the haunting in seoul

      Чимин остается на все больше и больше времени, даже если Чонгук занят учебой. Немного трудно организовывать их совместное времяпровождение, так как они не могут просто смотреть телевизор или играть в видеоигры и много всего другого, но, в конце концов, они справляются. С Чимином интересно само по себе. Однажды Пак задерживается до позднего вечера. Свет в комнате выключен, горит лишь настольная лампа, отбрасывая мерцающие тени на пол. Родители Чона думают, что он спит, поэтому они садятся ближе друг к другу, чем обычно, и полушепотом разговаривают, хотя голос призрака все равно слышен только Чонгуку. — Так что с твоим диалектом? И Чонгук не знает, что это — рука Чимина рядом с его так, что их пальцы почти соприкасаются, спокойствие и понимание на его лице, что, кажется, расскажи ему все, и это будет нормально, или, наоборот, нет, и он тоже поймет; или дело в вечерней атмосфере, обнимающей их тишиной, — но Чон делает глубокий вдох, давая воздуху заполнить легкие. И рассказывает. Он рассказывает Чимину, как в шесть лет его семье пришлось переехать из-за новой работы отца. И к тому времени, как все устаканилось и они обустроились в Сеуле, Чонгук растерял навыки знакомства с людьми и поддержания с ними дружественных отношений. Он перешел в новую школу в середине учебного года, говоря на диалекте и нося странную одежду. К нему начали присматриваться только в старших классах, когда он, наконец, привык к новому городу. — Ну, я еще постригся. До этого у меня прическа была похожа на огромный дурацкий шар. И брекеты, — хмурится Чонгук. — Хотя зубы у меня все еще как бы… — неопределенно жестикулирует он рукой у своего рта. — Мне нравятся твои зубы, — вставляет Чимин, глядя прямо в глаза. — Я имею в виду твою улыбку. Она действительно красивая. Чонгук смущается из-за неожиданного комплимента, но продолжает рассказывать, доходя до того, как его беззаботные подростковые дни закончились с появлением призраков. Говорить становится трудно — это не то, чем можно так легко, равнодушно поделиться, словно ты рассказываешь не про свою жизнь. — Ты упоминал что-то про лекарства? — пытается помочь Чимин. Чонгук в нерешительности молчит. Он смотрит на Чимина и находит в его взгляде столько нежности и тепла, что у него начинают дрожать руки и сильнее биться сердце. — Когда это впервые случилось, очевидно, я рассказал маме, что видел непонятное дерьмо и не мог спать из-за этого. Но так как это происходило, в основном, ночью, все подумали, что это сонный паралич, что-то в этом роде. Так что… я ходил к психотерапевту. Он выписал несколько таблеток, из-за которых я постоянно был сонным и нервным. Примерно тогда я перестал ходить в школу. В том смысле, что я не мог встать с кровати, — Чонгук через силу улыбается. — Хуже всего было то, что в какой-то момент я думал, что тоже умер… Я имею в виду, что даже сейчас я думаю, что я… Нет способа узнать. Таблетки не помогли, но, может быть, я просто тоже- Чон чувствует прикосновение холода к руке. Он наклоняет голову и видит, как сверху на его ладонь Чимин кладет свою, призрачную. Он отворачивается. — И… не только это, но и… моя мама… — Чонгук сжимает зубы, пытаясь унять дрожь в теле. Его зубы стучат слишком сильно, чтобы он мог произнести хоть что-то, даже если бы очень хотел. — Гукки. Я прекращу это. Обещаю. Чонгук смеется. Выходит крайне разбито. Чимин больше ничего не говорит, и Чон не может понять, как сказать ему, что он чувствует после его слов. Он трет влажные глаза и делает глубокий вдох. — Прости за это… угу. — Что? Ты такой милашка, Чонгукки. Чонгук тихо хихикает. — Нет, правда. Если бы я только мог… — Чимин замирает, в его голосе слышится твердость, что-то почти болезненное. Чонгук ловит его пристальный, серьезный взгляд, и тепло медленно растекается где-то внутри, около сердца, не упуская и шанса спуститься вниз по трахее; хотя, может, оно всегда там было. Тепло обжигает, когда Чимин тяжело вздыхает и смотрит куда-то в сторону. Чонгук прослеживает его взгляд и понимает, что он смотрит на свои руки. Выглядит трогательно, но не для всех. Пак смотрит на ту руку, на которую из-за него, Чонгука, попала соль. — Тебе все… тебе все еще больно? — Что? — поднимает глаза Чимин. Чонгук указывает пальцем на линию, тянущуюся между средним и безымянным пальцами. — Нет, — смеется Чимин. — Ты все еще зациклен на этом? — Нет, — отвечает Чонгук, а затем добавляет. — Мне очень жаль. — Все хорошо, — на выдохе смеется Чимин. — Спасибо, — через несколько секунд добавляет он. — Ты все время это говоришь. — Это потому, что я хочу, чтобы ты знал, как много ты для меня сделал, — парирует Чимин, не прерывая зрительного контакта. Чонгук никогда не сможет понять, как он может так легко говорить подобное. — Но я ничего не сделал. — Видишь? Вот поэтому, — цокает языком призрак. Чонгук смеется, и Чимин смотрит на него так, как всегда это делает. Чонгук наконец понимает, в чем дело — твоя улыбка удивительна. Он чуть наклоняет голову, не обращая внимания на горящие щеки. Они ничего не говорят после этого. Нет необходимости. Они сидят так, пока Чонгук не засыпает. Во сне к нему приходят воспоминания о Пусане, ускользающие утром с первыми лучами солнца, как обычно случается со всем хорошим. Утром он просыпается уже один, с затекшей шеей и ломящей спиной.

***

      Когда Чимин приходит в следующий раз, Чонгук занят делами. Чон почти рад этому, потому что слова, которые он хочет сказать, душат его. И если бы Чимин снова посмотрел на него так, серьезным взглядом и с легкой улыбкой на губах, он бы точно все рассказал. И что бы они тогда делали? Чимин ходит по комнате, разглядывая вещи, книги и прочее содержимое полок. Иногда он спрашивает Чонгука, где тот взял ту или иную вещь, а затем задумчиво кивает, но, в итоге, кажется, не находит ничего существенного. Чонгуку немного неуютно из-за перемен. С самого начала это была просто деловая сделка. — Можешь открыть свой шкаф? — спрашивает Чимин, видимо, устав хищной птицей кружить по комнате. — Мне интересно взглянуть на твои вещи. — Это… немного странно. — Правда? — улыбается Чимин. — Ты там прячешь нижнее белье с сердечками или что? — Замолкни, Чимин, — огрызается Чонгук, но, встав из-за стола, шкаф открывает. — У тебя много белых футболок. — Ну, да. — Ты хорошо в них выглядишь, — Чимин украдкой смотрит на парня, продолжая улыбаться. — О, вижу, у тебя тут плюшевый мишка, — продолжает он, указывая рукой на верхнюю полку, прежде чем Чонгук успевает что-либо сказать. Чонгук прослеживает направление руки и натыкается взглядом на старого, плюшевого медведя. Он тянется вперед и хватает его, желая спрятать его от призрака, хотя уже слишком поздно предпринимать что-либо. — Это… из Пусана. — Как мило, — широко улыбается Чимин. — У тебя есть для него имя? «Капитан Обнимашка» там или «Ириска»? — Нет. Но даже если бы было, я этого не помню. — Ох, забыть имя своей детской игрушки. Это так грустно. — Это всего лишь игрушка. — Что, разве ты не смотрел «Историю игрушек»? У игрушек тоже есть чувства. — Прекрати, — ворчит Чонгук, чувствуя себя донельзя неловко. — Эй, Гукки. Могу я рассмотреть его поближе? — Зачем? — спрашивает Чонгук, крепче обнимая медведя. — Я не съем его. Мне просто кое-что интересно. Чонгук хмурится и протягивает мишку вперед, так, чтобы Чимин мог его рассмотреть. Он надеется, что Чимин не помешает его желанию сохранить игрушку. Это единственное, что у него осталось от воспоминаний о Пусане. Он смутно, но помнит, что чувствовал себя тогда счастливым. Но вместо того, чтобы дразнить его, Чимин выглядит необычайно серьезно. Он внимательно рассматривает плюшевого медведя, склонив голову и плотно сжав губы. Чонгук чуть поддается вперед и тоже смотрит. Обычная простая игрушка. Из особенностей только отсутствующий один глаз, потерявшийся еще много лет назад. Чонгук удивится, если Чимин на самом деле вдруг окажется сумасшедшим, что любит «Историю игрушек» и, вероятно, теперь будет думать, что в детстве он издевался над игрушками. — Ээ, Чимин? Призрак переводит взгляд на него и пристально смотрит в ответ, а когда после смотрит в сторону, Чон вдруг чувствует себя довольно нервно. — Ты… посмотрел? Чимин кивает. — Ну, ладно, — Чонгук возвращает плюшевого медведя на верхнюю полку и закрывает дверку. — Ты же закончил со шкафом, да? Чимин не отвечает. Нахмурившись, он смотрит на раскрытую перед собой пустую ладонь. — Эй, Чимин? Тот выходит из состояния ступора и прячет руку за спину. — Ты в порядке? — спрашивает Чон, пытаясь пересилить любопытство. Он все еще чувствует вину за свою настойчивость в прошлый раз, когда просил показать пораненную руку. — Да, — слабо улыбается Чимин. — Просто что-то голова заболела. Думаю, я пойду. — Уже? — Чонгук пытается звучать не разочарованно, но выходит не очень. — Мне… мне правда жаль, — переминается на ногах Чимин. — Я скоро вернусь. — Ладно? Чимин впервые не машет рукой на прощание перед тем, как исчезнуть.