elements of love

Будучи выходцем из семьи отдававшей почти все свои (и чужие) сбережения, душу, нервы, лучшие годы жизни ресторанному бизнесу, Когсворт, по настоятельному требованию родственников, поступил в JWU на специальность – метрдотель. Так же он взял на себя обязанность старосты группы, да только хер там кто его сильно слушал. Нет, раньше он так не выражался, не носил майки с цветным принтом, и не пах чем-то паленым и дымным, не сказать, чтобы отталкивающе, но все же. Хошь не хошь, а жизнь студенческая многих меняет, особенно когда твой сосед – «якобы учащийся на бармена» – красавец, жуир, прожигающий жизнь как бенгальский огонь. К слову Люмьер просто обожал устраивать фаер-шоу, благо на задворках общаги. А еще – отливать свечи на заказ прямо в их комнате, поскольку материал для изделий легкоплавкий и не требует особой техники и запредельных температур. Вот и пахло в их совместном жилище всяким разным – если просто пчелиным воском так это в лучшем случае. А так – то серой, то различными эссенциями, аромамаслами и травами. Первый ингредиент он тайно добавлял в свечи, продаваемые сатанистам. Те клялись и божились, что эффект – просто бомба. Правда, сам Люцифер так на зов и не явился, но Адом смердело конкретно. Все остальное Люмьер сбывал любителям эзотерики, романтики и острых ощущений. Так что от Когсворта прежнего осталась лишь пунктуальность, ответственность и привычка возмущенно пыхтеть и поглядывать на часы. Где его носило? Чем он сейчас занимается? Эти вопросы все чаще всплывают в голове Когсворта, когда Люмьер возвращается поздно ночью или пропускает лекции. Будущий метрдотель подозрительно косится на многочисленных студенток университета, которые сухарем по Люмьеру сохнуть и текут свечой. Что этот блондин себе позволяет, когда просит прикрыть его на перекличке, или в полном смысле слова прячась за тучное тело Когсворта от очередной ревнивой девчонки? Ну правильно, мутит видать сразу с двумя-тремя, а потом от мести женской прячется. – Слышь, соседушка, а ты кем хотел быть на самом деле? – интересуется Люмьер, отливая свечу в форме сердечка. – Понимаю, тебя сюда предки определили, потомственный бизнес и все такое… Если честно – Когсворт мечтал выступать на Бродвее. Возможно, это покажется смешным и несбыточным, с его-то комплекцией. Так что ему видимо на роду написано носить маску респектабельного сноба и, вздернув нос, строить своих подчиненных. Но даже его командирские замашки в отношении студентов звучат как-то сипло, и вызывают в большей степени снисходительную ухмылку, намекая на слабохарактерность старосты. – Ну, чего молчишь, пухлик? – вскидывает брови свечных дел мастер, поджигая свое творение, затем умиротворенно втягивая носом идущий от него аромат ванили. – Однажды ты нас к чертям спалишь со своими свечками, – вместо ответа недовольно цедит Когсворт. – Ну, значит, приехавшие на вызов пожарные будут тушить огонь в непринужденной романтической обстановке, – скалится Люмьер. – И вообще, пончик, ты чего такой смурной в последнее время? У тебя со стулом все нормально, сидеть не дискомфортно? Я слышал, у большинства пузатиков из-за этого настроение падает. Так если что – я и в этом подсобить могу, – подмигивает сосед. – Что, прости? – не совсем понимает Когсворт. – Ну знаешь, как в песне поется, – скромно отводит глаза Люмьер, затронув столь щекотливую тему, – «…и верю я, не все еще пропало, пока не меркнет свет, пока торчит свеча», – специально коверкая предпоследнее слово. – Нет, спасибо, – хмуро молвит Когсворт, наконец-то догнав о каком человеческом недуге намекает его сосед. – С моим подсвечником все нормально, – отвечая Люмьеру с тем же сарказмом. К ним в комнату как к себе домой вплывает их сокурсник Лефу, будущий портье в какой-нибудь из гостиниц, направляясь прямо к Люмьеру. Он хочет что-то ему сказать, но замечает угрюмого старосту сидящего напротив и подпирающего голову рукой. – Все нормально, чувак, колобочек в теме, – кивая на Когсворта, – но Лефу все равно привстает на цыпочки, что-то шепча блондину на ухо. – Ах вы, шалунишки! – улыбаясь, бросает Люмьер. – Решили с Гастоном перейти от укусов, к чему-то более бодрящему! Скажу сразу, просто лить расплавленный воск на кожу уже не гламурно. Как и густая растительность на теле. Предлагаю горячую депиляцию. Избавишь себя или своего бойфренда от Булонского леса на груди. Какой воск тебе предложить? Маисовый, бразильский, шоколадный? – Давай шоколадный, – молвит Лефу, протягивая Люмьеру деньги и получая из его рук все, что нужно для предстоящей процедуры. Через какой-то час, ругаясь, как портовый грузчик, к ним в комнату врывается разъяренный Гастон, резко распахивает халат, словно тот же грузчик тельняшку на себе рвет. А за мощной фигурой капитана команды по регби семенит бледный и испуганный Лефу. – Это ты?! Ты его надоумил?! – рычит Гастон, показывая на внушительную коричневую кляксу у себя на груди. – Ты глянь, застыло уже, – прыскает Люмьер, подходя ближе. – Зачем так густо было наносить? – спрашивает он у Лефу. – Такое впечатление, что кого-то основательно пронесло. Ну все, Гас, теперь прощай пляж. А я все голову ломал, кто же у вас «нижний»? Могу помочь, но будет больно. Но все ведь к этому и шло, – продолжает стебаться блондин, весело подмигивая. «Матерь божья! – мысленно вздыхает Когсворт, вскакивая с кресла и оказываясь рядом. – Не язык, а – помело! Нарвется ведь!» – Так что, Гас, мужик ты или как? – эта фраза является последней каплей терпения форварда и его верного спутника Лефу, бросающихся на Люмьера с кулаками. – На помощь, пупсик! Наших бьют! – издает боевой клич сосед пытаясь в одиночку оказать сопротивление, а потом вдруг оказываясь у него за спиной. – Ну вот что, парни! – рявкает Когсворт, упирая руки в бока и начиная выпихивать обоих своим миловидным брюшком из комнаты. – Валите к себе и сдирайте это дерьмо сами, пока я на вас телегу в деканат не настрочил! Потом будете петь: «Прощай, стипендия!!!» – громко захлопывая за любителями садомазо дверь. – Коги, поверить не могу что ты меня спас! – радостно восклицает Люмьер, звонко чмокая того в раскрасневшиеся щечки-булочки. Секундная дезориентация, а потом глухой рык, и вот уже свечных дел мастер давится вздохом и улыбкой, припечатанный к стене. – Я – Когсворт, дьявол тебя подери! Не пухлик, не пончик, не пузатик, не колобочек, не пупсик, не Коги, а – Когсворт! – прожигая соседа негодующим взором. Не потому что тот его поцеловал, а оттого что никогда не обращался к нему по имени. – Ну ты чего, приятель? – удивленно тянет Люмьер, слегка сбитый такой реакцией старосты. – Я к тебе с нежными чувствами, а ты меня за грудки и вмуровывать. В Когсворте нет ничего умилительного и теплого. То ли дело – Коги. – С нежными чувствами? – не менее пораженно хрипит Когсворт, опуская соседа на пол. – Это правда, Лю? – Oui chérie, – привычно улыбается Люмьер, пытаясь поймать его взгляд, – сам не знаю, почему так. Посмотрю на тебя, скажу что-нибудь уменьшительно-ласкательное, а у самого в груди так и шкварчит, словно кто свечку о сердце затушил.