Зеркало

В течении следующих нескольких недель Катсуки и Изуку перешли на абсолютно другой уровень общения. Теперь они были не просто живой и мёртвый, не сожитель и сожитель, а теперь их можно было с гордостью назвать хорошими друзьями. Даже нет, не так — лучшими друзьями. Парни каждую ночь проводили в обществе друг друга, по долгу рассказывая какие-то приятные и не очень, весёлые или душераздирающие истории из жизни. Но, к сожалению, для одного из парней подобные посиделки несказанно потом сказывались в течении всего рабочего дня. Потому что большую часть ночи не спавший Бакуго — до чёртиков злой и раздражительный Бакуго. Но тут, скорее всего, была смешанная злоба. Злоба на самого себя, что не удосужился лечь чуть раньше, и злоба на то, что приходится покидать своё, теперь уже он с уверенностью мог сказать, уютное гнёздышко. Ему до ужаса не хотелось покидать, ранее ненавистную, квартиру. Ведь теперь в ней появился человек, с которым хотелось проводить каждую минуту, каждую секунду своего свободного времени. Каждый раз, когда Бакуго собирался на работу, а потом прощался с Изуку, кудрявый парень казался каким-то печальным и скучающим, от чего сердце Катсуки больно сжималось и где-то внутри него не приятно покалывало. Поэтому Бакуго старался как можно быстрей возвращаться после работы домой, потому что точно знал, что там его ждёт его веснушчатое чудо. Веснушчатое чудо — это достаточно не двусмысленное прозвище уже устойчиво укоренилось в мыслях у Катсуки, но, к сожалению, он пока что не мог себе позволить назвать Изуку так в слух. От одной только мысли перехватывало дыхание, а сердце начинало бить набатом в его груди. Это казалось таким личным, как будто бы даже сам Мидория не должен был знать, что его так называют. В отличие от Бакуго, Мидории очень даже нравилось использовать то прозвище, которым пользовался Денки — Каччан. По-мнению самого Изуку это прозвище звучит мягко, но не на столько, чтобы в этом имени не проявлялся настоящий характер законного владельца. Как однажды рассуждал Мидория — согласные, которые находятся сначала и в конце имени, были как коробкой, надёжной бронёй, которая охраняла содержимое, ту самую мягкой хозяина, которая была выражена в сочетании двух букв "ч". Это дурацкое сравнение с коробкой всегда веселило Бакуго, потому что в какой-то степени так и было. Только Изуку он, пока что, позволил пробиться через эту защиту от окружающего мира. С Мидорией Катсуки был мягче и терпеливей, что не скажешь о его отношениях со своими немногочисленными знакомыми. Пару раз было такое, что к ним заваливался Денки, но не надолго, потому что Бакуго под предлогом того, что серьёзно занят и не может слушать бредни своего друга отправлял его восвояси. Каминари, конечно же, не обижался, потому что знал про тяжёлый характер Катсуки, поэтому, всячески отшучиваясь, действительно возвращался домой, либо к друзьям. Но это уже не волновало Бакуго. Когда вспыльчивому парню звонили на его сотовый, он редко брал трубку, а если и брал, то, честно говоря, лучше бы не делал этого, потому что разговаривал он со своими собеседниками намного жёстче, чем обычно. Было и такое, что Катсуки добирался до дома еле живой, при этом снова здороваясь, своим, ещё не полностью зажившим, носом с полом. Только он обычно так без сил падал только в не трезвом состоянии, но а в эти разы это было исключительно от того, что парень, измождённый бессонной ночью ещё и после работы, приходил, как выжатый лимон. Естественно Изуку помогал горе-работнику как мог, и, естественно, он не мог ему помочь, как хотел бы. Но единственное, что он предпринял позже, так это то, чтобы Катсуки раньше ложился спать, на что Бакуго категорически отказался, отшучиваясь и говоря, что всё в порядке. Мидории это не нравилось, но ничего с дрянным характером Каччана он поделать не мог. Однажды, когда Катсуки приполз домой в наиболее убитом состоянии у них состоялся такой разговор: — И ты мне будешь говорить, что ты в порядке?,— недовольно спросил Изуку, нахмурив брови и сложив руки на груди. При этом он внимательно всматривался в лицо Бакуго, которое находилось не более метра от него. Катсуки явно нужно было больше сна, потому что его синяки, которые уже давно обосновались возле его глаз, даже и не думали о том, чтобы исчезнуть от туда. — Да брось, всё, правда, нормально,— устало, но при этом пытаясь улыбнуться, ответил Катсуки. Вымученная улыбка, говорила об обратном и нисколечко не убедила наблюдательного Изуку в правдивости его слов. — Хочу тебе напомнить, что ты находишься рядом с зеркалом. И своё состояние, ты и сам можешь разглядеть,— строго проговорил Изуку. Выражение его лица на мгновение стало каким-то печальным. На несколько секунд сдавая позиции, которые сам и определил Мидория в этой словесной баталии. Надо было всем своим видом показать, а главное убедить сию же секунду неугомонному парню лечь спать, иначе что-то будет. А что конкретно, даже сам Изуку не знал. — И что же мне...?,— Катсуки так и не успел договорить, как его перебили, всячески предотвращая ненужные вопросы и противоречия. — Раздевайся и ложись спать,— в приказном тоне молвил Мидория, по прежнему выдерживая своё строгое выражение лица. У Катсуки были причины, по которым он не хотел, а, может быть, даже в какой-то степени боялся ложиться спать. Для него до сих пор эта встреча с уже не живым, но всё ещё находящимся здесь, в мире, Изуку, была нереальна. И всякий раз, когда у него закрывались глаза, он думал о том, что всё, больше он никогда не увидит своего очаровательного веснушчатого друга. Больше никогда не поговорит с ним, не поделиться какими-то своими переживаниями, которыми он делился исключительно с Мидорией и больше ни с кем. Потому что попросту не доверял остальным людям. И в данный момент, Бакуго был на грани того, чтобы сказать, наконец, своему чуду, почему он так себя истязает. И, наконец, решившись, он резко выпалил: — Ты дорог мне. Не сразу вникнувший в быстро произнесённую фразу, Изуку замер на месте, при этом удивлённо уставившись на Каччана. "Дорог...?" От этих слов Мидория даже как-то стушевался, вся его напускная серьёзность спала, будто бы её и не было пару минут назад. Ему сказали то, что никогда и никто не говорил. Ни мама, хотя она говорила много чего другого, о том, что любит и всегда поможет, ни его девушка, которая вообще его предала, которая даже так и не сказала что любит. И никто не говорил ему таких важных слов. — Ты мне тоже!,— наконец ответил взаимностью Изуку, наблюдая за тем, как глаза его Каччана с интересом посмотрели на него. Было видно, что он уже и не ждал, что ему вообще что-то ответят. Осознание того, что они привязались к друг другу и уже вряд ли смогут жить без присутствия другого, долбануло где-то в мозгу принимая это как должное, как обязательный факт. Как что-то, что было давно вложено в них. Теперь оба парня взглянули на друг друга иначе. Наконец полностью принимая то, что начало зарождаться в их подсознании и в глубине душе, уже в те первые несколько дней их тесного общения. Но сейчас было ещё слишком рано делать какие-то выводы или делиться и обсуждать это вслух, это понимали оба парня. — Хорошо, лягу сегодня пораньше,— наконец сдался Бакуго, признавая тот факт, что ему реально надо поспать и самое главное — выспаться. Иначе так и коньки отбросить не долго, чего, естественно, он не собирался делать. По быстрому сняв с себя уже успевший надоесть строгий костюм, Катсуки с благоговением лёг в кровать, при этом заваливаясь на бок лицом к Изуку. Казалось, что ему бы хватило только закрыть глаза и он мгновенно бы провалился в сон, уже нежась в пушистых облаках царства Морфея, но нет, Бакуго решил над собой напоследок ещё немного поиздеваться, предпочтя ещё чуть-чуть полюбоваться его веснушчатым чудом, которое так же смотрело на него в ответ. — Может тебе колыбельную спеть, чтобы быстрей уснуть? Или так и продолжишь во мне дыру прожигать?,— по доброму усмехнулся Изуку, заметив, что Каччану всё никак не уснуть. Для этого надо было всего-лишь закрыть глаза, для начала хотя бы, что, видимо, не намеревался делать Бакуго. — Спой,— пробурчал Катсуки в ответ, пребывая как будто одновременно в двух мирах. Мире сна и в своём. Но всё ещё стараясь держать связь со своим миром, ни в какую не поддаваясь сладостным заманиваниям из царства Морфеева. И то, это всё только ради Изуку. Раздалось мелодичное пение, окончательно давшее зелёный свет к благополучному засыпанию. А Изуку тем временем умилялся тому, как его Каччан по первости пытался сопротивляться сну, но, видимо, поняв, что это бесполезно, поддался искушению и начал благополучно засыпать. Во сне Бакуго смешно хмурил брови, напоминая насупившегося барсучонка, такого же милого и пушистого. — Какой же ты красивый...

***

Надо сказать, что с того, можно сказать, даже судьбоносного дня, Катсуки стал намного лучше выглядеть. Нормальный сон на протяжении нескольких дней, дал свои плоды, чему искренне радовался Изуку. Но, у Бакуго настала долгожданная пара выходных, которая предвещала возобновление его синяков под глазами, потому что он не намеревался спать в то время, когда мог бы провести это время с Мидорией.

***

Суббота, ярко светило ноябрьское солнце, казалось бы — благодать. Но Катсуки эта благодать даже не сразу бросилась в глаза, так как его разум был поглощён дурными раздумьями, главным вопросом которых был: куда же делся Изуку? На протяжении нескольких часов после того, как Катсуки разлепил глаза он и терзался дурными думами. Его страх и переживания по поводу того, что зря он всё-таки так долго спал, стали главными чувствами на сегодняшнее утро. Не зря ведь он переживал по этому поводу. И вот тогда, когда он расслабился это и произошло. Прошёл час, прошло два, четыре, шесть и так час за часом время приблизилось к глубокой ночи. А Бакуго всё это время был как не свой, от любого шороха направлял свой взор в сторону зеркала лелея ту мысль, что его блудный веснушчатый Изуку снова появился в зеркале и как обычно широко ему улыбается, но нет, это просто открытая форточка из-за несильного порыва ветра слегка покачнулась и стукнулась о раму окна. Катсуки звёздочкой валялся на своей кровати, всё ещё надеясь, что Мидория вернётся к нему. За своими гнетущими размышлениями он даже не заметил как погрузился в беспокойный сон. За одно мгновение спальня почему-то стала темней и только зеркало рядом с кроватью как-то странно светилось. Не так уж и ярко, казалось, как будто бы на него направили экран телефона, а свет от него отсвечивал в отражении. Из-за этого непонятного свечения Катсуки не сразу разглядел Мидорию — Изуку! Где ты был? — словно в тумане крикнул Бакуго, даже не сразу различив то, что он сказал. — Каччан? — растерянно ответил ему Изуку, с растерянностью глядя на парня, будто не ожидая его здесь увидеть. — Где? Где ты был?! — неожиданно Бакуго оказался ещё ближе к зеркалу, видимо, он даже не заметил, насколько быстро он соскочил с кровати. — Скажи, скажи мне Каччан! — отчаянно закричал Изуку, будто не один раз спрашивая до этого Бакуго что-то и никак не мог получить на это ответ. — Чт-что сказать? Я не понимаю,— мгновенно стушевался Катсуки, не зная что ему делать, а главное как успокоить своё неожиданно сильно забившееся сердце. — Ты... Ты,— всё никак не мог закончить свою мысль Изуку, при этом испуганно смотря в глаза Бакуго. — Успокойся, что ты хочешь сказать? — парню казалось что он сейчас завоет от не понимания что происходит и от чего же так убивается его чудо. — Любишь меня? — зеленые глаза смотрели в оранжевые с немой надеждой. Катсуки, как рыба выброшенная на лёд, то открывал, то закрывал рот никак при этом не сообразив, что сказать, какие слова подобрать, чтобы наконец ответить на поставленный вопрос. — Я... Я не знаю,— честно ответил Бакуго, потому что действительно всё ещё не до конца был уверен в своих чувствах. — Не знаешь? — рассеянно повторил зеленоглазый, понурив голову. Обстановка, окружающая Бакуго, неожиданно сменилась. Парни оказались в совершенно пустой черной комнате. Настолько темной, что если вытянуть руку вперёд её попросту не было б видно. Только его Изуку, уже не находящийся в зеркале, был окружен слабым мерцающим светом. У Мидории всё ещё была опущенна голова, что настораживало Бакуго. Неожиданно откуда-то сверху появилась толстая плетёная верёвка, которая потихоньку, словно змея, обвивала горло Изуку, после чего она вздернула его вверх. Изуку по прежнему молчал, а его ноги и руки иногда тряслись в предсмертных судорогах. Смотревший на раскрывшуюся перед глазами картину, Бакуго резко сорвался с места и побежал на помощь. Но как бы сильно не старался бежать, он никак не мог добежать, до умирающего на его глазах Изуку. Но он не сдавался и всё продолжал продвигаться вперёд. На глазах выступили не прошенные слёзы. Бакуго никогда не был нытиком и тем более плаксой, но от того, что он ничем не может помочь бедному Мидории больно давило на разум, из-за чего его одолевали паршивые чувства. Тело Изуку перестало передёргивать, от чего оно теперь висело без единого движения. Бакуго стал задыхаться от нехватки воздуха в лёгких, так как дышал через раз. Правой рукой Катсуки все еще пытался дотянутся до Мидории. Ещё немного. "Он ведь ещё жив? Правда?" Ком в горле, как будто перекрыл дыхательные пути, от чего Катсуки никак не мог сделать полноценный вдох. Собрав, казалось, последние силы, парень рывком добежал до остывающего тела Изуку. Трясущимися руками Бакуго приподнял Изуку, а после освободив одну руку он пытался нащупать пульс. Безуспешно. Лёгкими хлопками по щекам пытался привести в сознание Мидорию, но все попытки оказались тщетны. Изуку мёртв. Снова. И Бакуго ничего не смог сделать. Это он во всём виноват. Он не спас. Он виноват. Он во всём виноват. — Люблю... Люблю тебя,— Бакуго крепче прижал Мидорию к своей груди, где внутри надрывалось его сердце. На мгновение оторвав от себя бездыханное тело он, наконец, снял Изуку с петли и снова обнял его, что есть силы. Перед тем, как помещение, в котором они находились полностью погрузилось во тьму, Катсуки, как можно аккуратней приблизился к лицу Изуку и легко коснулся его всё ещё розовых губ. Тем самым уже полностью принимая свои чувства.