по ступеням. — Опять за матерью не уследил? Отец, запутавшись в собственных конечностях, рухнул с глухим ударом. Чимин только хмыкнул, что не ускользнуло от мужчины. Злость, клокотавшая в его нутре, помогла слегка протрезветь.  — С каких пор в моих обязанностях было: следить за ней? Он вцепился в рубашку Чимина, резко поднимая того, отчего тот удивленно вдохнул.  — С тех самых, когда ты дал понять, что на другие поручения совсем не годишься, — прошипел он, сжимая пальцы сильнее. Папочка, не надо, отпусти!  — Я вижу тебя от силы раз третий, — усмехнулся тот. Он хмелел с бешеной скоростью, словно отец передавал повышенный градус по воздуху. — Не утрируй.  — Никчемыш, — цокнул отец, отбрасывая сына от себя. — Джису откинулась из-за твоей невнимательности. У Чимина потемнело в глазах из-за сильной боли в затылке. Совсем не заботились о том, куда бросать тело Пака.  — А твоей вины в ее смерти нет? — Он не до конца понимал, что именно говорил.  — Она была твоей заботой! — острая боль пронзила челюсть, когда Чимин только собирался подниматься. — Единственное, что тебе поручили. И ты оплошал.  — Спихнуть слабого человека слабому человеку. И ты ожидал успеха? — стиснул зубы Пак, в который раз собирая в себе силы. Чимин ничего не сделал. Ничего плохого не сделал!  — Кому-то из вас бы пришлось стать сильным, успех вполне ожидаем, — он уже не казался пьяным, но чувства, которые вызывала ситуация, его опьяняли быстрее.  — Жаль, что ты так его и не достиг. Он глухо простонал при следующем ударе, который был сильнее предыдущих. Почти удалось потерять сознанье, от этого странного рода разочарование разлилось в крови. Парень закрыл голову руками, защищаясь, что не понравилось мужчине. Тот вновь грубо оторвал сына от пола, буравя своим разъяренным взглядом. Чимин часто дышал, не чувствуя как сложно это удавалось, — мужчина задел нос, откуда и хлестала кровь. Он отплевывался от крови, что попадала отцу на лицо.  — Грязный недоносок, — услышал он перед тем, как его тело проломило кофейный столик, стоящий в таком неподходящем месте. Все содержимое стола рассыпалось по полу. На мгновение кислород покинул тело. И Чимину стало действительно страшно. Словно по щелчку он понял, что его отец не остановится.  — Что ты там вякал? Смелости хватит повторить? Страшнее стало, когда до него дошло, что тело болит настолько, что встать не представляется возможным. Чимин не любит боль, папочка! Секунда отделяла его от неизвестности. И если бы она исчерпала себя, одному Богу известно, что бы произошло. Но человек, в какой бы он ярости не был, остается человеком алкоголем затуманенным. И туман этот позволяет совершать ошибки, порой спасительные некоторым. Внезапно наступив на невзрачную статуэтку, он потерял господство над происходящим. Ему нетрудно было вновь запутаться в ногах, отойти слегка назад, пытаясь прийти в себя. Слишком много шагов назад могут обозначить падение. Он оступился снова, снова проехался назад по безделушкам, усыпавшим пол, и полетел над лестничной перегородкой. В тот же момент открылась входная дверь. Слишком тихо то произошло, но Чимин успел услышать. Не донесся до него глухой звук удара тяжелого тела. Он будто продолжал лететь вниз и вниз до самых недр земли.  — Чимин? — тревожный голос Юнги разорвал тишину. Чимин почти не дышал, лишь изредка через рот. Кровь начала засыхать, препятствуя нормальному потоку кислорода. «Если поднимешь меня, буду всю жизнь покупать тебе кофе с утра», — хотел бы он пошутить, несмотря на положение, но не смог. *** Спустя время он сидел в больничной палате, отмытый от крови, со слегка задернутой головой. Ничего не сломано, к счастью. Чимин мог бы поспорить со словами врачей и результатами анализов, ибо чувствовал себя поломанным в нескольких местах, которые продолжали болеть и кровоточить.  — Мать твою, Чимин, прекрати дергаться, — недовольно шипел Юнги, обрабатывая раны на его лице. Юнги не позволил молоденькой медсестре прикасаться к Чимину, выдворив её из палаты. Обосновал это тем, что и сам прекрасно справится с такой простой задачей. Пак наблюдал за сосредоточенным выражением лица; за тем, как нежно прикасались к его ранам. Невольно улыбнулся и тут же пожалел об этом, ощутив боль.  — Больно, — слегка по-детски произнес он, хмурясь. Мин только вздохнул, качая головой.  — Где ты был все это время?  — Разбирался с… — он на секунду замолчал, — Джису.  — Она умерла? — тихо спросил Чимин. Дальнейшие слова не воспринимались. Юнги говорил что-то о её жизни, о состоянии, в котором она пребывала незадолго до смерти. Пак улавливал некую грусть по тону. Слов утешений, которые вечно преследуют родственников и друзей умерших, не достигли его. Почему-то это Чимину даже понравилось. Он был бы не рад неискреннему, жалостливому потоку воды, которые каким-то чудом должны были его успокоить и излечить. После полета с лестницы, побоев, смерти матери и осознания смерти друга меня излечит только время. Да и то — не факт.  — Мне нужно побыть одному, — Чимин увернулся от рук, которые обрабатывали его лицо. Мин вздохнул, заканчивая с лицом Пака.  — Слишком много смертей на сегодня, не так ли? — произнес он и направился к двери. — Господи, как же я задолбался видеть эти белые врачебные халаты. Серьезно, они мне скоро мерещиться начнут. Тебе что-нибудь принести? — спросил он. Голова Юнги зависла в дверном проеме. Замученный вид: следы губительного стресса, мешки под глазами, бледные губы и кожа. И ты еще обо мне волнуешься?  — Главное — сам не забудь придти. Сейчас он может позволить себе улыбнуться, пытаясь уверить Юнги, что все не так уж и плохо; ночью же он будет молча содрогаться в рыданиях, оставшись наедине, оплакивая не только ушедших друзей и родственников, но и ту часть себя, которая покинула его вслед за ними.