elements of love

Ну, и каков же твой дальнейший план, «Палермо»? Уйти из жизни так же красиво, как «Берлин» громко хлопнув дверью? Неужели ты в самом деле веришь в загробную жизнь и рассчитываешь на то, что твой кумир, твой идол, смысл твоего существования ждет тебя там с распростертыми руками? Да этот стопроцентный натуральный нарцисс давно уже культурно на всё положил и зажигает с парой-тройкой сексапильных дьяволиц в своей персональной серной ванне. И даже составив ему там «компанию» ты, как и прежде, будешь походить на преданного пса, с молчаливой тоской сглатывающего свою продолжительную платоническую любовь, давясь каждым куском. «Берлина» нет уже больше двух лет, зато есть – «Хельсинки». Ты заметил этого здоровяка еще на уроках «Профессора» и начал невольно сравнивать. Смысл? Никакой утонченности и изысканных манер, подтянутой фигуры и девственно чистой кожи вместо колоритной нательной росписи в большом количестве. Но признайся, Мартин, когда этот серб оказался в твоей постели, ты на мгновение вспомнил свое безоблачное детство, плюшевого медвежонка, в которого можно было уткнуться и рассказать ему все свои секреты, разделить свои страхи и одиночество. С тобой рядом оказался живой и теплый человек-медведь, искренне раскрывший всего себя и готовый зайти гораздо дальше твоего идиотского «бум-бум – чао». Его мозолистые ладони ласкали так нежно, а слегка обветренные губы пахли ягодными леденцами и были сладкими, как мёд. Его скупые слова, звучавшие на сербском, были полны любви (так, по крайней мере, тебе казалось), ибо «Хельсинки» прошел через самую настоящую войну, а там каждый день, час, минута жизни, что на вес золота могут быть последними. Там нет места притворству и лжи. И это ли не отличный случай, чтобы вместе со скопившимся «ядом» выплеснуть потом всю горечь и боль, что терзали душу все эти двенадцать лет. Затеряться в широких медвежьих объятиях и доверчиво выплакать, выстрадать, гортанно выхрипеть свою неразделенную любовь к «Берлину», а потом попытаться отпустить воспоминания о нем. Дать собственной жизни другой смысл. «Хельсинки» бы все стерпел и принял. Он бы тактично молчал, невесомо касался вздрагивающих плеч и местами прижимал к себе чуть крепче, давая выговориться. Но нет, «Палермо», твой член думал о своем, продолжая идти намеченным курсом. Сердце, как и душа почти иссохло, превратившись в безжизненную пустыню. А мозг, вместо того чтобы отключиться вовсе – вел лихорадочный сравнительный анализ. Не те руки. Не те губы. Не тот голос. Все – не то. А в конце – это вежливо-подчеркнуто-«берлиновское» «спокойной ночи, «Хельсинки»», что в переводе с «палермского» означает – спасибо, свободен. «Хельсинки» ненавязчивый, а уж тем более не тупой – намек понял. Факт «ненужности» оседает вязкой оскоминой на корне языка, и здоровяк вынужден периодически сосать леденцы на палочке, чтобы хоть как-то избавиться от этой горечи. А как ему избавиться от любви к «Палермо», которая пронзила сердце так несвоевременно, так безответно, смиренно? А нужно ли? Серб уже привык влюбляться в тех мужчин, о ком хочется заботиться. Пусть и без взаимности. Даже будучи почти незрячим, Мартин, ты это видишь и чувствуешь. Как «Хельсинки» кропотливо и хирургически точно вынимает осколок за осколком из твоего лица и глаз. Как бережно отбрасывает мокрую челку со лба, слегка зарываясь пальцами в поседевшие вихры. Как его хриплый голос, будто шепот самого Господа, мягко убеждает тебя в том, что все будет хорошо. И кому ты теперь нужен, «Палермо», такой покоцанный, полуслепой и опустошенный? Такой слегка поехавший крышей циник с замашками диктатора, после того, что кинул «Хельсинки» не прямо в лицо, но где-то очень близко: – Я знаю, что ты меня любишь. Но видишь ли, мне проще позволять себя любить и иметь отношения в стиле «бум-бум – чао»… … А заодно поставить на собственной жизни такой же жирный крест, что и на повязке прикрывающей твой глаз. Потому что иссохшаяся, почти безжизненная пустыня, именуемая сердцем готова дать трещину и позволить маленькому ростку новой любви пробиться наружу. Ты боишься этого. Кажется, что не заслужил. Ты в упор не понимаешь, что со всем этим делать.