Memories

      Свое эмоциональное состояние Чимин мог охарактеризовать лишь коротким: «Не уверен». Не уверен, что с утра встал с постели, заковал себя в черный костюм, уселся в затонированный лимузин. Не уверен, что вообще ложился спать вчера. Где-то неподалеку сидит Юнги, Чимин замечает его расплывшуюся фигуру боковым зрением. Что-то держит в руке, видимо, телефон; не совершает ни единого лишнего движения. Слишком спокоен и собран. Чимин мог бы представить его пустое выражение, мог бы увидеть его, если бы сумел повернуть голову. Не слишком ли стереотипно? Тебе просто легче так думать. Очень даже, согласился бы он, если ему было бы до этого дело. Он разжал ладонь, разглядывая красные пятна. Их же он заметил на ногтях. Длинные, короткие, незаметные и хаотичные полоски, украшавшие нежную кожу. Не помнит. Привычно, но почему-то сейчас — страшно. И страх этот проходит через окна, стремительно заливаясь в салон. Он чувствует, как он аккуратно касается ботинка, изучая, как ползет по штанине медленно, как закрадывается в сердце. «И ты впустишь его?» — негодовал про себя он. Ты уже впустил. Я не играю роли без твоего позволения. А Юнги не замечает, как Чимин захлебывается, погружаясь с головой. Чимин боится пошевельнуться, боится выдать себя. Он прячет свои раны, сжимая пальцы. Жжется. Грудную клетку сжимает настолько, что воздуха внутри почти не остается. Обосновавшись в сердце, страх проплыл дальше, смешиваясь с новой кровью. Он с трудом закрыл глаза, медленно выдыхая. Чимин ощущал, как страх перерождается в самую настоящую панику, и ничего не мог поделать. Куда он едет? Зачем? Почему Юнги так близко и не замечает? Отчего настолько сотрясает тело? Что-то сжимает его запястье больно, отрывает тело от сидения, вытаскивает из давящего салона. Оно спасает или обрекает на очередные страдания? Чимин не видит его, чтобы понять намерения. Чимин не видит ничего, ведь глаза до сих пор закрыты. И открывает он их, когда прекращает чувствовать боль. В одну секунду на него наваливается непереносимый шум. Рука рефлекторно тянется к уху, стараясь преградить доступ звукам.  — Почему их так много? — шепчет он, хмурясь. Они — люди, совсем непохожие на себя. Правда, Чимин не видит людей, он видит жужжащие комочки. Никак не получается разглядеть их четче. Образы наслаиваются друг на друга, отчего Чимин отворачивается не в силах больше нагружать глаза. Он отчетливо слышит чьи-то приближающиеся шаги.  — Глупо спрашивать: ты в порядке, — хмыкнули со стороны. — Поэтому сразу скажу, что ты явно не в порядке.  — Как ты догадался, Гуки? — он почти засмеялся. Почти засмеялся как смеются при истерике. — Сонми тоже здесь?  — Да, затерялась среди толпы. Местная жилетка, в которую желает выплакаться каждый.  — Я не видел никого рядом с ней: ни подруг, ни знакомых. Не слышал, как она разговаривает по телефону, как искренне смеется. Не видел ее по-настоящему живой. Кто они?  — Коллеги, знакомые, случайно вошедшие в ее жизнь люди, — Чонгук вздохнул. — Каждый захотел увидеть ее уход, пусть даже она для них ничего не значила. Даже сыну Джису некомфортно в этих душных стенах, что они здесь забыли? Чимину стало еще более некомфортно из-за озвученных слов.  — Ты же не винишь себя? — внезапно спросил Чонгук. Нет, конечно, нет. В мире столько случайностей и совпадений, что обвинять себя — глупо. И он почти выпустил слова из себя, в который раз убеждая других в собственной правоте. Но шум сменился оглушающей тишиной. Он стоял в центре и на него было сложно не обратить внимание. Отца не приходилось видеть очень долго, Чимин уже успел забывать его черты лица, характер, манеру речи. Очень долго? Это сколько же? Парень досадливо поморщился. Он совсем потерялся в течении времени. На удивление, это не казалось чем-то странным, не вписывающимся в уклад повседневности. Сколько прошло времени? Он может подсчитать протяженность лишь того промежутка, что отложился у него в голове. С вероятностью в девяносто девять процентов, данный промежуток не может являться полным.  — Мы собрались здесь, чтобы почтить славную память недавно ушедшей… Он говорил и говорил, а Чимин неспешно размышлял: «Он сам понимает, сколько лжи выходит из него?». Да что там, даже не замечал, как она стекает на пол. А он продолжал увязать в ней все глубже. Удалось уловить чье-то движение — и каменная маска спала с лица. Тэхен почти сливался с толпой, делал вид полной заинтересованности в пустой речи, изредка метая полные азарта взгляды в сторону Чимина. «Врет, да?» — прочитал он по губам Тэ. Чимин слегка улыбнулся. Ничего не оставалось, кроме как согласиться. «Никак иначе»  — Чимин? — позвали откуда-то извне, пытаясь заставить обратить на себя внимание. Казалось, стоит отвести взгляд лишь на секунду — и его образ окончательно растворится.  — Да? — протянул он, продолжая изучать фигуру Тэ. Тэхен оторвался от кучки людей и подошел, а точнее, подплыл, ближе к ней. Ее выражение лица олицетворяло полное спокойствие, еле заметная улыбка украшала, но не изменяла общую картину. Он провел пальцами по фотографии, вздыхая. Несмотря на общий гул, Чимин отчетливо слышал этот протяжный вздох. Прекрасна, не так ли? Жизнь, полная тяжб, была не достойна ее.  — Куда ты смотришь? Пак покачал головой, возможно, в ответ на заданный вопрос. А, может быть, он просто хотел выкинуть из головы то, что увидел секундой назад. Ее черты расплывались, смешивались, складываясь в нечитаемое нечто. И Чимину не удавалось их восстановить, как бы он не пытался. Джису неизбежно покидала его. Если ее недостойна жизнь — ее недостойны и те, кто ее проживает. Извини. Белый, бежевый, черный смешались, становясь больше похоже на загадочное творенье художника прошлых столетий. Краски не застывали, их удерживало лишь стекло рамки.  — Потеря Джису не прошла незамеченной. Она ударила по каждому из нас, — он продолжал говорить, лишь сотрясая воздух. Никчемный.  — Ты следуешь написанному сценарию или на ходу сочиняешь нелепицу? — прервал Чимин, ухмыляясь.  — Что, прости? — отцу даже удалось состроить на лице нечто похожее на удивление.  — Заткнись, — хотел он сказать, — ты просто красуешься. Насмехаешься над ней. Но не сказал, потому что не смог. Его разрывало изнутри, но попыток излить душу не оставили. Губы сшили меж собой крепко невидимыми нитями, шею жестко сжали тисками. Не выйдет: ни из тебя, ни у тебя.  — Повтори, — вновь до нелепости глупое удивление. — Я не особо понял, что ты хотел сказать. Издевается. Строит из себя невинность. Падение не помутнило его рассудок, не разрушило его память. Он пародирует тебя, он наглым образом играется с тобой. А воздух медленно иссякает. Кровь приливает к коже, придавая той красные оттенки. На него давит страх, продолжающий наполнять салон, хотя тот уже до краев полон. По близости — никого. Никого, кто бы смог отодрать руку Чимина от собственного горла. Ты не задушишь себя. Максимум — потеряешь сознание. Кошмары настигнут тебя в любом случае. Разожми пальцы, отдышись, открой глаза. Но он сильнее сжимает горло и держит, унимая порывы внутри. И продолжал, пока не прилетело с силой со стороны, выбрасывая на берег, давая доступ кислороду. Поступающая энергия больно отдавала по вискам, смешивалась с кровью, распространялась все дальше. Она отдаляла последний момент, после которого боль — ничто.  — Ублюдок, — прошипел некто в облике отца, нависая сверху, придавливая своим весом. — Не калечь себя слишком сильно, можешь не выдержать ненароком. Человек физически не может так выгибать шею — она бы уже давно сломалась, прерывая хлещущий поток жизни.  — Ты — единственное, что у меня осталось помимо денег и власти. Моя кровь, моя плоть. И я вынужден наблюдать за твоими трепыханиями, иногда указывая на «путь истинный». И на хрупкую шею вновь обрушилось давление, что мешало дышать. Отец наклонился ближе, сверля жестким взглядом.  — Одно дело, когда отец убивает сына, другое — когда сын решает лишить себя жизни сам, — он хмыкнул. — Улавливаешь? Открой глаза. И он повиновался. Чимин открыл глаза с глубоким вздохом, сотрясающим внутренности. Он очнулся будто бы от долгого, выматывающего кошмара. Все тот же салон лимузина, в котором стоял четкий запах кожи, все тот же взгляд напротив. Дышать выходит спокойно только потому, что он продолжает строить из себя паиньку.  — Что такое, Чимин? — спрашивает он спокойно. Парень хмурится, бегло изучает обстановку, бегая глазами. Главное — не пересекаться взглядами. Не провоцировать. Дверью хлопают, отчего Чимин подпрыгивает и нервно косится на Юнги. Тихо. Чимину прекрасно известен подобный род тишины: жуткий, пробирающий до костей. Всем известное затишье перед бурей.  — Ты виноват.  — Ты о чем говоришь? Пак посмотрел на Юнги, который прищурился, вслушиваясь в разговор. Пути назад нет. Собственные губы двигались, но слов он не мог расслышать. Такое случается, когда Чимин теряет контроль над… Чем? Что восстает против? Что так жаждет насилия и призрачного чувства справедливости? Вонзается ногтями в чужую кожу, сдирая ее, обнажая сущность. Оно не гнушается разбивать губы в кровь, задевать тонкую кожу лица, оставляя на ней синяки. Правда, не любит оно совсем, когда подобное случается с ним. Слишком гордо оно. Ненавидит боль, но причиняет ее. Нелогичное существо. Оно вопит, когда хватают его за волосы, оттаскивая подальше. Вгрызается в чужие руки, брыкается, кричит. Кто-то крепко держит сзади, не давая шансов на необдуманные поступки. Ему не нравится. Оно отвергает внезапно нагрянувшее тепло без всяких сомнений. Вырывается наружу, отбрасывает сдерживающие руки и бросается в очередной бой. Неравный он, конечно же. Как бы существо не искало остервенелой битвы за собственные понятия, оно неизбежно проиграет. А все потому, что не ведает оно ничего человеческого. И с ним поступают совсем не по-человечески.  — Отдохни, — доносится до него слабо. А грубый удар о землю встречает тело. Выкинули, словно ненужную собачонку, не удосужившись даже остановиться. Существо, тихо поскуливая, забивается в угол нутра. Чимин же никуда не пропадал и не отключался: наблюдал, кривился от боли, кричал. Но обуздать свое тело так и не вышло. Нет, не нравится. Давай по-другому. И он снова в салоне: тот же запах, взгляды, обстановка. Надоело. Одно и то же.  — Остановите, — прошептал он, качая головой.  — Что такое, Чимин? — тот же вопрос, от которого в дрожь берет.  — Останови, мать твою, пока я не набросился на тебя, — злостно выдал он, уже готовясь наброситься на отца. Надоело. До жути бесит.  — Попробуй, сынок, — самодовольно ухмыльнулся мужчина. Чимин вскочил и в одно мгновение почти выполнил задуманное. Но ловкие пальцы схватили за руку, останавливая. И он попытался вырваться, да только вызвал этим лишь гнев.  — Пожалуйста, сохрани спокойствие до конца поездки, — выдал он, стискивая зубы, усаживая Пака рядом с собой. Наверное, Мин Юнги — единственный, кто смог сохранить разум, руководствуясь холодным спокойствием. Хоть Чимин и множество раз обвинял старшего в равнодушии, он не мог не принять его ценность. Без него он бы уже валялся холодным и забытым, и никакие чувства не вдохнули в него жизнь вновь. Его ждали долгие часы прощания с Джису, те же лишние люди, шум. Он встретил утешающую всех Сонми, что жила дальше благодаря своим же утешениям. Чонгук же оказался подавленным и расстроенным по понятным причинам. Джису также легко улыбалась, но казалась какой-то чужой. Ее портрет более не расплывался, превращаясь в буйство красок. Чимин не прервал речь отца, он жевал губы, боясь выпустить лишние слова, и пригвоздил взгляд к холодному каменному полу. Сколько же времени прошло? Сколько времени он сумел запомнить? Что из пережитого реальность, а что — лишь игра воображения? Чимин не решается отвечать на подобные вопросы — себе дороже. Он верит только собственным ощущениям в данный момент. Ладони жжет из-за мелких ранок. Голова жутко раскалывается. Он окончательно запутался. Тэхен, обосновавшийся в голове, продолжает играть в молчанку. Чимин же готов на все — только бы не переживать все заново. *** Чимин забывал. И ему было до дрожи страшно. Все происходило не мгновенно, что потом ничего понять толком. Действительность ускользала, просачивалась сквозь пальцы. Чимин видел и понимал. Чимин не хотел видеть и понимать.  — Ну, почему нельзя — за одну секунду? Почему нельзя — сразу? Как все те разы, — скулил он, вжимаясь телом в кровать. — Почему не работает? Кое-чего недостает. Условия немного другие.  — Нет, нет, нет, — шептал он сбивчиво, — что угодно, но не это. Мое дело — предложить. Ты ведь хочешь, чтобы страдания закончились. Хочет — мягко сказано. Ради облегчения он готов на себе кожу рвать. Чимин понимал, к чему клонит Тэхен. Столько разных способов, почти искусство.  — Заткнись, — на мгновение удалось унять дрожь в теле. — Не смей даже заикаться о подобном. Очередная попытка самоубийства — слишком. Удача не безгранична — она переменчива. Чимин не желал испытывать ее. Чимин уже не желал, чтобы его нашли холодным и бездыханным. Если его есть кому искать. Теперь не только ладони, но и запястья были испещрены порезами и синяками. Их можно увидеть, если отодрать присохшие к ранам рукава водолазки. Их можно посчитать, детально рассмотреть, возможно, запомнить. Но если выбирать, что помнить, то точно не такое. Уверен? Это ведь даже не твоя кровь. Чимин отчаянно простонал и рывком поднялся с кровати. Он уже не слушал Тэхена: все его речи перекрывала единственная мысль.  — Должен быть способ, — говорил он тихо, выглядывая в коридор. — Лазейка, что-нибудь, что поможет. В коридоре — тихо. На первом этаже, кажется, — тоже. В планах Чимина не было: нарушать тишину. Кто знает, что проснется от шума. Он бесшумно спускался по ступеням. Слишком медленно, по мнению его самого. Лестница казалась бесконечной, словно выстраивала новые ступени с каждым шагом, пока он не сошел с нее. Также медленно он продвигался к комнате, где раньше жила Джису. Пару минут мялся перед дверью, в какой-то степени боясь зайти, а затем — все же повернул ручку двери. Никаких запахов. А как пахла… мама? У каждого человека — свой неповторимый запах. Даже если бы он знал — не вспомнил бы. Никаких личных вещей. Чимин специально несколько раз заглядывал в одни и те же ящики комода, но его продолжала встречать пустота. Ни расчески, ни пластырей, ни бумажных салфеток. Даже одежды не нашлось. Не во что было зарыться носом, в попытках набрести на утерянные воспоминания. В ванной комнате не было разных бутылочек шампуня, кондиционера, кремов и масок для лица, — такое свойственное представительницам женского пола. Чимин не увидел ни зубной щетки, ни зубной пасты. Никакой мамы. Ее будто не существовало на этом свете. Она будто не нуждалась во всем людском. Надежды найти хотя бы какую-нибудь фотографию провалились. Он забывал ее, толком ничего о ней не зная. Не помнил ее лица, характера. Не мог вспомнить тон ее голоса. Чимин сидел на полу, не находя в себе силы подняться. Сидел ровно до наступления момента, в котором спина ломится от боли. И после него — он упал. К счастью, новых болевых ощущений не прибавилось. Стало легче, боль потихоньку ускользала из тела, стекала на пол, проникала сквозь него и, наконец, исчезала. И почти бы удалось уснуть, если бы не аккуратный стук в дверь. Чимин не шелохнулся, предпочитая думать, что ему показалось. Стук не повторился вновь. Действительно, показалось, как кажется все вокруг. Чимин просто сошел с ума. Он — один большой кусок сумасшествия. При таком раскладе все удивление должно сходить на «нет». С затяжным вздохом парень открыл входную дверь, не ожидая кого-то за ней встретить. Она опустила свои глаза и смиренно ждала. Ее руки были сцеплены на уровне живота, пальцы ее периодически подрагивали.  — Впустишь? — не поднимая глаз, спросила она. — Пришла с чисто эгоистическими целями. Тэхен молчал. Чимин с ужасом понял, что ждет его указаний. Считается с его мнением. Прислушивается к его словам, как к собственным.  — Ну, если только с чисто эгоистическими целями, — выдавил улыбку Чимин. — Тогда впущу. Сонми подняла голову, одаривая его благодарной улыбкой.  — Заходила к Чонгуку, — произнесла она. — Дверь не открыл. Понимаю, сейчас много кто не в духе, но он — не из-за Джису. Она быстро пересекла лестницу, направляясь в комнату Чимина, и издавала при этом очень много шума. Парень невольно скривился, стараясь ступать как можно тише.  — Ты чего так долго? — недоуменно спросила она. В ответ он промычал нечто неопределенное, все же увеличивая темп. Звуки собственных шагов били по ушам, причиняя тупую боль.  — А у тебя пустовато, — медленно протянула девушка, осматриваясь. — Чего-то не хватает? «Все равно как-то», — хотел отмахнуться Чимин от заданного вопроса, но в итоге лишь пожал плечами. Может, и пустовато. Но Чимину не играет особой роли обстановка, в которой он находится. Уже какое-то время. Она с негромким вздохом упала на кровать, отчего Чимин усмехнулся и решил расположиться в кресле.  — Если тебе так нравится моя кровать — забирай себе, — предложил он. — Вечно ее занимаешь, не давая места другим.  — Так совсем не интересно, ничего ты не понимаешь, — после сказанного она ненадолго замолчала, прижимая к груди подушку. — Думала, что ты тоже не откроешь мне. Вариантов не особо много. Встретил бы меня к утру. Ну, или когда бы захотел выйти… Может, никогда бы не встретил.  — О чем ты, Сонми? — не понимал, к чему клонит она. Она молчала, разглядывая потолок без единой трещины, сильнее прижимая к себе подушку.  — Мне так часто приходилось прислушиваться к другим, что я перестала прислушиваться к себе, — еле слышно произнесла она. — И это не напрягало меня. Не напрягало. Пришла с чисто эгоистическими целями, как помнишь. Иначе меня бы разорвало.  — Могу прислушаться к тебе, станет легче, — произнес Чимин. Сонми, казалось, была не здесь — далеко, куда доступ есть только у нее. Она утопала в чертогах собственного разума. Ее полуулыбка это доказывала с лихвой.  — Спасибо, я действительно ценю это, — девушка отбросила подушку, подскочила с постели и за мгновение оказалась у окна. Ее тонкие пальчики раздвинули тяжелые шторы, впуская солнечный свет. — Слишком тепло для осени. Частенько просыпаюсь и недоумеваю: «Почему? Чем мы заслужили столь приятное тепло и красоту?». Нежусь в кровати и забываю обо всем. Прерывает отец, снова кричит что-то о своем, ворчит, гремит на кухне. Пытается приготовить завтрак. Такой он нравится мне больше всего. Таким он был при маме. Она залезла на подоконник с ногами, обнимая их руками, устраивая голову меж колен. Иногда девушка метала взгляды в окно, наблюдая за чем-то, прерывая повествование. Она напоминала Тэхена в больнице. Такая же отчаянная, рвущаяся на свободу. В каждом из них осталась частичка Тэхена. В каждом из них он продолжал жить: у кого-то — в виде воспоминания, у кого-то — в виде вполне живого образа. «Ты же с самого начала был лишь плодом моего воображения?» — поинтересовался Чимин, хотя знал ответ на заданный вопрос. Смотря, что для тебя «начало».  — И такой он ничтожное количество времени. Возвращается осуждение, заносчивость, мысли о том, что ему «виднее». А мне нельзя слова вставить. Я продолжала терпеть, старалась извлечь пользу для себя, увидеть хорошие стороны. Ты умер. Умер еще до того, как я все забыл. Я живее многих на этом свете. По крайней мере, для тебя.  — До сегодняшнего дня, — она прерывисто выдохнула, прижимаясь лбом к оконному стеклу. — Он напился, прикинь? Вылакал все запасы, что имелись у нас в доме. Видите ли, похороны Джису ему напомнили похороны мамы. Он кричал до хрипоты. Кричал, что я ничтожна, что я виновата ее в смерти — чей, правда, не уточнял. Господи, — Сонми прикрыла лицо руками. — Да я бы как всегда, я бы перестала слушать его, включила бы игнор на полную катушку. Только вот его крики засели настолько глубоко во мне, что я начала в это верить. Это не остановить. Ты о чем? Самобичевание. Она с легкостью может убить себя. Во всех смыслах. Ты ведь осуждал ее недавно. Осуждал. Но я не желал ей смерти. Кстати, почему осуждал-то? Тэхен предпочел не отвечать на этот вопрос.  — Сонми, не… Она жестом руки остановила неуверенные слова Чимина, отворачивая лицо.  — Я не виновата, — с холодом в голосе заявила та. — Я не виновата ни в чьей смерти. Но знаешь, от того, что я слепо следовала отцовским указаниям, никому лучше не стало. Ведь, что в итоге? Рушила нашу дружбу не раз из-за лживой любви, зашла так далеко… — девушка вздохнула, качая головой. — Я отправила то злополучное фото, из-за меня Гуки страдает. Я специально потом подошла к Соён, узнать, что же случилось, — она сдавленно рассмеялась. — Ей было настолько херово, что она чуть в обморок не упала, пока я там убивалась на танцполе. А Чонгук заметил, подошел к ней, поинтересовался: все ли хорошо. Господи, какая же я сука, — прошептала она последнюю фразу, буравя пустым взглядом пространство. Через мгновение в ней будто что-то щелкнуло: ее глаза наполнились влагой, пальцы прикрыли рот, послышались первые всхлипы. Она казалась ребенком, который, по взрослым меркам, льет слезы из-за пустяка. И стоит дать ей желаемое, как на ее лице проскользнет улыбка. Но Сонми — не ребенок. Сонми — взрослая девушка. И то, что хочет она, по щелчку пальцев не появится. То, что хочет она настолько просто. Вскоре она почувствовала теплые ладони на своей спине. Ничего не различая из-за застилающей глаза пелены, она потянулась руками к теплу. И вскоре нашла его, прижимаясь крепче, рыдая громче. Чимин снял ее с подоконника, посадил на кровать и обнял крепче. Утешение — все, что он может дать ей. К счастью, она больше ничего уже не требует. Она перестала плакать, но ее тело все еще заметно сотрясало.  — Я жила… в иллюзии. Я верила… в призрачное счастье. Чимин, — Сонми отпрянула от него, серьезно смотря в его глаза, — никогда не играй любовь. В этом так легко потеряться. Пускайся в нее — только если уверен на все десять тысяч процентов.  — Прямо-таки на все десять тысяч? — не удержался от улыбки он.  — Прекрати, — ударила она его несильно по плечу, но тоже улыбнулась. — Я серьезно.  — Успокоилась?  — Ты же не думаешь, что я захочу возродить наши прежние отношения? — в ее глазах блеснула искра. — Вдруг подумаешь, что стоит меня утешить — как я стану твоей?  — Вот черт, — стараясь изобразить досаду, произнес Чимин. — А я надеялся…  — Ну, — уже широко улыбаясь, говорила она, — если утешишь еще пару-тройку раз — я подумаю. Чимин отошел к окну, изучая облачное небо.  — Нет — так нет, — сказал Чимин. — Мы — существа гордые, во второй раз просить не будем. В ту же секунду в его затылок угодила подушка. Чимин взвизгнул от неожиданности, что пробило на смех девчушку.  — Мы тоже — существа гордые, как-нибудь справимся сами. Я прерву вас… надолго.  — Чимин? Чимин! Ты куда подевался? Парень прерывисто выдохнул, от услышанного побежали по спине мурашки. Пьяные восклики с первого этажа не радовали.  — Ну почему — сейчас? Почему не, к примеру, — никогда? — прошептал он. — Посиди здесь немного, — попросил он девушку, подходя к двери.  — Это ведь твой отец, что за странные просьбы и тон?  — Потому что это — мой отец, — выдохнул тот, покидая комнату. — Пап? Если играть любовь опасно, то почему бы не поиграть в примерного сына? Отец последние дни ведет себя как-то странно, непривычно, словно он в чем-то не уверен. Таким неуверенным был Чимин, когда пытался вспомнить. Да и сейчас он не особо чувствует ее в крови. Отец пытался взобраться на лестницу, но все никак не мог преодолеть первую ступень. Чимин постарался улыбнуться как можно спокойнее. От этого человека в трезвости нужно держаться подальше, а когда в его крови повышенный градус — спасаться бегством.  — Ты что-то хотел? Это ты что хочешь сделать? А что мне делать? Прятаться? Вполне обыденная для тебя практика.  — Э-эм, — промычал он, хватаясь руками за перила. — Да, кое-что закончилось. И мне срочно нужно это «кое-что».  — Опять все выпил? — на автомате выдал Чимин, удерживаясь от того, чтобы не хлопнуть себя по лицу.  — Купить тебе еще «кое-чего»? — спросил он, спускаясь на первый этаж. Чимин молился, чтобы мужчина ненароком не взбесился с пустого места.  — Вот это я одобряю, — отец похлопал сына по плечу. — Мой сын! Всегда понимает, что нужно отцу. Не то что… — он нахмурился. — Деньги… в кармане… в куртке. И побыстрей…ик…  — Конечно, пап. Не успеешь оглянуться — как у тебя уже много разного «кое-чего». Сжав купюры в ладони, он бы открыл дверь и побежал в ближайший супермаркет. В лучшем случае.  — Добрый день, господин Пак, — приветственно воскликнула Сонми. Пальцы Чимина замерли над дверной ручкой.  — Сонми? Добрый, — кивнул отец, задумываясь. Парень выдохнул, сжимая ручку. — Ты чего здесь делаешь?  — Да так, заходила проведать Чимина, — Сонми, кажется, даже и не замечала потенциальной опасности. Чимин опустил руку и повернулся, наблюдая за обстановкой.  — Проведать? — он хмыкнул. Пьяному качающемуся телу удалось преодолеть половину лестницы. Зачем ему наверх?  — Отец, я …  — Врешь! — закричал он, бросаясь вперед. — Потаскуха! — он вцепился в ее волосы крепкой хваткой, мотая ее в разные стороны. Тонкие крики не заставили себя ждать. — Сначала таскалась за одним моим сыном, потом — за другим. Думала, что я слепой?!  — Господин Пак! Господин Пак! Прошу перестаньте, — хныкала девушка. Чимин оттащил отца, когда тому почти удалось перекинуть Сонми через перила.  — Оставь меня, — вопил тот, отбрасывая чиминовы руки. — Тварь заслужила наказания! С одним не удалось, решила попытать счастье со вторым?! Что ты хотела: денег, подарков, внимания или нашу фамилию?! У нее тряслась нижняя губа. Она — растрепанная и напуганная — наблюдала за отцом с видом побитой собачонки.  — Отец, прекрати, я принесу алкоголь, сейчас принесу, — пытался достучаться Чимин. Тяжелая туша все никак не хотела сдвигаться с места.  — Отвали, — с неконтролируемым потоком силы отмахнулся он. Чимин отпрянул от пьяного тела. Кажется, ступил куда-то не туда, потому что ноги запутались. И потолок как-то быстро пролетел перед глазами. Он почувствовал, как воздух нещадно выходит из него. Почему боль возвращается? Почему возвращается не тупая боль, а — выжигающая плоть? Почему щеки такие мокрые? Может, из-за криков, что залетают в уши? Чимин не способен остановить их, потому что даже вздохнуть не способен нормально. Он только хрипит, дополняя симфонию. Тэхен молчит. Может, не хочет говорить. А может, вылетел из его головы с глухим ударом. «Эта лестница повидала больше, чем некоторые за свою жизнь», — наконец говорит Тэ. Или Чимин говорит за Тэхена. Сложно разобраться, когда в голове — каша. Он пытается пошевелить пальцами, но выходит как-то не очень. Он пробует собрать мысли в кучу, но они разбредаются все дальше, не давая осуществить задуманное. А крики продолжаются. Они стали умнее. Они стали проникать внутрь, стали биться о черепную коробку. По полу проходит прохладный ветерок. Откуда ему взяться? Все окна закрыты наглухо. Здесь место осталось только боли и крикам. Нечего ему здесь делать. Чимин отчетливо слышит чьи-то быстрые шаги, чувствует их. Но решает, что это — игра воображения. Некому здесь быть более. Шаги проносятся совсем рядом, будто заставляя поверить в их существование. Они стучат по лестнице — и крики сменяются голосами. Чимин, зажмуриваясь, выдыхает. Поначалу не удается разобрать слов, они продолжают казаться криками. Но надолго это не затягивается.  — Юнги, сынок, помоги разобраться с этой девчонкой… Юнги? Почему он вечно так поздно возвращается? Куда вообще ходит и зачем? Зачем ему вообще ходить куда-то? Чимин со своими чувствами не разбирается с ситуацией, ему нужна помощь. Минута, две, три. А, может, час… Юнги не отвечает. А может, Чимин боится услышать, что Юнги ответит.  — Мой отец давно умер, — удается расслышать его хриплые слова, а дальше — снова крики. Правда, уже не тонкие и женские. Шум стоял такой, словно медведя на цепи колотили дубиной. Колотили со всей дури. Крики стали умнее. Они решили не тратить силы и себя, бившись о черепную коробку. Они предпочли поселиться глубоко внутри, раздаваясь вечно. Они складывались в страшную мелодию, что проигрывалась и проигрывалась. Даже когда все уже закончилось. Даже когда шаги стали вновь слишком близко, стали почти реальными. Нечто заботливо помогло ему сесть, оттащив к стене. Чимин долго искал «нечто», блуждая взглядом по пространству, пока, наконец, не нашел. Но смог разглядеть четче спустя долгие секунды. И сама по себе улыбка расцвела на лице. Чимин видел то, что так давно желал. Чимин наблюдал за целой гаммой чувств, что так давно просил. Волнение, злость и много того, чему он не мог дать название. Ибо замечал подобное впервые. Юнги говорил что-то, видно было по его губам и даже немного слышно. Но неразборчиво. «Только не говорите мне, что и его я тоже придумал», — подумал отстраненно он. — «Потому что я не переживу». Чимин тоже пытался что-то сказать, но губы почему-то не слушались. Они вроде бы открывались, а вместо слов вырывались лишь вздохи, напоминающие всхлипы. Юнги схватился крепко за его плечи, даря тепло. Он тряс его. Тряс настолько сильно, что парень удивлялся: как он еще затылком не стукнулся. Горло сдавило. Чимин нагнулся и начал кашлять. С кашлем выходило: пережитое, крики, ранее осевшие в голове, отстраненность и боль. Когда тело перестало трясти, он медленно поднял голову. Юнги сохранял ту же гамму эмоций на лице.  — Можешь ли ты выполнить мою просьбу? — чудом выговорил Чимин. По глазам Юнги все было прекрасно видно. Выполнит. От этого призрачная улыбка продолжает расцветать. Чимин попросит того, что так давно желал. Чимин попросит у Юнги, чтобы все закончилось. Закончились страх, тревожность, паника и боль. Он попросит шанс на новую жизнь. И попросит, чтобы Юнги был рядом в этой самой новой жизни.