Я жду твоих демонов в гости

На следующий день Охра не появился. И через день тоже. И даже спустя неделю всё было так же тихо. Будто и не существовало никакого самостоятельного монстра, а всё происходившее с Рудбоем все эти годы — просто затянувшийся бэд трип. Плод бурной фантазии. Ещё никогда Охра не уходил на столько. День-два — и все, он возвращался. Попытки позвать тоже не увенчивались успехом. Может, раньше Ваня бы обрадовался, но сейчас понимал, что всего-навсего привык. И хотя он всегда думал, что ко всей той хуйне, что с ним творилась, привыкнуть нельзя, остаётся только смириться, возможно, он сильно ошибался. В какой-то момент находиться в одиночестве стало невыносимо. И тогда в голове пронеслась гениальная идея. Так быстро, мимолетно, что её еле удалось словить и осознать. Если Охра съебал и никак теперь не контролирует тело Вани — значит, и выводить алкоголь, всё время оставляя сознание кристально чистым, будет некому. Евстигнеев загорелся этой всколыхнувшей мозг идеей. Это было похоже на зарождение новой звезды: сначала она казалась невероятно незначительной и неосуществимой, а в душе горел слабый огонь надежды. С каждой новой мыслью, доказывающей обратное, огонь внутри разгорался всё сильнее и сильнее. Буквально через пару минут в Ваниных глазах полыхал пожар, а легкая ухмылка не сходила с лица. Пить он решил дома, потому что, во-первых, была середина рабочей недели, а во-вторых, явись он внезапно в бар, заказывая кучу алкоголя и главное, пьянея от него — от вопросов потом не отвертелся бы. Бутылка дорогого коньяка нашлась сразу же, и не одна. С того момента, когда Рудбой осознал, что не пьянеет от алкоголя, у него накопилось много подарочных бутылок, которые просто пылились на полках. Сначала не происходило ничего. Он выпил одну рюмку, за ней сразу же вторую. Алкоголь привычно обжигал горло, и у Вани аж слезинки собрались в уголках глаз, потому что напитки с таким высоким градусом он не пил давно. Да и смысла не было. В самом начале своего соседства с Охрой в одном теле, когда он ещё не терял надежду, пытаясь опьянеть разными способами, пил он много и все. Со временем только понял, что бесполезно это, и перестал пытаться. Раз в год, может, два, проверял, но постепенно начал забывать даже вкус некогда любимых коктейлей. Накрыло его внезапно. Просто в какой-то момент он понял, что сознание затуманивается. Впервые за почти восемь лет он снова смог ощутить опьянение. Радоваться такому для обычного человека — сумасшествие, но для Вани это было наравне с праздником. Сравнимо, например, со вторым Днем рождения. Рождение пьяного Рудбоя. И, как полагается на День рождения, он отмечал. Рюмка за рюмкой, сигарета за сигаретой — и вот он уже был в состоянии, когда ему пиздецки хорошо, а одновременно с этим хочется сделать какую-то ебанину. И он бы не был Ваней Рудбоем, если бы немедленно не сделал что-то ебанутое. И вроде бы, написать Пиро — нормальная идея, никаких противоречивых чувств вызывать не должна. Но она вызвала. Может, из-за тех обниманий в парке, которые, блять, даже вспоминать не хотелось. А что там, собственно, было-то такого страшного? Если судить адекватно — ничего, в пьяном угаре Евстигнеев вытворял и похуже, но изнутри жрало какое-то странное чувство, и был это совсем не Охра. Да, кстати, именно Охра был причиной, которую Ваня приводил в спорах с собой в пользу доёба до Андрея. Мол, хотелось узнать, что же всё-таки произошло в том парке. И отчасти это было правдой. Вторую часть своей мотивации Рудбой усердно отвергал. И все же отправил: "привет" "пригоняй бухнем". Вряд ли, будь он трезвым, вот так написал не очень-то знакомому чуваку, вряд ли он вообще написал бы Андрею. Но алкоголь творит с человеком чудеса и развязывает язык. Ответ пришел сразу же. Будто его ждали. И, сука, такого уж точно Ваня увидеть не надеялся. Думал, что пошлют, напишут, что дел куча, да хоть какую вымышленную хуйню, но там было только одно слово: "адрес" Скидывая адрес, он до последнего пытался убедить себя, что это все наёб. И никто к нему не приедет. Но Пиро явно превзошел все ожидания. Хотя бы потому, что явился трезвым. И в куртке, что уж там. Рудбой даже не знал, рад его видеть или нет. Потому что с одной стороны, хотелось узнать, как у него дела, расспросить его, да и просто не бухать в одиночестве, а с другой — появление Андрея влекло надвигающийся пиздец, это он выяснил из тех двух встреч. Сначала разговор никак не хотел завязываться. Рудбой был слишком пьян, Пиро слишком трезв. Да и как-то начинать с "а помнишь ту ночь в парке? А знаешь, кто такой Охра и куда он пропал?" было не очень. Поэтому они сидели на полу в спальне, под светом неоновой лампы и отстраненно болтали о музыке. Евстигнеев не мелочился и вручил Андрею целую бутылку вискаря, а тот был только за. Даже слишком, потому что в какой-то момент у него в бутылке осталось меньше, чем у Вани, а ведь начинал пить он гораздо позже. И тогда Рудбой, поняв, что если не спросить сейчас — потом будет поздно, начал аккуратно: — Тогда, в парке. Ты же видел что-то? — он сделал акцент на что-то, как бы намекая, что он не о внезапно неработающих фонарях говорит. Хотя и о них тоже. — Охра, — заметно помрачнев, начал Андрей, но его тут же перебили. — Ты его видишь, да? — из уст Евстигнеева это звучало почти как утверждение. — Да. Он появлялся пару раз. Просто смотрел на меня и все. И шептал. Пытался объяснить, кто он. Я сразу нихуя понять не мог. Шум такой, будто я юзанул. Хотя я трезвый даже был. А потом всё будто на свои места встало — тогда, в парке. Я покурить вышел, за мной бомж увязался, ну, я так думал. Старался подальше от него отойти, а он всё шёл за мной, вроде хотел доебаться, но ничё не говорил. Я так в парк и зашел. Оглянулся, а мне в ебало кулак летит. И главное — никаких предъяв, нихуя, просто ёбнул мне, а я, хули, я ему в ответ. Пиздиться начали, Охра в фонаре том дальнем мелькнул, и всё. Дальше я не помню нихуя. Очнулся, когда ты уже меня поднял, и трупак рядом заметил только тогда. И, блять, самое главное, ко мне пришло осознание того, кто такой Охра. Конкретики этот рассказ не добавил. Ещё больше вопросов появилось. Почему Охра не сожрал Андрея, и сколько вообще раз появлялся перед ним? Не делал же такого раньше, а, может, Ваня просто не знал об этом. Вся уверенность, или, скорее, былая иллюзия уверенности, куда-то пропала. Бесследно исчезла, как Охра. Теперь поговорить с самостоятельным монстром хотелось еще больше, но куда тот пропал, теперь уж точно никто объяснить не мог. Не видел Пиро — значит, никто. В безуспешных попытках осмыслить и переварить услышанное, зацепиться за ниточку, распутывающую клубок непонятных событий, Ваня не сразу понял, что Андрей сел уж как-то совсем близко. В другом состоянии он бы напрягся такому наглому вторжению в личное пространство, отодвинулся, свалил, но он был в хламину, впервые за несколько лет, так что чужое лицо буквально в паре сантиметров от собственного нисколько не смущало. Пиро сидел перед ним, смотрел в упор и улыбался. А Рудбой, сам того не осознавая, нагло пялился и тоже улыбался в ответ. И, кажется, обоих всё устраивало. Сейчас он даже думать не хотел, что за хуйня происходит, почему он смотрит на парня, и ему это нравится. Почему он не хочет уйти, хотя у него, вообще то, есть девушка. Сделав последний вдох, будто перед падением в пропасть, Ваня накрыл губы Андрея своими. И тут же захлебнулся в океане эмоций. Это нихуя не было похоже на весь его предыдущий опыт с девочками. Потому что было лучше. Он надеялся, что когда протрезвеет, если не забудет, то будет считать это худшим экспериментом в своей жизни. Потому что пока что всё было наоборот, и это пугало до чёртиков. В голову совсем некстати пришла ассоциация, будто его, как ебаную втулку, кинули в унитаз и смыли. И он тонул, без надежды выбраться снова. Картина настолько ярко предстала перед глазами, что он глупо заржал в поцелуй, а Пиро, будто прочитав его мысли, подхватил Ванин истерический смех. Разорвав поцелуй, они еще пару минут просто смеялись, и уже непонятно было, что их так развеселило. То ли действие алкоголя, то ли действительно что-то смешное, сейчас уже было похуй. Им было хорошо вдвоем. Так, как обычно бывает с человеком, которого знаешь всю жизнь. Осознание этого пришло в Ванину голову внезапно. А лучше, наверное, не приходило бы. Потому что вот так сидеть, на полу, пить, угорать и целоваться с человеком, которого видел до этого два раза, было реально охуенно. И это пугало даже больше, чем отсутствие Охры. Андрей внезапно замолчал, посмотрел на Рудбоя, и в его взгляде можно было увидеть искорку азарта, и сказал: — Помнишь, я обещал тебе отсосать. Ваня, конечно же, подумал, что это шутка, очевидно, что ничем другим эта фраза быть не могла. Поэтому он продолжал смеяться. А Андрей лишь загадочно улыбался. Вот только когда пальцы Пиро коснулись его ширинки, стало совсем не смешно. Шутка заходила уже слишком далеко, слишком за рамки дозволенности. И вообще, вся беседа утекала в совсем неправильное русло. И всё бы ничего, но у Вани стояло. От одного, блять, поцелуя, подумать смешно. У него на девочек так сильно не стояло, хотя они целоваться могли часами. Андрею, видимо, нравилось паническое состояние Вани, которое легко можно было увидеть на его лице. Такое состояние, когда вроде бы знаешь, что надо делать, тысячу раз повторял про себя, но внезапно оказавшись в такой ситуации, забываешь всё, мозг будто отключается, а ты безуспешно пытаешься вспомнить план действий, но по итогу просто попадаешь в западню. Вот и Рудбой сейчас, намертво прилипнув к полу, не в силах даже пошевелиться, пытался успокоиться, предпринять что-то, а по итогу просто ждал. Ждал, с желанием и ужасом, когда тонкие пальцы Андрея пройдутся по выпирающему бугорку, надавят сильнее, заставляя сжимать зубы и судорожно вдыхать носом воздух. Андрей делал всё нарочно медленно. Медленно стягивал с Вани джинсы с трусами, медленно опускался вниз. Специально, сука, играя в свою игру, раззадоривая все сильнее. Когда он так же медленно прошелся языком по всей длине члена, Рудбоя выгнуло дугой. Тут же он почувствовал, как чужие руки обхватили за бедра, опуская обратно, фиксируя, чтобы не дёргался. А хотелось пиздец, контролировал он себя с трудом. Даже глаза закрыл, потому что от одного вида белобрысой макушки бросало в жар. Он пару раз про себя выматерился, потому что на полу руки было деть некуда, и он так крепко сжимал руки в кулаки, что был слышен хруст. Пиро, конечно же, видел эту реакцию. Её нельзя было не заметить. Особенно, когда стоны сдерживать стало невозможно. Потом Ваня ещё долго будет жрать себя за то, что стонал от того, что ему сосёт пацан, от того, что его хочется просто до звездочек в глазах, он знал это. Но прекратить уже не мог. Это даже отсосом нормальным нельзя было назвать. Андрей в основном вылизывал его, сначала поджимающиеся яйца, плавно переходя к основанию члена, поднимался выше, игрался с уздечкой, а потом заглатывал одну головку, и зубы свои не убирал. В любом другом случае Ваня бы дал пизды за такое, но тогда он лишь глухо стонал, осознавая, что это ощущение мнимой опасности — именно то, что нужно. И всё-таки, в какой-то момент он не выдержал, ладонь машинально легла на голову Пиро, зарылась в волосы, которые мягкими было назвать сложно. Да, не как у сладенькой девочки, но он бы послал этих сладеньких девочек нахуй, лишь бы вот так зарыться в жёсткие перепаленные волосы. Он старался не сжимать их сильно, но не мог. Было слишком много ощущений, слишком хотелось разрядки, да и Андрей, вроде, был не против, даже постанывал слегка, разгоняя вибрацию по члену. Кажется, даже говорил что-то, но кровь в ушах шумела так, что Ваня ничего разобрать не мог. Кончить ему не дали. За пару секунд до долгожданной разрядки Пиро с невозмутимым лицом отстранился, слушая недовольный стон в свой адрес. Конечно, это была часть их игры. Ваня начинал понимать её правила. Поэтому, не давая себе отдышаться, притянул Андрея, садя к себе на колени, затыкая уже совсем не нежным поцелуем. Он хотел выместить в нём всю ярость и неудовлетворение, а еще разгоревшееся еще сильнее желание, но его буквально притиснули к стене, не позволяя вести. Тогда-то он и почувствовал стояк, едва ли не больший, чем собственный, упирающийся в бедро. Крышу сорвало полностью. Сдуло ураганом, и вместе со стыдом и стеснением унесло за несколько километров. Действовал он, в противовес Андрею, быстро. Даже не снимал тому штаны, посчитав, что еще несколько минут — и он не выдержит, взорвётся нахуй. На сухую хаотичными рывками надрачивал Пиро, пока его губы ебали Ванин рот. Не стонать уже было просто нельзя — они даже не пытались. Это было похоже на соревнование, кто громче, в котором не было победителя. Член дёргался, требовал уже внимания, естественная смазка прозрачной ниточкой стекала вниз, пачкая футболку. На секунду промелькнула мысль, что дрочить друг другу, набухавшись и сидя на полу — нихуя не норма, но она тут же испарилась, когда Андрей сжал член Рудбоя. А потом всё взорвалось. Перед глазами стало светло, будто тысячи салютов взрывались перед ним, разрезая кромешную тьму. Пиро, до этого бешено толкающийся в Ванину ладонь, издав какой-то совсем дикий вопль, утих. Все чувства будто выключили. По телу разлилась приятная истома, полностью обездвиживая. И Рудбой поклясться был готов, что это лучшее чувство на земле. Весь мир перестал существовать, остались только эта комната, Андрей тяжело дышащий, опускающийся Ване на грудь, и рука в его сперме. И невесёлые хаотичные мысли, грузом опускающиеся на плечи, вытесняющие былое спокойствие и безмятежность.