Одиннадцать хвостов

Солнечные лучи мягко скользили по зелёным просторам леса. Ветер шутливо играл листьями, гнал по небу рваные клочья облаков. Лишь в одном месте разрывалось дивное одеяло зелени тёмными пятнами теней. Здесь высилась скала с высеченными ликами великих шиноби. Под её сенью раскинулся большой город, который, несмотря на свои внушительные размеры, именовался Деревней или Селением. На первый взгляд, спокойный город, на самом деле же это могучая военная машина страны Огня, сосредоточение силы и власти. Конохагакуре но Сато является сильнейшей деревней Пяти Стран. Прямо в тени горы, на самом верхнем этаже ярко-красного здания нетрадиционной формы с символом Хокаге, происходил непростой разговор. За столом правителя деревни сидел человек с каштановыми, уже седеющими, волосами. Видно, что один из Каге находится на границе преклонного возраста. Сейчас он недовольно морщился, слушая увещевания своих собеседников. — Послушай, Хирузен, — продолжил свой монолог одноглазый мужчина чуть старше Хокаге. — Если мы засекретим данные о новом джинчурики, то вражеским шиноби будет сложнее его вычислить. — Данзо прав, Сарутоби, — поддержала одноглазого старуха. — Это для безопасности деревни. К тому же, ему будет проще найти друзей среди сверстников. — Ещё лучше будет, если мы скроем имена его родителей. Дадим ему фамилию матери, и всё. Деревне не нужно неуправляемое оружие, а тем более самодовольный выскочка, — сказал глава Корня и добавил уже тише злобным шепотом: — Их и так много развелось. Сарутоби усмехнулся. Большинство кланов Конохи на дух не переносило активного старикана Шимуру. Выжить его из Деревни не представлялось возможным, так как за спиной Данзо стояла такая боевая махина, как АНБУ, а вот устроить Шимуре мелкую пакость – это святое. Когда он попытался сунуть нос в дела Учих, военная полиция дала ему от ворот поворот. От этого Данзо был явно не в духе, поэтому доводил Хокаге своими постоянными визитами. Вот и теперь глава Корня явился в сопровождении старейшин и сидел в кабинете Хокаге, буравя взглядом Третьего. Тот страдальчески скривился: — Не рассказывай мне сказки, Данзо. Я знаю, что на чувства мальчика тебе глубоко плевать, ты спишь и видишь, как прибрать к рукам джинчурики. Я вижу, что старейшины за твою точку зрения, но пока вы меня не убедили. Прошу вас покинуть мой кабинет. Старейшины с каменными лицами вышли за дверь. На физиономии Данзо не отразилось ни одной эмоции, лишь в глазах промелькнуло презрение, сменившееся лютой ненавистью. На пороге он обернулся и бросил: — Сейчас я уйду, но обязательно вернусь. Я не успокоюсь, Хирузен, никогда. Когда дверь закрылась, Третий вздохнул: — Я знаю. Слишком хорошо знаю. Прошло только полгода с роковой ночи десятого октября, но в Деревне развернулась буйная политическая схватка. Вот уже почти две недели эта неугомонная троица капала Сарутоби на мозги, требуя «засекретить всё и вся о Наруто, иначе…». А дальше следовала уйма аргументов. Увещевания продолжались уже около трех часов, но сворачивать деятельность оппозиция явно не собиралась. К сожалению, вскоре альянс противников добился своего – Хокаге дал добро на полное засекречивание. Победители с достоинством удалились, оставив Третьего наедине со своими мыслями. Хирузен ломал голову над одним-единственным вопросом, но ответ упорно не находился. «Куда же делась Ниби? Неужели её убил Кьюби? Нет, это исключено. Она должна тогда уже возродиться. Может ли быть, что её под шумок украли вражеские шиноби? Но кто это мог быть?» Такие вопросы вертелись в голове у Третьего. В дверь постучали. Пора перестать отвлекаться, выкинуть лишнее из головы и заняться своими прямыми обязанностями.

*** Пять с половиной лет спустя.

Сегодня десятое октября, в Конохе большой праздник. Шесть лет со дня победы над Девятихвостым. Но это торжество не для всех. Маленький мальчик забился под кровать в своей малюсенькой захламленной квартирке, слушая тяжёлые удары в дверь. Хиленькая деревянная перегородка - единственная защита мальчугана от пьяной разъяренной толпы - содрогалась и жалобно стонала под натиском кулаков. Ребёнок не отваживался зажигать свет в комнате, опасаясь ещё больше раздразнить толпу, показав своё присутствие. Жилось пареньку нелегко. Вся Деревня люто ненавидела его непонятно за что. Каждый божий день он ловил на себе негодующие презрительные взгляды соседей и прохожих. Мальчишку отовсюду гнали, периодически били и оскорбляли. Постоянно он слышал в свой адрес одно слово: "Демон". Парень никак не мог понять, за что его так старательно сживают со свету. А неприязнь всё росла. Следуя примеру взрослых, благодаря их науськиваниям, дети стали презирать мальчика. Даже выдумали ему противную кличку - дьяволёнок. Так он и жил, гонимый всеми. Но в один день, ежегодно, каждое десятое октября, толпа пьянела и с удвоенным остервенением накидывалась на несчастного. Это был самый жуткий день в году. Особенно сильные нападения происходили вечером. Удары в дверь затихли. Видимо, народное ополчение против шестилетнего «демона», который слабее любого в толпе, решило, что врага нет дома, и отправилось искать его по всей Деревне. Мальчишка выбрался из убежища и подошёл к зеркалу. В полумраке отражение было разглядеть с большим трудом. Шестилетний мальчуган с копной нечёсаных светлых волос и с пронзительно-голубыми глазами. На каждой щеке по три полоски, похожих на усы. Довольно милый и симпатичный ребёнок. Ничего демонического и дьявольского не наблюдалось. Паренёк лучезарно улыбнулся своему отражению и уверенно, хотя и шёпотом, произнёс: — Я вовсе не демон. Я — Удзумаки Наруто! – и добавил, погрустнев: — С днем рождения тебя, Наруто. Мальчик был круглым сиротой. Ему говорили, что родители погибли во время нападения Кьюби, ничего больше он не знал. Но Наруто не отчаивался. Это было не в его правилах. К тому же, у него было напоминание о родителях. Алый шёлковый шарфик, легкий и полупрозрачный, ещё хранил запах цветущей сакуры. За окном совсем стемнело. Один за другим гасли огни в Деревне, постепенно затихала музыка. Удзумаки сидел в своей комнате, забившись в угол. Один в стылой темноте. Горько и больно. Впрочем, как и всегда. Наруто не плакал, хотя очень хотелось. Не плакал, потому что пролил столько слёз, что уже просто не было на это сил. Одиночество – самое страшное наказание, особенно для ребёнка. Это одна из наиужаснейших пыток ада, которые пробрались в наш мир. Пустота в груди, то место в душе, где должны быть близкие и друзья, пульсировало болью. Он один. Один навеки. Он демон. Наруто обмотался алым шарфом и уткнулся в него лицом. Губы прошептали такое родное и в то же время абсолютно чужое слово. Мама. Эти звуки отдались в душе удвоенной болью, словно кто-то прошёлся ножом по открытой незаживающей ране. Неправдоподобно громко тикали в темноте часы. Стрелки показывали три часа ночи. На улицах Листа всё стихло. Наруто ужасно хотелось пить. Едой он запасся, а вот воды в доме не было. Её, словно нарочно, отключили ещё вчера. Из-за этого не получилось и поесть. Без жидкости быстрозавариваемый рамен несъедобен. Наконец Удзумаки решил, что можно выйти на улицу и поискать воды. Тихо, совсем тихо, на цыпочках вышел из квартиры Наруто. Ключ неслышно повернулся в замке. Блондин отправился в отчаянное путешествие. Наруто осторожно брёл по улицам Конохи, ища воду. Но с каждой секундой он понимал, насколько безнадежно это предприятие. Все магазины закрылись, а фонтанами Лист не был богат. Оставалась только небольшая речка недалеко от госпиталя. Туда вели две дороги. Одна - совсем короткая, но опасная, так как пролегала мимо квартала кафе и кабаков. Вторая - относительно безопасная, но делавшая большой крюк. Удзумаки мялся на перекрестке. Наконец, после пяти минут колебания, Наруто принял решение в пользу первой дороги, рассудив, что уже поздно и все пьяницы разошлись по домам. Если бы он знал, в какую даль его заведёт эта короткая вроде бы дорожка… Наруто крался в тени домов. Если весь год он был безбашенным хулиганом, то в день рождения становился законченным параноиком. Удзумаки надеялся, что из всех глаз в мире за ним наблюдает лишь серебристый глаз полной луны, плывшей в необозримой выси тёмного ночного неба. Наруто повернул за угол и замер, как застигнутый на кухне таракан. От этой мысли он даже про себя хихикнул, но вся весёлость мгновенно испарилась. Прямо перед ним ярко сверкали огни ночного бара, откуда доносился оглушительный смех, который, впрочем, тут же смолк. Пьяные посетители с удивлением воззрились на вновь прибывшего. И в ту же секунду ночную тьму расколол многоголосый вопль: — Демон! Наруто вздрогнул и сделал шаг назад. Для разгорячённой спиртным толпы охотников на «демона» это послужило сигналом. Однако сдвинуться с места смогли всего двое. Остальных вставших свалил добрый дядечка запой. Мальчик бросился было бежать, но его горло сдавило что-то со страшной силой. Удзумаки сдавленно захрипел и отчаянно рванулся. Непонятная удавка крепко удерживала свою жертву. У парня стремительно темнело в глазах. Как раненный зверь, Наруто нечеловеческим усилием воли сделал последний рывок. Смертельная тяжесть исчезла. Старуха с косой неохотно отпустила сопротивляющуюся добычу. Удзумаки отскочил в сторону и мучительно закашлялся. Когда он поднял глаза, то увидел шатающегося мужчину, который сжимал в руке алый шёлковый шарф. Наруто вздрогнул и крикнул: — Отдай, прошу! — Ну уж нет, демон. Не дождешься, — пьяно оскалился верзила. — Тебе это дорого? Ну так смотри! С этими словами он разорвал шарф и, бросив его на землю, стал с ожесточением топтать. Из глаз мальчика хлынули непрошеные слёзы. Его самая большая драгоценность, единственная ниточка, связывающая с родителями, последнее утешение растоптано, уничтожено. Наруто почувствовал, как пустота в сердце - самое большое проклятие - разрослась, превратившись в бездонную чёрную пропасть, из которой нет возврата. В вечно открытую, кровоточащую и ноющую рану. Потом в душе поднялась волна боли и отчаяния, безвыходности, задушенная накатившим валом неконтролируемой ярости и бешенства. Всё поглотила огромная алая вспышка…

***

Огромный лабиринт пустых коридоров. Слабые проблески тусклого желтоватого освещения, голые стены, трубы и бесконечно капающая вода — всё, что есть здесь. Лишь в одном из бесконечного множества залов теплится жизнь. Высокие потолки теряются где-то в вышине. Внимание привлекает решётка, делящая зал на две половины. Она необычайно большая и разделена ещё на две половины чёрным столбом. Каждая половина представляет собой ворота. Левая решётка сделана из голубого серебра, протравленного воронёной сталью, правая – из золота, протравленного красным металлом.* За серебристыми прутьями потянулась и зевнула огромная Кошка. Ниби очень скучала в подсознании. Достучаться до Наруто ей не удавалось, лишь изредка долетали обрывки особенно сильных эмоций мальчика. Мататаби проснулась три года назад и померла бы уже со скуки, если бы не огромный рыжий сосед. Кьюби с его ехидными комментариями и шуточками доводил Кошку до белого каления, однако общение с Лисом было довольно интересным. Периодически на него накатывал образ наставника, и тогда Некомата, развесив уши, внимала рассказам Девятихвостого о боевых приёмах и техниках биджу. Каким бы противоречивым ни был Курама, Ниби точно поняла его жизненную установку по одной фразе: — Люди – низкие и отвратительные существа, лишенные чести и верности! Спорить Кошка не стала, ибо это было бесполезно. Упорство Лиса походило на толстенную железобетонную стену, обитую толстыми листами титана. Хоть головой об неё бейся, хоть из гранатомета стреляй – всё равно не пробьешь. Клетки биджу были разделены только чёрной решёткой, поэтому хвостатые прекрасно друг друга видели. Ниби заглянула к Кьюби и громко язвительно умилилась: — Какой ты спокойный, миленько так свернулся, прям любо-дорого смотреть! — Если дорого – не смотри, — парировал Курама. — Ути-пути, какие мы сегодня раздражённые, — хихикнула Мататаби. Кошка прижалась мордой к прутьям, весело сверкая глазами. Это не укрылось от внимательного Лиса. — Ишь ты, как у тебя глаза красиво светятся, — сладко протянул рыжий. Некомата уронила челюсть. Он сделал ей комплимент?! Правда, Курама тут же её обломал, продолжив: — Видать, тараканы в голове праздник устроили. — У меня самые крупные тараканы на свете! И я очень-очень горжусь этим! — нараспев протянула Ниби. Кьюби расхохотался. Такие ежедневные препирательства очень нравились обоим. Эти «тренировки красноречия», как называл их Лис, здорово поднимали настроение. Тут Курама хищно ухмыльнулся и произнёс: — Какой способный у нас джинчурики! Уже тянет у меня чакру. Похоже, решил выпустить кому-то кишки… На обоих биджу навалилась волна эмоций. Лис оскалился и тихо застонал, Кошка уткнулась носом в мокрый пол и жалобно не то взвыла, не то замяукала. Потом подняла полные слёз глаза и тихо спросила: — Что происходит, Курама? Это… Договорить ей не дал новый импульс боли. Ниби взвыла: — Наруто, остановись! Прошу, прекрати!