elements of love

Ужели все свершится именно сегодня? В тридцати двух шагах друг от друга под хмурым осенним небом? Ужели занимающийся рассвет будет последним, а сердце гулким одиночным набатом ударит о грудную клеть, скорбя по безвременно ушедшей жизни, прежде чем навсегда остановиться? Сейчас оно ретиво, словно птица, бьет по ребрам, отдавая шумом в ушах. В голове Вильгельма сумбур, а душа – в смятении. Только бы продержаться еще чуть-чуть, плотно сжав губы, а глаза опустив долу, не позволяя словам и эмоциям вырваться наружу. В них страх, досада, скорая молитва, а также гнев и сожаленье. Эх, Кюхля, Кюхля, пошел на поводу у чувств, горячности и собственной гордыни. Размахивал честью, как саблей направо и налево, ни разу не оказавшись в пылу сражений, когда на кону ни слава, ни победа, а собственная жизнь, как в этот миг. Чего греха таить, что, будучи другом, немного завидовал Пушкину: его неоспоримому таланту, непозволительной дерзости, богатому воображению и стремительному успеху в амурных делах. Только у Саши не может быть все тихо да мирно, у него – чтобы во всеуслышание, при всем честном народе, подкрепляя собственное превосходство и правоту едким словом, крепким вином и алой кровью. Да только тут не в одной зависти дело. Как реагировать на друга, которым тайно восхищаешься и пытаешься уберечь от излишней несдержанности, когда он все время тебя словесно задевает, делая мишенью для своих насмешек? Как не вспылить, когда чаша терпения вот-вот и перельется через край? Пушкин дразнит и мастерски язвит, чтобы потешить персональное самолюбие и развеселить их компанию, абсолютно не догадываясь об истинных чувствах, клокочущих в груди Кюхельбекера. Так не поступают с теми, кто в большей степени любит, нежели ненавидит. С теми кто, обиженно негодуя, все же сладко засыпает под вкрадчивый голос, читающий свои новые стихи, словно сказку рассказывает. С друзьями так не поступают. Не окажись так скоро Пушкин рядом в небольшой заводи пруда, не подай руку в знак примирения, может, все и обошлось. Кюхля бы снова на мелкое дно ушел, поостыл слегка, знал ведь его бедовый обезьяний норов. Уж лучше бы илом напополам с водой рот был занят, Вильгельм с радостью вкусил бы это месиво, чем ощутить, как нанесенное оскорбление встало поперек горла, требуя сатисфакции. Юноша не видит, как Пушкин нарочито далеко отводит в сторону руку, но отчетливо слышит выстрел, заставляющий сердце повиснуть на клапанах. Что ж Саша кто угодно, но он бы не пал так низко чтобы... А вот поруганная честь Кюхельбекера, поправ все чувства и затуманив разум, заставляет того взвести курок и направить дуло пистолета прямо на обидчика. Похоже, Пушкин несказанно удивлен, в глазах секундный страх, с дрожащих уст срывается бравада. Слова обращены к барону Дельвигу, а лихорадочный безмолвный взгляд – к Вильгельму. «Стреляй скорее, Кюхля, не томи!» Еще и харахорится, безумец чертов. А собственная честь внутри вопит, желая кровью насладиться. И Кюхельбекер производит выстрел, мимо. Шагает к Пушкину, не ощущая почвы под ногами. В глазах он видит те же слезы облегченья, и трепет нервный чувствует, соприкоснувшись телом. Сегодня для обоих все незримо изменилось. Дуэль сплотила их еще теснее, дав понять – с друзьями так не поступают. Что в жизни человека счастье так же важно, как честь, что должно смолоду беречь.