Зеркало

— Я люблю тебя, Каччан! — улыбался зеленоглазый. Бакуго не сразу понял, что ему только что ответили взаимностью. Мысли проносились в голове с невероятной скоростью, от чего парень даже не сразу успевал осознавать их. Да, чёрт возьми, ему только что признались в любви, так открыто и невинно, а он даже ничего ответить не может! Не в состоянии подобрать слова, которыми бы охарактеризовал свои чувства. Он счастлив, он просто безумно счастлив. — Я... — Я так рад,— за него, ответил Изуку. В эту минуту его глаза были живее и ярче, чем обычно. Он был действительно счастлив, и больше всего его осчастливило то, что увидел то же самое в глазах Каччана. Глядя в глаза своего любимого, Изуку почувствовал неимоверный прилив той самой необходимой энергии, которая недавно так быстро покинула его и так катастрофически долго восстанавливалась. По непонятной причине, он почувствовал, что он снова может выйти из зеркала, и он незамедлительно этим воспользовался. С необычайной лёгкостью, как будто делал это уже не одну сотню раз, он вышел из своего зазеркалья, прямиком к удивлённому, явно не ожидавшего такого, Катсуки. — Уже научился,— пояснил Изуку своё неожиданное появление. — Пораньше бы и, возможно, у нас бы ушло меньше бы времени на...,— Бакуго не успел договорить, когда на его коленях удобно устроилось его веснушчатое чудо. — Ты действительно хочешь сейчас об этом поговорить? — томно смотря, чуть-чуть свысока, в глаза Каччана, спросил Изуку, обвивая своими руками его шею. Больше слов не потребовалось для того, что бы понять, что именно сейчас хотелось больше всего Изуку. Поцелуя. Ему хотелось поцелуя. Не заставляя долго ждать, Бакуго подарил желанное своему любимому, легко прикасаясь к таким желанным сейчас губам. Изуку, в свою очередь, ненасытным зверем так топко, жарко, незабываемо ответил на лёгкое прикосновение к своим холодным губам. Рваное дыхание сорвалось с губ, обжигая приятной прохладой. Обхватывает ладонями лицо Катсуки, до лёгкой боли лаская скулы и, словно пьёт, торопливо, захлёбываясь. Так обычно пьют воду жарким летним днём. Нежно проводит по напряжённой спине Бакуго, а в следующую секунду всем телом приживается к такому горячему желанному телу, что даже можно было почувствовать каждый мускул, перекатывающийся под кофтой. Катсуки безумно хотелось завалить этого прекрасного ангела на кровать и, наконец, целиком и полностью сделать своим маленьким чудом, но, пока что, у него хватило сил на то, чтобы только нежно, без применения силы, сжать бока Изуку. Но этого было катастрофически мало. Поэтому Бакуго нетерпеливо задирает висящую на стройном теле кофту, ныряя под неё ладонями и с упоением чувствуя ответную дрожь. На подобную выходку Изуку глухо стонет, от чего весь мир крутится долбанным калейдоскопом. Не сдержав порыва, Бакуго набрасывается на тонкую шею изнемогающего от желания Изуку. Скользит языком от впадины между ключиц вверх, прикусывает подбородок и с упоением вдыхает пьянящий, волнами накатывающий тонкий пряный запах. Мидория дышит тихими всхлипами, вцепляясь своими тонкими пальцами в волосы Бакуго, тянет их, разворачивает любимое лицо к себе и снова целует. Так мягко, приглашающе и с восторгом уступает, когда Бакуго перехватывает инициативу и утопают в поцелуе. Такие чувственные, вкусные, бесстыжие губы. Прикусив нижнюю губу, втягивает её в рот, играясь, а потом и отпуская её, не забывая после полюбоваться мученически сведённым бровям и зажмуренным глазам. Которые неожиданно открываются и становятся просто огромными, тёмными и безумными, заполняют всё пространство вокруг, и в эту секунду нет ничего больше. В этот момент весь остальной мир для них перестал существовать, остались только они и их чувства.

***

То, что это конец, Изуку понял, когда во сне его нежно обняли, как будто не намереваясь больше никогда в жизни отпускать своё приобретённое счастье. Конечно же это не был конец их вспыхнувших чувств. Это был конец, для существования самого Мидории в этом мире. Поэтому, когда сзади него зашевелился недовольный, но с чего бы, Бакуго, Изуку решился поделиться своими раздумьями с Каччаном. — Каччан, ты спишь? — для приличия решил спросить он. А услышав неопределённое бурчание, Изуку принял это за ответ. Мол нет, но хотелось бы поспать,— Я, кажется, понял, почему меня не выпускало это зеркало,— грустно признался Изуку, неприятно при этом съёжившись у Каччана в объятьях. — И почему же? — сон, как рукой сняло, от чего он не произвольно, прижал Мидорию к себе ближе, уже, кажется, начиная догадываться, что ему хотят сказать. — Ты же знаешь, что у меня были проблемы с партнёрами,— начал свой не лёгкий рассказ Изуку,— Никто меня в ответ не любил и, пройдя многое в своей жизни, я, наконец, встретил тебя и...,— на последних словах Изуку повернулся лицом к лицу встревоженного Бакуго, никак не решаясь продолжить фразу. — Что ты...? — Каччан нахмурил брови, никак не желая принимать то, что до него пытаются донести. "Неужели ты..." — Кажется моё время настало, Каччан...,— наконец продолжил свой недолгий монолог Изуку, виновато смотря в глаза Бакуго. — Нет! — Каччан... — Как ты можешь меня бросать, когда мы только признались друг другу? — негодовал Бакуго, смотря на такого любимого человека. "Как же мне без тебя...?" — Каччан, я ведь мёртв, не забывай этого,— пытался вразумить его Изуку,— Это случилось бы рано или поздно, а теперь, когда моё заветное желание исполнилось, я готов покинуть этот мир окончательно,— Мидория за их недолгий разговор ещё ни разу не повысил даже на тон свой голос, а сейчас в нём проснулось воодушевление от того, что вот она, его такая заветная и желанная мечта сбылась, только вот жалко, что счастье не продлилось так долго как хотелось бы. От чего снова вернулась мерзкая горечь. — Я не могу поверить в это,— отрешённо ответил Бакуго, тяжело выдыхая и чуть приподнимаясь на локтях с кровати, наконец, отпустив Изуку. — Не переживай, всё будет...,— сделал попытку Мидория успокоить начинавшего потихоньку закипать Катсуки, который рукой вцепился в простыню, но, видимо, уже поздно, потому что: — Ни хрена не будет хорошего! Если ты пропадёшь, я на следующий же день сброшусь откуда-нибудь. Да, можно быть, даже с крыши этого долбанного дома! — неожиданно вспылил Бакуго, полностью поднимая свой корпус с матраса. — Каччан! Не мели чепухи! Только попробуй это сделать и я...,— никаких аргументов не нашлось, потому что Изуку не знал, что можно было бы такого сказать, чтобы привести в чувства взбесившегося не на шутку Бакуго. Такого яростного он видел его впервые. — И что ты сделаешь? Ты ведь уходить собрался, какая тебе теперь разница? — кричал в отчаянии Катсуки, никак не беря в толк, как это судьба снова играет с ним злую шутку. — Не говори ерунды,— серьёзно ответил Изуку, ясно понимая, что у Бакуго если не истерика, то тогда что это? — Я и не говорил,— немного успокоившись от серьёзного тона Мидории, Катсуки нервно впился руками в свои волосы. — Каччан, я люблю тебя и...,— начал было успокаивать своего вспыльчивого любимого, как его снова перебили, более пылкой речью: — Я тоже люблю тебя, чёрт тебя подери, но так какого чёрта тебе захотелось уйти? — снова заведясь с пол оборота, крикнул Бакуго, повернув голову и, наконец, встретился взглядом с Изуку. — Я же объяснил,— гнул свою линию Мидория. Было невыносимо больно смотреть в блестящие злобой глаза Бакуго. — Ты ни хера не объяснил! — снова закричал парень, от обиды стукнув рукой по, ни в чём неповинному, матрасу. — Да послушай же ты меня! — не сдержался Мидория и тоже закричал, потому что понимал, что в данный момент придётся криком пробиваться в разум надумавшего непонятно чего Каччана, — Ты думаешь я так хочу оставлять тебя? — отреагировавший на неожиданный возглас Мидории, Бакуго, наконец, начал вслушиваться в то, что ему говорят,— Да я бы всё оставшееся моё существование пробыл бы с тобой, до... — До моей смерти,— безэмоционально продолжил Катсуки, не на секунду не отведя глаз от Изуку. — Но как видишь, мне не позволяют этого сделать, ведь моё... — Твоё желание исполнилось,— и снова он продолжил за любимого, потому что видел, насколько тяжело даётся говорить всё это веснушчатому, — Лучше бы оно никогда не исполнялось,— зло добавил он, только потом осознавая, что именно он сказал. Взгляд изменился со злого на испуганный. Он сам от себя не ожидал подобного. — Ну что ты такое говоришь? — опечалено спросил Мидория, неверяще глядя на, в миг изменившийся, взгляд напротив, — Зато, я познал, что такое настоящая любовь. И всё это только благодаря тебе,— ни в коем разе не обижаясь на недавние неаккуратно сказанные слова, Изуку, словно котёнок, прильнул к спине Каччана, вцепляясь в него так, словно исчезает не он, а сам Бакуго. — И вот как я теперь без тебя? — полу боком развернувшись к Мидории, спросил успокоившийся Катсуки. — Не переживай, я буду приглядывать за тобой, чтобы бы ты никаких глупостей не совершил,— пытался подбодрить и в тоже время успокоить самого себя, потому что сам уже был на гране разрыдаться прямо Каччану в спину. Но ему нельзя, он должен держаться, ибо Катсуки сейчас, должно быть, в два раза хуже. — Учти, будешь сам виноват, если я через неделю другую, сброшусь или ещё чего,— сразу же предупредил Бакуго, при этом поднимая голову чуть выше, для того, чтобы выступившие на глазах такие сейчас не нужные слёзы не скатились в низ. — Я слышал, что бывает такое, что душа может переродиться в другое тело. Не знаю, правда, сколько времени это займёт, но я, почему-то верю в это,— вдруг молвил Изуку, еле справляясь со своими чувствами. — Хочешь предложить мне непонятно сколько времени ждать твоего перерождения? Да я, наверное, скопычусь к тому времени,— они продолжали вести непринуждённый разговор, при этом каждый сдерживал внутри себя шквал эмоций. Слёзы уже никому не помогут, а только сделают хуже и невыносимей приближающуюся разлуку. — Хватит уже про смерть говорить! — не выдержав, всё-таки зарыдал Мидория, поворачивая к себе лицо Бакуго. — А как мне про неё не говорить, если ты технически оставляешь меня померать в этом мире одному? — меланхолично спросил в ответ Катсуки, подчиняясь просьбе Изуку и поворачиваясь к нему лицом. Он никогда в жизни не хотел бы видеть заплаканное лицо своего любимого. — У тебя есть чёртов Денки,— слёзы продолжали литься,— Ненавижу этого чудика, но по крайней мере он не даст тебе заскучать,— снова пытался поддержать Мидория, но он понимал, что никакой Денки или кто-либо другой, не сможет заменить Каччану его самого. — Если не изнасилует мне мозг окончательно,— попытка улыбнуться была не удачной, так как она получилось больно не похожей на весёлую. Боль и печаль просматривалась сквозь неё. — Зато хоть какое-то движение в жизни будет,— печально подхватил мысль Изуку, утыкаясь носом в тяжело вздымающуюся грудь Каччана. Положив руку в область бешено колотящегося сердца, Мидория услышал первый, такой больной и отчаянный всхлип, доносящийся сверху. Это стало спускным рычагом, от чего Изуку тоже не сдержался и, вцепившись посильней в Бакуго надрывно зарыдал. Было невыносимо больно, отвратительно, паскудно, душераздирающе, список наречий можно продолжать хоть до бесконечности, но это ведь не поможет избавиться от этих неприятных чувств. Самое время было для того, чтобы вспомнить все самые приятные моменты их недолгой встречи. Те ночи и вечера, проведённые друг с другом. Незабываемые разговоры ночи на пролёт. И те ласки, которые они дарили друг другу последнее время. Не всё успев вспомнить, Изуку почувствовал, как его будто позвали. Но зовущий был не в зеркале, а как будто бы откуда-то сверху. Оторвав голову от намокшей от слёз груди, Мидория невидящим взглядом неуверенно посмотрел наверх. Но кроме потолка он там ничего больше не увидел, хотя, в принципе, сам не знал, что там ожидал увидеть ещё, кроме как потолка. — Что уже пора? — охрипшим голосом, спросил Бакуго, наконец привлекая к себе внимание Изуку. — Похоже...,— печально ответил Мидория, никак не решаясь посмотреть на возлюбленного. Он чувствовал, что если это сделает, то снова разрыдается. — Моё веснушчатое чудо,— нежно проведя рукой по мокрой руке, Бакуго, приблизившись, легко чмокнул покрасневший нос. — Серьёзно? Ты только сейчас придумал мне милое прозвище? — не веряще спросил Изуку, почувствовав, как все внутренности сжались. А слёзы снова собрались в глазах, грозясь вот-вот скатиться в низ ровной струйкой. — Оно всегда было, просто ты о нём не знал,— наконец признался Каччан, убирая с глаз Мидории маленькие холодные слезинки. — До встречи... Последнее прикосновение губ и в комнате снова стало пусто и одиноко.