elements of love

Эрик почти перестал вести счет дням, проведенным в его персональной пластиковой клетке. О том, что завтра Рождество он узнаёт от вечно ухмыляющегося, похожего на борова охранника, принесшего ему ужин. Естественно, ни на нем, ни вокруг – ничего металлического. – По случаю Сочельника тюремный повар расщедрился, – с издевкой кидает тот, ставя на стол Эрика поднос с едой. – Добавил в твое меню гусиную ножку и кусок праздничного кекса. – Я не ем мяса, – цедит Леншерр, пытаясь своим холодным взглядом просверлить во лбу охранника большую дыру. – Я знаю, – щерится тот, хватая с тарелки запеченную конечность домашней птицы и начиная рвать ее зубами. – Счастливого Рождества, нелюдь, или что там у вас, – кидает на прощанье, направляясь к выходу. Что ж это утро для Эрика ничем не будет отличаться от самого обычного: тупой охранник, приносящий скудный завтрак, полупрозрачные пластиковые стены, за которыми непроглядная темнота, лишь подсвечиваемый светом гофрированный коридор. Ну еще любимые книги и музыка. Вряд ли в этот день его посетит Ксавьер, чтобы поболтать или сыграть пару партий в шахматы. Сколько раз Леншерру хотелось не просто отмалчиваться во время игры, или спорить о политике – значимости мутантов и ничтожности людей – а смести с доски все фигуры, притянуть Чарльза к себе и страстно впиться в губы. Целовать их жадно, голодно, забирая последний кислород из легких. Забыв, как дышать самому. Вряд ли обдумывая очередной ход или ведя жесткую полемику, от Ксавьера можно скрыть свои истинные мысли и желания. Это все равно, что высказать их вслух. Но Чарльз, между тем, продолжает тактично молчать. Даже вида не подает. Извне, словно это взлетно-посадочная полоса, зажигается свет. Трап, что соединяет его камеру с цивилизацией, привычно приходит в движение. И что же Леншерр видит? Вместо ненавистного надзирателя к нему чинно шагает Санта-Клаус, неся в руках большую корзину с красным бантом. Камера вмиг наполняется ароматом ели, праздничной выпечки и нотками цитрусовых. До слуха долетает привычный по такому случаю голос Фрэнка Синатры, а блеклые стены, будто кто-то прошелся по ним магической кистью, приобретают цвет Рождества. – Поставь это на стол и проваливай, – раздается знакомый голос, и из-за спины охранника, который выглядит в глазах Леншерра самым настоящим Сантой, появляется улыбающийся Чарльз с неизменными пальцами у виска. Так все это иллюзия?! Обман?! – Черт возьми, Ксавьер, считаешь это уместным? Здесь? – хмыкает Эрик, не в силах сдержать ироничной улыбки, наблюдая как тюремный Санта, напевая «Let it Snow», топает прочь. – Твое заточение – временное неудобство, принцесса. И потом, лучше здесь, чем вообще нигде, – молвит тот, кидая в затылок охранника последнее внушение, затем вновь глядя на Леншерра. – И чтобы ты знал, друг мой, не всё здесь фальшивка, – доставая из корзины бутылку шампанского и два бокала. – Вот, попробуй. – Чарльз, ты действительно волшебник! – восторженно выдыхает Эрик, наслаждаясь спиртным. – Наколдуй чего-нибудь еще! – Здесь немного рыбы, овощей и фруктов, – суетится Ксавьер, начиная выкладывать пакеты на стол. – А еще пончики и штрудель. Надеюсь, он почти такой же вкусный, как у твоей ма… – спешно кладя растопыренные пальцы поверх всего. Остаток фразы захлебывается в том самом страстно-голодном поцелуе, забирающем у обоих последний кислород из легких. – Решился-таки, – лихорадочно бросает Чарльз, делая жадный вдох. – Я уж думал сперва все на пол сметешь, как в шахматах, а только потом поцелуешь. – А если бы все еще колебался? – интересуется Леншерр, вновь наполняя бокалы. – На этот случай, скромняга, я кое-что с собой принес, – доставая со дна корзины самую настоящую веточку омелы и поднимая ее над их головами. – Счастливого Рождества, Эрик, – даря тому ответный поцелуй, и уже через несколько секунд забывая как дышать.