Memories

      Столица встречала прохладой и неумолкаемым гомоном. Прохлада проскальзывала и между Чимином и Чонгуком. Хоть и Чимину была неизвестна ее причина, но вина все равно неприятно колола внутри. Все попытки разговорить Чонгука с треском провалились. И замолчал он только в такси, со вздохом опускаясь на заднее сиденье. Чимин осознал, что собственное поведение, как минимум, нетактично. Только благодаря этим мыслям, он всю дорогу не смел оторвать взгляд от сменяющейся картиной за окном. Тело до сих пор неприятно ломило, к вселенской удаче, падение обошлось без переломов и всего из них вытекающего. На удивление, удалось привыкнуть к периодическим провалам в памяти. Они воспринимались обыденностью и почти не напрягали. Словно Чимину было известно, что они нисколько не помешают. Юнги получилось разглядеть через смутную вереницу, разыгравшуюся перед глазами, целых полтора раза. Он говорил, видимо, с кем-то по телефону. Чимин был не в лучшем для разговоров состоянии. Возможно, звонил Чонгуку, чтобы тот удосужился его встретить в аэропорту. Может, звонил в больницу, дабы сбагрить Пака кому-нибудь, кто поможет. Чимин невольно улыбнулся.Когда он хотел начать новую жизнь, он не имел в виду летящую в лицо набитую наскоро необходимыми вещами спортивную сумку, такси и острую необходимость поскорее покинуть родной город. Хотя, кто знает, что он там, в бреду, сумел выговорить. Не сразу дошел до него факт, что они приехали к месту назначения. Пришел в себя Чимин только со звуком захлопывающейся двери и понял, что пора выходить. По его мнению, обстановка ничуть не изменилась: та же прохлада, тот же гомон. Декорации, правда, потерпели изменения. Каменные высотки возносились до небес, казалось, почти врезаясь в них. Люди, чьи тела были укутаны в куртки, проносились мимо, сливаясь в одно темное пятно. Пришлось отвлечься от изучения, чтобы не отстать от молчаливого Чонгука. Тот будто и не заботился о том: последует ли за ним Чимин или останется рассматривать до дыр прохожих. Неприятное чувство проникло сквозь кожу. Чонгук обиделся? Чимин причастен к его обиде? Не было времени раздумывать. Было время в который раз бродить глазами по углам, очень аккуратным и ухоженным углам, стоит сказать. Чимин пораженно выдохнул.  — Ты ограбил собственных предков, Гуки? — решил разбавить тишину он, задав уместный вопрос. Чонгук выдал совокупность мычащих звуков.  — Твоя комната — справа, располагайся, — ответил он, указывая на нужную дверь, и скрылся из виду в глубинах квартиры. Войдя в комнату и еще не успев толком изучить обстановку, его окатило странным чувством, буравящим сердце. Можно было назвать его ностальгическим, но с чего бы вдруг — ностальгия? Комната — четыре стены, расставленная неброская мебель, просветы в стенах, оказавшиеся окнами. Интерьер отдавал уютом, притом оставаясь совершенно нейтральным. Было слишком светло. Никакого намека на шторы, жалюзи или что-то другое перекрывающего доступ свету. Глаза заслезились, и он прикрыл их рукой, отворачиваясь. Даже если учесть тот факт, что он был здесь… Чимин выдохнул, прерывая поток мыслей. Бесполезно. Обойдя комнату раз десять, осматривая каждый уголочек, он рухнул на кровать. Бес-по-лез-но. Не хотелось распаковывать вещи, раскладывать их по полочкам, обживаться. Не хотелось выходить из комнаты, искать подходящие слова, пытаться говорить с Чонгуком. Не запомнилось, как он садился в самолет, как прожил часы полета. Может, их вообще не было: ни самолета, ни долгих часов? Он, наверное, до сих пор лежит у лестницы дома, впитывает тонкие крики и ничего не может сделать. Ему же в последнее время много кажется. Кажется Тэхен и его странные повадки, странные мысли, возникающие в голове, оживают, обретая материальные формы. Почему бы не придумать себе удачный выход из ситуации в виде Юнги, который смог бы решить его проблемы? С чего бы ему вообще приходить домой? Он даже не живет там. Так, проездом. Проездом в жизни Чимина. И он представляет, как от падения сломалось что-то важное внутри, как он не может двинуть и пальцем, как остывает его тело. И представления эти настолько захватывают разум, что начинают до одури нравиться. Словно так и должно быть. Естественно и правильно. Улыбка расплывается на лице. Он закрывает глаза и поддается. Больше — никаких криков. Ничьих. Сонми тоже постепенно отдает свое тепло без остатка, застывая в пространстве. А он говорил ей, что нужно тихо сидеть в комнате. Все бы прошло почти идеально. Без нее. Если подумать, она всегда была лишней гайкой в отлаженном механизме. С ней же — все безнадежно разваливалось. Мешала Чонгуку с Тэхеном, мешала им с Юнги, мешала судьбе с ее поворотами неожиданности. Ей лучше там, где она сейчас. Чимин волен делать, что захочет, застревая в собственном воздушном замке. Почти не долетают странные шумы, видимо, отец разрушает остатки целого. Не до конца пьян: не настолько, чтобы упасть без памяти. Юнги замер где-то на перепутье, раздумывая: куда же повернуть? А Чимин продолжает остывать, гадая: сколько же еще тепла в нем осталось? В размеренный ход мыслей врезается посторонний шум. И парень еле сдерживается, чтобы не ругнуться. Он прислушивается. Шум продолжается. Очевидно, кто-то решил позапускать посуду в воздух, не заботясь о ее целости в конечном итоге. Но этот кто-то — не в мыслях Чимина. Поэтому он поднимается, аккуратно открывает дверь, прислушивается и идет в сторону шума. Все утихает, стоит Чимину пройти на кухню. Никаких осколков, битой посуды. Чонгук держит в руках чашку с чем-то, задумчиво уставившись в нее. Такая же — стоит на противоположной части стола, ожидая своей очереди. Без слов подойдя к столу, Чимин присел, цепляя её пальцами. Ожидал в ней разглядеть кровь, как видел в любом попавшемся сосуде, но увидел самый обычный чай. Может, он и был горячим, но Чимин не ощущал. Он лишь видел, как пар исходит из чашки.  — Ты должен поговорить с ним, — произнес Чимин.  — С кем? — через какое-то время спросил Чонгук, не поднимая взгляда. Он видит его? Нет? Тэхен, сидящий между ними, такого же мнения. Он ухмыляется. Терроризирует чашку, вертя ее в руках. Подражает им.  — С тем, кто гложет твою душу.  — Так видно? Видно, вот он сидит рядом. Его невозможно стереть из памяти. Он — боль. Он — незатягивающаяся рана. Он — твоя любовь, которую ты не можешь отпустить.  — Видно, что ты сгораешь изнутри.  — Тебе ведь нравился огонь, Чимин, — Чонгук поднял глаза. И в этих глазах он не увидел ничего. Пусть он и горел, но этого было нельзя заметить. Это можно было только почувствовать. «Откуда ты знаешь?» — хотелось спросить. Он молчал. Следовал написанному кем-то ранее сценарию. И считал это выходом.  — Нравился, — ответил он, улыбаясь. — И нравится до сих пор. Он завораживает. Но огонь внутри тебя сжигает, ужасает и убивает. Нужно его обуздать самому или с помощью кого-то.  — На что намекаешь? — впервые за все время он усмехнулся.  — Хосок тебя не съест, может кинуть в тебя попавшие под руку предметы, накричать, — Чимин продолжал улыбаться. — Но не съест.  — Советуешь, — хмыкнул он, — а сам своим советам, видимо, не следуешь.  — Так обычно и делают люди. По сценарию не предвидится реплик еще долгое время. Они, как хорошие актеры, будут отрабатывать его на все десять тысяч процентов. Практически руководство к жизни. Чонгук поднялся, вылил чай — или что там было — в раковину, не взглянув в сторону Чимина, покинул кухню.  — Я поговорю, может быть. — Услышал Чимин. Потом услышал хлопок входной двери. Потом не слышал ничего. Уши заложило. Он увидел белый прямоугольник бумаги на полу. Было страшно. Напоминало те мгновения, когда он просыпался после очередного кошмара и собирал воспоминания по обрывкам. Этот последний, обещаю. Губы Тэхена не двигались. Пугало, но не настолько, чтобы вздрагивать.  — Ты просто отпустишь его?  — Мы отпустили друг друга уже давно, — его глаза, поразительно живые, не прерывали контакта с Чимином. — Он боится, что ситуация повторится. Так лучше для всех. - Он рассмеялся. По-доброму, как рассмеялся бы старый друг после легкой шутки. — Тебе отпускать кого-либо запрещаю, — твердо произнес Тэхен. Чимина бросило в дрожь. Тэхен растворился в воздухе, медленно исчезая с каждой секундой. Последний. Прими себя. Нащупав пальцами записку, он развернул ее. Слова расплывались, невозможно было прочесть. Перед Чимином словно предстали десятки слов на иностранном языке, который вроде бы и знаком, но смысл все равно не доходит. Где-то за окном рушились высотки, надрывали горло люди, небеса грозились упасть. А до Чимина почти дошло послание. Я помню. Не все, конечно. Я помню каждый свой первый раз. Помню боль. Она разгоралась, расползалась по телу и уже не казалась ужасной. В какой-то степени даже дарила тепло, в котором я остро нуждался. Что ж, надо было извлекать выгоду, искать лучшее. И я практически привык. За секунду до этого постучали в дверь. Отцовская рука замерла в метре от моего дрожащего тела. Мать забилась в другой угол, шептала что-то, молилась, кажется. Она другого-то и не умела особо. Не знаю, что я больше хотел в тот момент: истечения той секунды и получения тепла… или узнать имя того, кто прекратил это. Потому что боль я не помнил еще долго. Помнил практически всегда хитрый прищур черных глаз. За исключением тех мгновений, когда хотел его забыть. Тот, кто избавил от страданий, но еще долго не дарил тепла. Потом, конечно, я понял, что тепло лилось в каждом его взгляде и движении, когда мы оставались наедине. Чертов актеришка. Бывалый слепец. Помню человека, ставшего мне частью жизни. Во всех смыслах. В разгар рождественских каникул я пересекся с ним взглядом. Наверное, тогда люди понимают, что перед ними не обычный мальчишка с соседней улицы. Перед ними — их жизнь. По крайней мере, та часть, ради которой они готовы устранить любую угрозу. У мальчишки — не хитрый прищур, а — невинный взгляд. Океан невинности, я бы сказал. Неудивительно, что в океане этом тонули многие. А рассекал его на корабле лишь один. Им был не я. Умел я только робко наблюдать. Помню искру, вспыхнувшую внезапно. Все началось с нашего старого камина, в котором в холодные вечера потрескивали дрова. Я не мог оторваться от столь завораживающего зрелища. Мне не хватало его даже когда мы переехали. А переехали мы как раз после искры. Так много огня я еще никогда не лицезрел в своей жизни. Дом превратился в один большой камин с потрескивающими дровами в холодные вечера. Спросишь, как так вышло? Ну, скажем, я слишком увлекся сжиганием воспоминаний. И не разочаровался. Юнги тоже понравилось. В знак этого он подарил мне… искру, выпрыгивающую из его зажигалки, опаляющую зажатую меж его зубов сигарету. Я не решался отнимать у него сигарету, не решался затягиваться ею. Лишь робко наблюдал за тем, как мерцает огонек. Мы много чего сжигали. Огонь был спасением. Начали с моих дневников, уничтожали ненужные страницы, пустые воспоминания. А затем… уничтожили все. Это казалось незначительным, до тех пор, пока сжигать не осталось ничего. Возможно, поэтому мы переехали. Потому что я хотел жечь. Эту сторону себя я позволял видеть Юнги. Мин Юнги. Он не хотел брать нашу фамилию. И я был безумно рад этому. В нашей семье должен был остаться тот, кто не был безумен. Кто не искал утешения в огне, кто не искал в боли тепла, кто лишь робко наблюдал. Вокруг тебя рушатся стены. Как ты до сих пор устоял на ногах? Чимин оторвал взгляд от бумаги, ощущая, как трясется пол под ногами. Читать дальше не было сил. Он прикусил губу, пропуская часть текста, подходя к концу. Тебе достаточно этого, чтобы жить дальше. Достаточно, чтобы называть себя Пак Чимином. Лишнее необходимо сжигать, чтобы ненароком не выпрыгнуть в окно. Была лишь одна мысль: «Мне нужно на воздух». И Чимин постарался ее исполнить как можно скорее. Не закрыл входную дверь (да и нечем). Пропускал ступеньки, чуть ли не падая, пренебрегая лифтом. Этажи пролетали мутными пятнами. Он помнит. Помнит, как любил будить Юнги с утра. Перед глазами сами собой мелькали воспоминания. Глаза открываются с рассветом, а ноги сами несут практически сразу в другую комнату. И Чимин наблюдает с глуповатой улыбкой через камеру телефона за спящим Юнги. Впрочем, таким он остается ненадолго. О его пробуждении становится известно, когда Пак оказывается грубо скинутым с кровати, сидящим на полу.  — Свали, а, — говорил он раз за разом, не удосуживаясь внести во фразу новые слова. — Извращенец.  — Хён, — протягивал медленно он, продолжая снимать. — Ты же совсем не против.  — Заткнись, — говорил он, швыряя подушку в сторону Чимина. — За окном — рассвет, имей совесть.  — Принести кофе? Их разговоры по утрам складывались из похожих фраз и заканчивались одинаково. Вредным, не сразу пробуждающим и приятным кофе. Помнит, как жадно впивались в его губы. За закрытыми дверями, подальше от любопытных взоров Юнги не знал меры. Кусал до крови, зализывал и снова кусал. Не только губы. Чимину оставалось кусать в ответ и гадать: как они пришли к этому? Все началось с пробуждений? С кофе? Или, возможно, Юнги настолько хотел, чтобы Чимин заткнулся? Если вспомнить, иногда Мин пренебрежительно фыркал на предложенный кофе, приподнимался с постели, хитро улыбался и спрашивал:  — Может, начнем день с виски? — Алкоголь продвигает недозволенное в трезвости. Их отношения больше походили на свободные. Имели свои преимущества и недостатки. Сцену ревности не устроишь, даже когда встретишь его в объятиях другого человека. Чимин предпочитал называть мельком увиденное «объятиями», хотя понимал, что все давно вышло за рамки. В отместку он посвящал большую часть свободного времени Тэхену, замечая, как боль проскальзывает в глазах Мина. Были и другие: Чонгук, Сонми, его одноклассники, затем — однокурсники, — но Тэ оставался самым действенным оружием. Эгоистично. Действенно. Юнги возвращался, сколько бы ни пропадал. Чимин любил эти возвращения до дрожи и считал их наградой за ожидание. Они сходились вновь с еще большим желанием. И одними поцелуями дело не заканчивалось. Юнги провожал родителей нетерпеливым взглядом, говорил им что-то из рода «отдохните, не спешите», закрывал дверь… Его взгляд в те моменты был неописуем. Тело продолжает помнить все до последнего прикосновения. Удовольствие Мина заключалась в долгих мучениях. Чимин поражался его терпению, замечая, насколько громкими становятся собственные стоны, перерастающие в крики. Подходя к концу, он уже умолял. Шептал молитвы в чужую шею. Юнги шипел. Раздраженно, может, скрывая удовольствие. В те мгновения его ощущения было особенно трудно прочесть. Наверное, Чимин еще прикусывал нежную кожу. На память приходят образы, отрывки, эмоции. Даже этого достаточно. Достаточно, чтобы помнить, как Юнги яростно вбивался в его тело. Он тоже шептал что-то. Шептал, чтобы Чимин не смел забыть. А парень не думал об этом. Его увлекали губы Юнги, затыкающие на последних, самых громких стонах. Увлекало тепло. И он больше всего на свете желал его продлить. На рассвете, когда он приоткрывал глаза, ощущал смешанный запах алкоголя и секса, он не жалел ни о чем. Чимин сильнее прижимался к Юнги, отчего тот хмурился во сне, и улыбался. В улыбке было место грусти. Потому что было ясно, что стоит ему на секунду прикрыть глаза, как рассвет минует, а холод окутает его с головой. Он спустится вниз по длинной лестнице. Поприветствует родителей. Столкнется со стеной холода, хуже — равнодушие, воздвигнутой умело, в любимых глазах. Встретится с Тэхеном. Постарается восполнить пробелы теплом. Не особо выйдет. Он будет ждать. Такова его реальность — в ожидании. И Чимин ждет, пока всколыхнувшие чувства внутри не утихнут. Не дожидается. Они гонят его вниз по лестнице, продолжать пролетать этажи до тех пор, пока не достигает выхода. На улице — не лучше. Падают высотки, подобно карточным домикам, кричат до хрипоты люди. Всюду — паника. Чимин ее не признает, не замечает. Чимин прикован взглядом к непоколебимому образу. Он подходит ближе. Присаживается на скамью рядом с ним. Делает глубокий вдох, впуская никотин в легкие. Нравится, но мало. Женщина — очевидно, мать — неодобрительно их осматривает, цокает, переводит взгляд на детей, игравших неподалеку. Она не паникует. Ее взор застилает. Курить на детской площадке. Юнги, ничего другого от тебя не ожидалось. Он переводит на Чимина мимолетный взгляд, затягивается и выдыхает дым. Не говорит, не предлагает. Чимин протягивает руку сам, забирает сигарету и подносит ее к губам. Все было хорошо. Сравнительно хорошо, конечно, но факт остается фактом. Что-то изменилось, вошло в их жизни. И Чимин, кажется, догадывается — в чьем лице. Он затягивается, закрывая глаза. Незначительная. Чимин даже не помнит их знакомство, словно она была всегда рядом. Поджидала момент. В попытках найти свое счастье, нашла слабые места других. Ударила по ним, сама того не зная. Чимин помнит последнюю боль, после которой не хочется жить. Ибо ничего уже не ощущается. Сонми — милая принцесса — праздновала день рождения: без алкоголя, друзей, со слезами на глазах и ближе к утру. Чимин не доехал, не привез подарок, не изменил свою судьбу. В тот вечер, перетекающий в ночь, пересекая полгорода, голову терзали самые разные мысли. И он не мог ими не поделиться.  — Что подаришь Сонми? — начал он тогда с безобидной фразы. Свет уличных фонарей мелькал, пробегая по салону машины.  — «Одолжил» пару бутылок элитного алкоголя, — усмехнулся Тэхен. — То, что она хочет.  — Серьезно?  — Будто ты никогда так не делал, — произнес он. — Алкоголь не бывает лишним. Промелькнули перед глазами воспоминания: он, Юнги, пустые бутылки, ощутимое послевкусие. Стало тошно. До зуда хотелось выломать дверь машины и выпрыгнуть.  — Делал, — не сразу ответил Чимин, отворачиваясь от Тэ.  — А ты что подаришь?  — То, что она хочет, — повторил он слова друга, улыбаясь невесело. Пальцами он сжимал коробочку, обвернутую бархатом. Увидев ее, Тэхен, перестав следить за дорогой, смерил Чимина тяжелым взглядом.  — Очень надеюсь, что это из рода «колец дружбы», — фыркнул он.  — И я тоже.  — Чимин, — холодно произнес Тэхен, — прекрати. Ты же не любишь ее.  — Не хочу рушить грандиозные планы родителей, — злость клокотала внутри. — Откуда тебе знать? — Последняя фраза вырвалась совершенно случайно, больно резанув по чужому сердцу. Этого было не заметить. Он еще вовремя себя заткнул, не добавив: «У тебя же их нет». — Гуки тоже не по нраву та шлюха, которую подсунули ему, — продолжал он. — Почему не вернешься? Не помиришься?  — Не смей сравнивать нас, — отчеканил он, сжимая пальцы на руле. — Совершенно разные ситуации.  — Почему же? Оба скрываемся, разыгрываем спектакль, терпим боль. А в итоге — что?  — Тебя любят, — прошептал Тэхен, сжимая губы. — Нужно что-то еще?  — Неправильно любят, в моем случае — вдвойне неправильно. Не поздно измениться. Почему бы не найти… Тэхен не мог спокойно слушать чиминовы бредни.  — Не хочу, — повысил он голос. — Ты, подгоняемый родительским словом, метаешься меж двух огней. Слепец, не видящий дальше носа. Советуешь? Не жалей о своих советах, когда они перерастут в действия. Я хочу любить. Моя любовь не подвластна чужой критике. Я хочу любить Чонгука. Я люблю Чонгука. Если мне нужно подождать, то я беспрекословно выполню это. Потому что я хочу быть рядом с ним, — продолжил он после затяжной паузы. Ким Тэхен никогда не отступал. В его словах звучал смысл, слышалась уверенность. Именно эти слова врезались в память. Его последние слова. «Не хочу», «хочу», а потом — ослепляющий свет. Он хотел сказать, ответить что-то, попытаться изменить обстановку. В итоге лишь приоткрыл рот, наблюдая за красивым лицом, на котором плескалось отчаянье. Может, тормоза были неисправны. Может, Тэхен не успел по ним ударить. Не захотел, возможно.  — Выдохни, — врезается в воспоминание Юнги нужным советом. Он послушно выпускает наружу дым, а тот предательски не выходит.  — Брось, Чимин-а, — улыбнулся Мин. — Ты не сможешь умереть, лишь задерживая кислород внутри себя. Потеряешь сознание — задышишь снова. Грудную клетку жгло изнутри. Женщина с площадки продолжала метать в них колкие взгляды. Мир продолжал рушиться. А он сумел устоять благодаря одному человеку. Но совсем не тому, кто сидит перед ним. Совсем не тому Юнги.  — Пытался создать утопию, легкий выход из всех проблем? — он отнял сигарету, медленно затягиваясь, тут же выдыхая. — Даже здесь — не судьба. Он изучал Чимина, как тот постепенно краснеет, а слезы текут из глаз.  — Хотя, — протянул он, проводя пальцами по щеке, — ты можешь все, когда хочешь. А ты так хотел умереть. Разве не заманчиво? Сочту за честь хоть бы раз подарить тебе смерть. Долгожданную. Лицо Юнги — близко, губы — почти на его губах. Поцелуй смерти? Как символично. Взгляд Чимина практически стекленеет. Чонгук, простишь ли ты меня за то, что я практически своими руками убил твоего любимого? Увижу ли я тебя по-настоящему счастливого? Сможешь улыбнуться после всего? Юнги, простишь ли ты за мою неуверенность в каждом дальнейшем шаге? Простишь за опущенные руки? А за покорность мнимой судьбе? Боясь услышать «нет», он создал свою собственную вселенную. Вселенная создала нового Чимина.  — Прости, — выдохнул он, наконец, — не сегодня.