Дом с привидениями

За двадцать шесть лет до этих событий…

      Вырубка в ложе будущего водохранилища шла полным ходом. По широким просекам двигались вразвалку мощные ЗИЛы-лесовозы, везшие в просторных кузовах пихты черневой тайги. Треск падавших деревьев и визг пил разносились во все стороны по темноводной реке, в воздухе стоял густой запах спиленной древесины, солярки и пота. Рабочие и лесорубы ― разношёрстная компания, приехавшая на заработки и совершенно не озабоченная предстоящим затоплением, ― работали не покладая рук и пьянствовали с не меньшим усердием.       Альфред стоял на крыльце бревенчатого преподавательского домика научно-исследовательского стационара «Тайга» и, глубоко вдыхая свежий таёжный воздух, смотрел на раскинувшийся вдалеке на сопках тёмный лес. В крови неспешно текла магия, а голова после ночных посиделок с Рыжим и его коллегой-тёзкой Ильинским почти не болела.       В последнее время он редко виделся с другом. Рыжий укатил на всё лето на выездную практику со своими студентами-биологами, а Альфред не вылезал из дома, разбираясь с про́клятыми насекомыми из лабиринтов под Большим Сфинксом Гизы. Ему уже осточертели тысячелетние царские голиафы, бабочки-урании и скарабеи. Насекомые хранили на ярких хитиновых тельцах не только жреческие заклинания, но и зловредный грибок, вызывавший конъюнктивит. Альфред потёр слезившиеся от солнца глаза. Надо было закапать лекарство, но как только он собрался вернуться в комнату за флаконом, из соседнего домика вышли Дороховы.       ― Скоро здесь повсюду будет вода, ― гордо произнёс Константин Львович Дорохов. Он шёл, сильнее, чем обычно, припадая на увечную ногу. На его смуглом лице обильно выступил пот. На почтительном отдалении от него следовал сын Паша. Ирины нигде не было видно.       ― Ирина Илларионовна говорит, что постройка водохранилища нанесёт непоправимый ущерб экосистеме и местным жителям, ― заметил Альфред.        ― Чепуха! ― раздражённо отмахнулся Константин Львович. Он всегда ярился, когда кто-то ставил мнение его жены Ирины выше его собственного. ― Охранять зверей? Их же много! А местные деревенщины должны радоваться, что их переселяют в комфортабельные коттеджи.       ― Я говорю не о живых, ― почтительно возразил Альфред, ― а о мёртвых.       ― Кладбище, дорогой мой Альфред, мы перевезём, ― уверенно произнёс Константин Львович. ― Не беспокойся. Я вообще в толк взять не могу, чего это ты сорвался и приехал сюда. Захотелось таёжной романтики и молодых студенточек? ― Дорохов сально подмигнул. ― Не попал на шабаш, так хочешь устроить оргию здесь? ― Константин Львович усмехнулся, но его тёмные глаза не улыбались. Подошедший к отцу Паша смерил Альфреда оценивающим взглядом.       ― Мне тоже не хватает шабашей, брат, ― произнёс Паша. Вытянуть из него несколько слов часто бывало равносильно чуду. А уж братом он называл Альфреда и того реже. ― Но ты знаешь правила: после двадцати шести вход на шабаши заказан. Непонятно только, почему.       ― Потому что после двадцати шести заканчивается рост всего организма, а значит, и магическая сила уже полностью сформирована. А через тактильные контакты мы подзаряжались друг от друга энергией. Тогда от этого была польза, а теперь ― просто оргия. ― Альфред вспомнил один из уроков Ирины. ― Ирина Илларионовна нам обоим об этом рассказывала, брат.       ― Вечно твоя дорогая матушка, Паша, забивает молодым колдунам голову теориями, ― усмехнулся Константин Львович. ― А ты, Альфред, зачем-то это запомнил. Сила и власть практики ― вот, что важно. Ты всё ещё упражняешься в снятии проклятий с костей?       ― Да, ― кивнул Альфред. ― Но люди очень редко приходят с подобным.       ― Тебе тоже мало мелких заговоров да амулетов, ― утвердительно произнёс Дорохов. ― В тебе много силы, Альфред. После того, как мы закончим с водохранилищем, для тебя тоже найдётся работа. Ты получишь то Дело, о котором мечтаешь. Не отрицай, я знаю, что ты хочешь быть Великим и Ужасным Дрелихом. Что ж, это похвально. ― Дорохов хлопнул Альфреда по плечу. ― Приходи к нам с Пашей вечером: выпьем и поговорим.       ― Папа, не кричи так громко, ― произнёс Паша, глядя за спину отца. ― Мама идёт.       ― Снова со своим мальчиком для битья на обход по паутинкам ходила? ― В глазах Константина Львовича промелькнуло презрение. ― Что она вообще находит в певчих птицах? Это же жалкие комки перьев, не то что хищники! Или ты думаешь, Паша, что твоя мать ходит с этим заикой ради кое-чего другого? Ха-х! ― Дорохов сплюнул себе под ноги, и Альфред понял, что тот уже успел выпить.       ― Я думаю, что Ирина Илларионовна вам верна. ― Альфред поморщился. Он уважал Ирину, Паша стал ему почти братом, а Константин Львович научил многому, но ладить между собой Дороховы не могли. ― Они с Ильинским просто коллеги.       ― Само собой, ― отмахнулся Дорохов. ― Дорогая Ирина слишком верна себе. Другая бы бросила старого пьяницу. Как это сделал Старый Леший. А всё почему? Потому что я ― калека! Ха-х.       Альфред вздохнул и на секунду зажмурился. Константин Львович оседлал своего любимого конька: обиду на Лешего дядю Ваню за то, что тот давным-давно не взял его в ученики. Хотя правила на этот счёт были непреложны: мёртвое живому не подмога. Сильный некромант Дорохов не мог стать лешим. Альфред открыл глаза и, не слушая больше Дорохова, посмотрел на приближавшихся к лаборатории орнитологии Ирину Дорохову и Вадима Ильинского.       Невысокая Ирина шагала, быстро перебирая ногами, рядом с Ильинским, которому приходилось наклоняться, чтобы что-то ей сказать. Ирина в длинной алой рубашке и песочного цвета штанах выглядела, как всегда, ярко и собранно, а звон её браслетов слышался издали. Чёрные густые волосы с осветлёнными прядями она заколола наверх. Сейчас её широкое смуглое лицо выражало крайнюю степень заинтересованности и одухотворённости.       ― …всегда смотри в глаза той, которую любишь, ― долетело до Альфреда окончание фразы Ирины. ― И помни: камни в холодной воде ― цвет глаз у твоей любви.       ― Ирина Илларионовна. ― На загорелом лице Ильинского отразилась невыносимая мука. В светлых глазах плескались отчаяние и остатки ночного хмеля. ― Отстаньте. Да, я вчера наговорил лишнего: учил студентов, как надо жить. Как надо любить.       ― И что ты говорил? Я уснул раньше, чем ты, тёзка, набухался. ― Из лаборатории этологии и териологии показался Рыжий. Он подошёл к навешенному железному рукомойнику и от души плеснул воды. ― Лесные мышовки прошли тест-лабиринт на отлично!       ― Неважно, ― буркнул Ильинский, исподлобья глядя на беззаботно насвистывавшего Рыжего. ― Мне ещё птиц мерить. Запишете в журнал учёта? ― спросил он у Ирины, не глядя на неё.       ― Конечно, ― кивнула, улыбнувшись, Ирина. ― Пойдем, Вадим Борисыч. ― Она легко коснулась спины Ильинского. Альфред заметил, как он напрягся. Но неприятно ему явно не было.       ― Придёшь к нам сегодня вечером? ― Рыжий проводил взглядом коллег. ― Студенты обливаться целый день будут и через костёр вечером прыгать. А мы выпьем по-соседски.       ― Господин Ильинский меня не любит, ― пожал плечами Альфред. ― Но я приду.       ― Он никого особо не любит. ― Рыжий вытер мокрые руки о камуфляжные штаны. ― Кроме «Тайги» и Ирины Илларионовны.       ― Тебе он, во всяком случае, завидует, ― поддел друга Альфред.       ― Почему? Разве только, что я защитил кандидатскую раньше, хоть и поступил позже ― после армейки.       ― Ты общительный, и люди к тебе тянутся.       ― А ему кто не даёт? Сидит как сыч в своей комнате и читает книги при свечах. Ну да чёрт с ним, ― махнул рукой Рыжий. ― Ты почему так поздно вчера приехал? ― Взгляд его серых с золотыми и зелёными искрами глаз вдруг стал цепким и внимательным.       ― Ваш водитель-пасечник заехал ко всем родственникам в округе. ― Альфреда удивила перемена в друге. ― Ты чего это, Рыжий? Вызвонил меня по спутниковому, упросил приехать. Что-то случилось?       ― Да ерунда, ― скривился Рыжий. ― Волнуюсь из-за предстоящей ночи Ивана Купалы. Студентам всё веселье: и прыжки через костёр, и гадание на венках. Особо рьяные могут и за цветком папоротника отправиться. Вот только в тёплую июльскую ночь на охоту выходят и другие создания. Вроде нас с тобой и этих, ― он кивнул на удалявшихся Дороховых, ― некромантов. И надо сказать работягам, чтобы коняг своих заперли. А то Матушка-Тайга может за всеми не уследить. Ах ты ж чёрт! ― Рыжий резко наклонился и вырвал с корнем небольшой росток какого-то странного вьюнка с острыми треугольными листьями и тёмно-зелёным стеблем. ― Проклятый эхиноцистис! Как только сюда понаехали лесорубы, эта скверна начала заполонять всё кругом.       ― Я могу попросить Дорохова посыпать твой эхиноцистис костяной крошкой, ― заметил Альфред. ― Эта смерть-трава по их части.       ― Как бы не они её сюда занесли, ― нахмурился Рыжий. ― Некроманты же.       Альфред кисло усмехнулся в ответ. Рыжий и Дороховы не особо любили друг друга после того, как очередным учеником Старого Лешего стал друг, а не Константин Львович. Для Альфреда же эта семья значила очень многое. Вернувшись из армии, Альфред с Рыжим пошли вразнос. Альфред почти не мог спать по ночам, раздираемый кипевшей в крови необузданной магией. Его бросало то в жар, то в холод, перед глазами мелькали смутные обрывки воспоминаний, а стоило зажмуриться, как он вновь оказывался в пещере Гасящего. Или умирал на тёмной земле пыльного Востока. Даже алкоголь не помогал, а обучение на заочном отделении юридического факультета грозило полететь к чертям. Не во власти Рыжего было помочь ему, и Альфред часто видел, как горестно вздыхает его друг. Чувствовал, видимо, вину за то, что вернул Альфреда назад с этим даром-проклятием. Рыжий мог предложить только одно: шабаши.       В повседневной жизни колдуны и ведьмы старались не пересекаться, но вот на шабаши собирались огромные толпы. Хэллоуин, Йоль, Вальпургиева ночь, ночь Ивана-Купалы. На праздники стекались со всех концов света маги. Хмель и волшебные грибы, болотная вода и травы ― всё мешалось и пилось, курилось и жевалось. А затем размытые тени плясали у костров. Особенно хороши были эвенские шаманки с их птичьими песнями и коллективными танцами.       Поэтому друзья дожидались шабашей, где пили горный, луговой или таёжный хмель ― в зависимости от праздника. На одном таком шабаше они и познакомились с Павлом Дороховым, которому тогда было шестнадцать, а Альфреду и Рыжему ― двадцать один. Юные маги обкурились трав и под огненные вихри и одобрительные крики толпы приманили из ближайшего леса грифона. Существо вставало на дыбы и хлопало крыльями, кричало и внезапно сбросило охранные заклинания. Улыбки исчезли с протрезвевших лиц, и колдуны с ведьмами бросились в стороны. И тут против разъярившегося грифона вышел Паша. Альфред тогда поразился сочетанию физической и магической силы, а того и другого Паше было не занимать. Дорохов повалил грифона, а Альфред, сбросив оковы хмеля, обездвижил существо знаками, прочертив золой от костра линии на химерном теле. Он сам поразился, откуда к нему пришло знание, что именно надо делать. Паша, смерив растрёпанного, измазанного в золе Альфреда долгим взглядом, молча кивнул и позвал выпить степного хмеля.       Уже на рассвете Альфред понял, что накурен до предела. Сидевший рядом Леший, который непонятно как здесь оказался, завалился набок: его окончательно накрыло. Паша же сидел напротив и выглядел совершенно трезвым. В его чёрных глазах не было ни капли дурмана. А когда утром началось похмелье, Паша молча протянул Альфреду и Рыжему настойку своего отца и пригласил в гости. Альфреду импонировал сильный и молчаливый, в отличие от Рыжего, Паша, который больше слушал, нежели говорил. А старая восточная магия Дороховых стала клином, который вышиб из него грызущий кости холодный страх.       ― Не думаю, что Дороховы намеренно заразили твой стационар скверной, ― Альфред тряхнул головой, отбрасывая с лица густые светлые волосы. ― Ирина им бы не позволила.       ― Но водохранилище они строят, ― заметил Рыжий. ― И между «Тайгой» и ними сейчас стоит только Ирина. Ладно, чего уж там, ― он хлопнул Альфреда по плечу, ― мне надо обработать землероек: студенты принесли с ловчих канавок, а я тут стою и болтаю!       Альфред смотрел вслед Рыжему. Нехорошее предчувствие, не имевшее ничего общего с даром ясновидения, пощёлкивало в позвоночнике. Миролюбивый и жизнерадостный Рыжий относился к Дороховым равнодушно, но его сегодняшние слова об эхиноцистисе заставили Альфреда задуматься. Он давно заметил, почти с самого знакомства, странный, не поддающийся описанию налёт искусственности и какой-то жутковатой не-жизни, окружавший мужскую часть семьи Дороховых. С содроганием Альфред подумал, как же Ирина уживается с этой непонятной и необъяснимой отстранённостью?       «А никак, ― Альфред раздражённо залил в глаза горькие обжигающие капли. ― Как будто сам не видишь!»       В июльских сумерках пели соловьи и кричали, будто карандаши точили, на заливных лугах коростели. Длинные тени протянулись через стационар, а небо окрасилось в красно-синие оттенки. Жара спала, и оживлённые студенты готовились к ночному празднованию. Рыжий помогал парням рубить дрова для костра и показал, где лучше всего взять коры и сушняка на растопку. Смеясь и подбадривая, он объяснял девушкам, как лучше плести гадальные венки, чтобы не остаться без суженных-ряженных.       Альфред не присоединился к общему веселью. Тянущее беспокойство не отпускало, а когда тени заката упали на стационар, вгрызлось в душу с новой силой. Что-то определённо было не так, и Альфред силился понять, что именно.       Он неспешно бродил по зарослям бузины и черёмухи за стационаром и не заметил, как оказался позади домика Дороховых. Они как будто специально поселились в самом дальнем и старом доме, который остался ещё от деревни. Потемневшие от времени брёвна потрескались, а нижние ярусы так и вовсе подгнили, отчего дом заметно заваливался на сторону. Входить внутрь Альфред никогда не любил. Низкие потолки давили, а искривлённые покосившиеся стены создавали впечатление изломанности пространства. Иногда даже казалось, что Дороховы, находясь в этом доме долго, сами как будто преломляются и искажаются.       Несмотря на то, что было ещё светло, в доме горели свечи. Альфред раздумывал, стоит ли зайти поздороваться или лучше уйти, как вдруг стены домика содрогнулись. Дверь с размаху отворилась, и кто-то выскочил из дома наружу. Протяжно скрипнуло крыльцо. Щёлкнула, надломившись, доска.       Альфред замер, прислушиваясь. Сердце часто колотилось, а тело, помнившее войну и Восток, напряглось. Рука метнулась к поясу, нашаривая нож, которого там не было. Альфред стоял и прислушивался. Он ожидал, что услышит дробный звук удаляющихся шагов, но было тихо. Слишком тихо. Альфред прокрался вдоль стены и, спустившись в лог, пересёк по мостику речушку.       На влажной земле отчётливо виднелась цепочка человеческих следов. Ведомый тянущим кости чувством, Альфред последовал за неизвестным. Он петлял среди бурелома, а когда наконец вышел из леса к берегу реки, солнце уже клонилось к закату. Низкая июльская вода едва слышно шумела, а мутные волны накатывали на серую гальку. На выброшенной рекой на берег коряге спиной к Альфреду сидела молодая женщина, опустив голые ступни в воду.       Он замер в зарослях молодых ив, глядя на незнакомку. У неё были длинные, спускавшиеся ниже талии волосы цвета гречишного мёда, в которых виднелись пёстрые совиные и ястребиные перья. Ладную стройную фигуру скрывало льняное светлое платье.       Альфред уже хотел подойти к ней и представиться, но незнакомка заговорила первая:       ― Я знаю, что ты там, колдун. ― У неё был хрипловатый, как будто простуженный, голос. ― Подходи, садись. ― Она похлопала по коряге рядом с собой.       Альфред молча спустился на берег и направился к ней. Галька хрустела под ногами. Он опустился рядом с незнакомкой, продолжавшей смотреть на реку. У неё было красивое загорелое лицо и зелёные глаза, в которых то и дело вспыхивали золотистые искры. И отражением солнца они точно не были. Альфред вздрогнул, когда осознал, что такие же точно огоньки он видел в глазах у Лешего, когда тот находился в лесу или «Тайге». Лицо незнакомки ото лба до подбородка пересекали тёмные, нарисованные золой линии, проходившие по глазам.       От неё веяло особой магией, той самой, по следу которой он шёл. Альфред ощущал всей кожей запах листвы, земли и звериного меха. Кровь несла это знание по артериям и венам, рождая в голове образы огоньков далёких домов деревни, пашен и засеянных полей. Он почти перестал дышать, когда понял, кто перед ним.       ― Ты — Тайга, ― скорее утверждая, чем спрашивая, произнёс он. ― Матушка.       ― Стараниями твоих друзей-некромантов я скоро стану матушкой ничего. ― В голосе Тайги не было тепла, одна предзакатная стужа. ― Стационар со студентами стал мне таким же родным, как деревня. ― По её губам скользнула улыбка. ― Тёзка Лешего ― Вадим Ильинский ― отдаёт себя почти всего без остатка. Так может давать только человек, у которого ничего нет. Он приезжает каждый май и остаётся до октября. Он сильный, но одинокий. И глупый: считает себя богом «Тайги», ― она усмехнулась. ― Земля хранит кости старой деревни, но я потеряю всё.       ― Рыжий… то есть Леший, ― поправил себя Альфред, ― знает о тебе?       ― А ты думаешь, почему он так ярится на любые попытки некромантов-Дороховых начать затопление вот прямо сейчас? Жаль только, что про меня знает не только Леший. ― В зелёно-золотых глазах Тайги промелькнула затаённая боль.       ― А кто ещё знает? ― По позвонкам пролилось холодком нехорошее предчувствие.       ― Павел Дорохов, ― Тайга говорила без ненависти, но печаль рвалась из слов.       ― Что он сделал? ― Альфред почувствовал, как у него пересохло горло.       ― Вот что. ― Тайги проворно вскочила, поморщившись, как от боли, и задрала полы своего платья. Её ноги покрывали свежие синяки и кровоподтёки, в форме которых Альфред узнал следы пальцев сильных рук. ― Вот. ― Тайга закатала рукава и расшнуровала ворот: запястья и шею покрывали точно такие же следы. ― На спине и груди ещё много. Показать? ― она хохотнула, а Альфреду показалось, что где-то вдалеке откликнулся уханьем филин.       ― Не надо. ― Он переваривал услышанное. Мысли в голове били барабанами, а происходящее мало-помалу складывалось в цельную картину. Открывшееся Альфреду было почти так же ужасно, как рисунки Гигера, сделанные с натуры¹.       ― Немец, ну где ты ходишь?! ― Внезапно раздавшийся за спиной голос Рыжего заставил Альфреда вздрогнуть. Друг всегда ходил по лесу бесшумно, вырастая за спиной, словно из-под земли. ― Я с Борисычем уже почти всю водку выпил. Давай к нам, он угощает… ― Рыжий наконец вышел из зарослей ивы. Взгляд его серых с золотыми и зелёными сполохами глаз зацепился сначала за Альфреда, а затем он увидел Тайгу, застывшую на границе воды и берега.       ― Я смотрю, вы уже успели познакомиться, ― произнёс Рыжий. ― Значит, безобразной пьянки сегодня не получится.       ― Почему ты не сказал мне о том, что у деревни есть дух-воплощение? ― Альфред внимательно смотрел на Лешего. Друг никогда ничего от него не скрывал, тем более такое важное, как одухотворённость сносимой деревни и стационара.       ― Не знал, насколько могу тебе доверять. ― В глазах Лешего плясали лучи вечернего солнца. ― Ты в последнее время так сдружился с Пашей Дороховым. Мне показалось, что ты разделяешь их идеи о том, что они хотят тут сделать. Но потом понял, что Константин Львович и Паша не посвятили тебя в свой план. Извини меня, Альфред, что сомневался в тебе. ― Леший сделал шаг вперёд и протянул Альфреду широкую мозолистую ладонь. Альфред моргнул и машинально пожал руку Лешего. В голове у него роились вопросы.       ― Какой план, Рыжий? ― Что бы ни затеяли Дороховы, ему важно было это знать.       ― Водохранилище они хотят строить не просто так. Государственный план они могли бы легко свернуть, но им этого и не надо. Ты же знаешь, что местное кладбище ещё не перевозили?       ― Да, ― кивнул Альфред. В сознании как будто вспыхнул факел. Он понял. ― Его ведь и не собираются перевозить?       ― Так точно, ― по-военному ответил, усмехнувшись, Леший. ― Дорохов не такой дурак, чтобы лишаться столь ценного энергетического ресурса.       ― Ирина знает? ― вырвалось у Альфреда.       ― Знает.       ― Но почему она их не остановит?!       ― Ты правда думаешь, что можно вот так просто остановить двух некромантов без чести и совести? ― Уголки губ Лешего дёрнулись вниз. ― Ирина и так делает всё, что может. Знаешь, сколько краснокнижных видов растений и животных обнаружили биологи и экологи из университета? Так вот: все, заявленные на территории заказника, и ещё больше!       ― Но надо же что-то делать! ― воскликнул Альфред. ― Я поговорю с Пашей…       ― Поздно разговаривать, ― сурово произнёс Леший. ― У Паши замечательная мать, но отец имел на него всегда больше влияния. Мне жаль, Алек, ― он с тоской посмотрел на друга, ― я знаю, что он всегда был тебе, как брат.       ― Ты всегда был лучшим братом, чем кто бы то ни было другой, ― с чувством произнёс Альфред. ― Ты всегда говорил мне правду и не жалел. Помнишь, как тогда, на Востоке?       ― Я решил попытать удачу и попросить Гасящего. ― Щёки Рыжего над густой огненной бородой порозовели. ― Лешие всегда поддерживают жизнь. А ты лежал бездыханный по колено в собственной крови!       ― Да ладно тебе. ― Альфред неловко пихнул Рыжего в плечо. ― Что было, то прошло.       ― Ничто не проходит бесследно, ― заметил Леший. ― Нам пора возвращаться, ― он улыбнулся сидевшей на коряге Тайге.       ― Сегодня ночью расцветёт папоротник. ― В глазах Тайги плескался солнечный огонь. ― Так что мы, надеюсь, ещё увидимся. Вы же напьётесь и потащитесь в лес за жар-цветом.       ― Вообще-то нам надо бы присмотреть за вторым Вадимом, ― заметил Леший. ― Я сказал ему, что сейчас приду, когда отправился искать Немца. А то ведь он у нас пока один такой: упорный мечтатель, у которого нет ничего другого, кроме птиц, леса и Тайги.       ― Стационара «Тайги», дурак, ― усмехнулась Тайга. ― Я ― только твоя, Леший. Что до Вадима Ильинского: не было такого и не будет больше. Что ни говори, а Ильинского надо беречь. Понял, Леший? Береги своего тёзку. И меня заодно. Внушишь ему, что эхиноцистис ― это плохо.       ― А сама ты не можешь? ― улыбнулся Рыжий и нежно коснулся руки Тайги. Тут Альфред понял, что на самом деле связывает его друга и духа леса.       ― Он не верит в меня, ― пожала плечами Тайга. ― Разве только в образе Белой Женщины к нему являться. И то он посмотрит, опустит голову и скажет, что меня нет. А заодно лис и лешего. Только Ильин много говорит и пьёт, ― она передразнила Ильинского. ― Как там Ирина говорила? ― Впервые при упоминании семьи Дороховых Тайга не скривилась. Наоборот, в её голосе проскользнула странная нежность.       ― Почти повенчан с тайгой, но не родилась ещё та, что полюбит второго сына и уведёт его за собой в мир снов наяву, ― процитировал Леший. ― С такой разницей в возрасте у них точно будут проблемы. Борисыч и сейчас компостирует всем мозги своей нервозностью и скрытностью, а на старости лет, поди, станет совсем чудным.       Альфред тотчас вспомнил последнее предсказание Ирины, которое та сделала поздней ночью после того, как пообщалась с молодым преподавателем Вадимом Ильинским. Такие люди, как Ильинский, волновали её, заставляли идти, разжигать травяные сборы и часами, до красноты в глазах и тремора в пальцах, смотреть в зеркала силы. Ему же Ильинский показался обычным человеком, без капли магии в крови. Но Ирина видела глубже и дальше, поэтому Альфред не стал спорить. Они попрощались с Тайгой и двинулись в сторону стационара, светившегося вдалеке тусклыми электрическими огнями. На сердце у Альфреда было тяжело.       ― Раскудрявый клён зелёный, лист резной, я влюблённый и смущённый и пред тобой, ― Рыжий и Ильинский, захмелевшие и довольные, пели а капелла, зажмурившись от удовольствия. Альфред, удобно устроившийся с кружкой горного хмеля в глубоком кресле большого преподавательского домика, смотрел на поющих коллег. Сам он к ним не присоединился. ― Клён зелёный, да клён кудрявый, да раскудярвый, резной! ― эти строчки они орали так громко, что Альфреду показалось, будто треснули оконные стёкла.       Он поднял кружку и отхлебнул пахнувший камнями и травами очитков хмель, и в этот момент в дверь постучали. Спустя секунду в домик вошла Ирина Дорохова. Леший и Ильинский тут же замолчали. Рыжий плавно поднялся, предлагая Ирине свой стул, а Ильинский опустил голову и уставился на полную стопку водки.       ― Добрый вечер, молодые люди. ― В тёмно-ореховых глазах Ирины, густо подведённых чёрным карандашом, несмотря на полевую обстановку, отразился свет лампочки. ― Как можно пьянствовать в чудесную ночь Ивана Купалы? ― Она присела на предложенный Рыжим стул. Изящно и прямо, словно королева на трон. ― Гадание на венках ― это женское дело, обливание водой для малых детей, но сбор трав и прыжки через костёр подходят всем. Или вы пьёте для храбрости, чтобы не испугаться духов леса, когда пойдёте за цветком папоротника? ― Ирина улыбалась, как умела только она: с теплотой в глазах.       Молчавший до этого Ильинский усмехнулся.       ― Что смешного ты нашёл в моих словах, Вадим Борисыч? ― Ирина быстро и плавно повернулась к Ильинскому. Крупные золотые серьги тихо звякнули.       ― Не могу понять, почему вы серьёзно воспринимаете эт-ти с-суеверия, ― тихо произнёс Ильинский. Альфред заметил, что тот начал заикаться. ― Вы же человек науки, Ирина Илларионовна.       ― Высокие технологии неотличимы от магии, ― повела рукой с тяжёлым браслетом Ирина. ― Тысячи лет назад ЗИЛок показался бы первобытному человеку колесницей богов. Хотя мёртвые цивилизации творили и не такое. Вспомни саркофаг Ледниковой Принцессы.       ― Цветок п-папоротника ― это антинаучно, ― упрямо произнёс Ильинский. Он рассеянно провёл пятернёй по отросшей за лето в тайге медного цвета бороде. ― Вы, как эколог, знаете это. Папоротники ― споровые растения.       ― Разве я сказала, что древние подразумевали под папоротником то же, что и учёные? ― Ирина смотрела прямо на Ильинского, отчего тот опускал голову всё ниже. На его загорелых щеках вспыхнул предательский румянец. Альфред понимал, что испытывает Ильинский, поглядывающий украдкой на Ирину. Эти чувства к ней он сам давным-давно перерос.       ― Всё равно это чепуха, ― пробормотал себе под нос Ильинский. ― Где доказательства? Покажите мне цветок папоротника.       ― Не ты ли, Вадим Борисыч, говорил, что если чего-то в «Тайге» нет, значит, плохо искали? ― спросила, продолжая улыбаться, Ирина.       ― Это не одно и то же, ― буркнул Ильинский. Он покраснел уже до корней волос. Устроившийся на нарах Рыжий изо всех сил делал серьёзное лицо и едва сдерживал смех.       А вот Альфреду было невесело. Он видел, что Ильинский испытывает к Ирине сильные чувства. Она неизменно вызывала такие. Альфред также видел, что и Ирина знает об этом. И жалел их обоих. Для сорокадевятилетней Ирины Ильинский был молодым мальчиком, который совершенно не вписывался в её мир. Она чтила закон и не позволила бы себе измену.       ― Если я покажу тебе цветок папоротника, ты погадаешь со мной? ― Ирина наклонилась к Ильинскому и положила маленькую смуглую ладонь на его предплечье, закрытое рукавом рубашки. ― Давай вместе пойдём и поищем огнецвет? ― Ирина погладила Ильинского по руке. Её пальцы унизывали витые перстни с полудрагоценными камнями. В этом прикосновении не было ничего эротического, но Ильинский заметно напрягся. Альфред догадывался, почему тот упорно не желает вставать из-за стола: было, что скрывать.       ― Я никуда не пойду, ― мотнул головой Ильинский. ― Зачем? Что я, адонис не видел?       ― За цветком папоротника. ― Ирина снова погладила руку Ильинского, которую он поспешил отдёрнуть. Альфред видел, что ему не противно, этот жест скорее защитная реакция. Желание скрыться и ничем не выдать своих истинных чувств.       ― Мне не нужен цветок папоротника. Его нет.       ― Ты многого не знаешь, Вадим Борисыч, ― покачала головой Ирина.       ― Я знаю достаточно, чтобы руководить практикой, ― дёрнулся Ильинский. ― Я не говорю, что я лучше других, но…       ― Тщеславие, ― усмехнулась Ирина. ― Вадим Борисыч, ты болен гордыней!       ― Если я сейчас пойду с вами за цветком папоротника, вы от меня отстанете? ― Из уст Ильинского это прозвучало, как «Пожалуйста, не оставляйте меня одного».       ― Да, конечно, ― Ирина улыбалась.       ― Пойду, схожу за фонариком. ― Ильинский тоже поднялся и, не глядя на Рыжего и Альфреда, вышел из домика в ночь. ― Цветок папоротника, ― раздалось снаружи удаляющееся бормотание, ― тьфу!..       ― Он не верит. Не хочет поверить, ― опустив голову на грудь, глухо произнесла Ирина. Силы разом покинули её. Альфред поспешно подошёл к ней и протянул кружку с горным хмелем. ― Спасибо, Алек, ― Ирина слабо улыбнулась, делая глоток. ― Впрочем, и к лучшему, что Вадим Борисыч не верит. Так ему будет легче жить со всем этим.       ― Мне снова стереть ему воспоминания? ― Рыжий вклинился в разговор прежде, чем Альфред успел спросить, с чем именно Ильинскому будет легче жить.       ― Сотрёшь на рассвете. ― Ирина вздохнула и легко поднялась с места. При движении браслеты и серьги мелодично звякнули. ― Все зеркала я отдам тебе, Альфред, ― вдруг произнесла она, остановившись в дверях. Одна её ступня уже коснулась крыльца, вторая всё ещё стояла на коврике. ― Муж будет кидать в них бокалы и стопки, а сын любоваться собой и мучить женщин. Я плохая мать и жена. Но постараюсь быть хорошей предсказательницей и другом. И шкатулку с Серебряным Ключом тоже забери. И помни, что волк колдуну в серебре и страхе до конца верен будет. А от крови венчанного смертью родится птица-счастье Алконост. ― Не успел Альфред и слова произнести, как за Ириной захлопнулась дверь.       После таких слов Ирины Альфреду стало неловко. Как будто он отобрал то, что должно было достаться по праву Паше. Он рассеянно взял со стола кружку и сделал глоток.       ― Если бы меня ночью позвала в лес за цветком папоротника такая знойная женщина, как Ирина Дорохова, я бы оставил трусы дома, ― захохотал Рыжий, давая волю веселью. Он уже был изрядно пьян. ― Но думаю, что Борисыч покраснеет и сольётся в кусты. Или на кусты.       ― Ты думаешь, что он тридцатичетырёхлетний девственник? ― рассеянно спросил Альфред, продолжая гипнотизировать дверь.       ― Навряд ли, ― пожал плечами Рыжий. ― У него была невеста. Хотя его никто как мужика особо не воспринимает. Но вот Ирина… Не просто так они себя ведут, вот что я тебе скажу.       ― Они что, любовники? ― У Альфреда не укладывалось в голове, что Ирина могла изменить мужу, пусть и такому дрянному, как Константин Львович. Это было против её моральных принципов прорицательницы. Хотя в Вадиме Ильинском Ирина находила странное вдохновение.       ― Не совсем.       ― Но у них что-то было?       ― Почти. Борисыч в очередной раз влюбился и страдает. Кажется, даже пытался её поцеловать. Впрочем, не знаю я, свечку не держал.       ― Это радует. Слушай, сколько раз ты заставлял Ильинского забывать разные вещи?       ― Я не считал, ― пожал плечами Рыжий и налил себе водки. ― Он же всё лето околачивается на стационаре. И слишком многое видел. По-хорошему, его следовало убить, ― нарочито кровожадно усмехнулся он. ― Но Тайга против, да и мне он нравится.       ― А у него не будет рака мозга или инсульта от твоих трав?       ― Поживём-увидим. Я даю ему проверенные средства. Натуральные органические ингредиенты. ― Рыжий говорил ещё что-то, но Альфред уже не слушал. Его не покидало беспокойство. Словно что-то должно было произойти. Что-то плохое.       ― Мне кажется, или их подозрительно давно нет? ― Напряжённый голос стоявшего возле окна Рыжего выдернул Альфреда из полудрёмы.       ― Папоротник растёт в чаще. ― Он поднялся и подошёл к Рыжему. ― Идти далеко.       ― Ерунда! ― отмахнулся Рыжий. ― Пошёл на ловчие канавки для грызунов ― вот тебе и лесная чаща. ― Он замолчал, прислушиваясь. Альфред напряг слух, но прежде, чем уловил шуршание мягких перьев, почувствовал сполох магии. Бесшумно рассекая воздух, на подоконник опустился большой филин. Его огромные глаза полыхали огнём. В них отчётливо читался разум. Филин что-то ухнул и тут же улетел. На деревянном подоконнике остались чёткие следы когтей.       ― Дело дрянь! ― Рыжий резко поднялся. ― Тайга говорит, что Дороховы в лесу. Некроманты. ― Он схватил куртку, нырнул в резиновые сапоги и выскочил из домика.       Фонарики им были не нужны. Рыжий знал дорогу, а тяжёлый дурманивший след мёртвой силы ни с чем спутать невозможно. Они быстро пересекли стационар и нырнули в прибрежные кусты, окружавшие Тайгинку. Они всё шли и шли, казалось, под ногами Рыжего тропинки сами сплетаются в широкий путь, а упавшие ветки бурелома убираются с пути. Перешагнули неглубокую ловчую канавку, и словно остался позади некий рубеж. Альфред с головой окунулся в ночной лес колдовской ночи. Но не успел он наполниться пряными ароматами и почувствовать фей и мелких духов, как Рыжий остановился как вкопанный. В темноте, нарушаемой лишь светом крупных звёзд, его волосы казались переплетением трав.       ― Вон там, ― шепнул он. ― Ирина!       Она действительно была там. Стояла, запрокинув голову, рядом с Ильинским. Их руки сплелись, а между пальцев летели огненные искры. Ильинский склонился над Ириной.       Альфред не успел понять, целовались ли они, потому что тьма вокруг него сгустилась, а магия потянула кости так, что всё тело скрутило от боли. Пространственные порталы всегда обходились колдунам дорого, буквально разрывая их тела на атомы. Но Дороховы решили появиться эффектно. Они стояли между деревьями ― отец и сын ― и с каменными лицами взирали на Ильинского с Ириной и Альфреда и Рыжего.       ― Так вот, как вы отблагодарили меня за доброту! ― В голосе Дорохова слышалась неприкрытая издёвка. ― Ирина, от тебя я ожидал большего. ― Он повёл рукой, поднимая мёртвых стрекоз, но насекомые тут же упали обратно. Из мрака выступила Тайга, похожая на сгусток тумана в своём светлом платье.       ― Белая Женщина! ― прошептал Ильинский. ― Так это правда.       ― Я встретила тебя у ив, ― произнесла Тайга. ― Помни, что я всего лишь лунные лучи в каплях воды на их ветках.       ― Ты не просто Белая Женщина, ― произнёс Паша. ― Ты ― моя. ― Тайга не удостоила его ответом. Паша усмехнулся и резко повернул ладонь. Душистые стебли эхиноцистиса блеснули чёрным и метнулись под ноги Тайге. Она упала без единого крика. Побледневшая Ирина отпрянула от Ильинского и опустилась рядом с ней.       Паша шагнул вперёд и наотмашь, с оттяжкой, ударил Ильинского по лицу, а когда тот рухнул, с видимым наслаждением пнул его несколько раз по рёбрам. Раздался отвратительный хруст. Альфред поморщился.       ― Маму мою трахал, говоришь? ― Паша ещё раз пнул Ильинского, который скорчился ещё сильней и застонал. ― Не говоришь? Может, ты этого и не делал. Но желания достаточно. А вы, ― он посмотрел на Альфреда и Рыжего, ― всё знали, но молчали.       ― Соучастники прелюбодеяния, ― довольно кивнул Константин Львович. ― Ты пригрела на груди змей, Ирина!       ― Не ломай комедию, некромант, ― отрывисто произнёс Рыжий. Трава у его ног подрагивала, мелкие листочки заострялись. ― Тебе плевать на Ирину. Вы хотели скомпрометировать её, чтобы замолчать результаты исследований!       ― Ты никак не угомонишься, Леший. ― Глаза Паши в темноте казались чёрными провалами. ― Ты всегда был лишним. ― Прежде, чем Альфред успел высвободить покалывающую на кончиках пальцев магию, в траве под ногами Рыжего прошуршала змея. Мёртвая гадюка, раздавленная лесовозом, сохранила в зубах яд. Метнувшись чёрной молнией по ноге Рыжего, она укусила его выше сапога.       ― Борисыч… сука… ― прохрипел, бледнея, Рыжий. ― Ты говорил, что здесь нет ядовитых змей. ― Его глаза закатились, и он повалился рядом с Ильинским.       ― Ты был мне как брат, Альфред, ― произнёс Паша, глядя на поверженного Рыжего. ― Тебя она любила больше, чем меня. ― Он кивнул на Ирину, которая, тяжело дыша, сидела, придерживая за плечи бледную Тайгу.       ― Я не хочу драться с тобой, Паша. ― Альфред наклонился над Рыжим и украдкой проверил его пульс: живой. ― Давай поговорим.       Паша только усмехнулся, а в следующую секунду тьма ив поглотила его. Альфред вскинул руку, и на пальцах заплясали огоньки пламени. Он не успел обернуться, как оказался в железных тисках рук Паши. Лезвие коснулось шеи. Паша резко провёл острием по коже. Крови выступило чуть-чуть, но Альфреду оказалось достаточно. Воспоминания о ночи на Востоке нахлынули с убойной силой.       Альфред опёрся спиной о дерево, чтобы не упасть. Кровь тёплыми струйками стекала по шее, перед глазами качалась река. Огоньки на пальцах погасли. Словно лунатик, он побрёл вперёд. Ивовые ветки и галька хрустели под ногами, а крапива обжигала голые лодыжки. Константин Львович и Паша стояли на камнях, а Ирина и Тайга успели подняться.       ― Вы с Лешим всё время были правы, Тайга. ― Губы Ирины дрожали, а в голосе слышались слёзы. ― Из-за моего предсказания деревня и лес погибают. Над тобой надругался мой сын, и я упала в позоре к твоим ногам! Что мне сделать, чтобы ты меня простила?       ― Спасите мальчиков, ― тихо произнесла Тайга. ― А я сохраню ваши предсказания.       ― Как трогательно: прорицательница извиняется перед духом леса, ― жёстко усмехнулся Дорохов. ― А я ведь поначалу тебя даже любил. ― Он наклонился к самому лицу Ирины. ― Но потом твоё предсказание не сбылось: от моей крови ― крови венчанного смертью ― не родился Алконост! Твой сын хотел, чтобы лесная ведьма, ― он кивнул на Тайгу, ― родила ему ребёнка-птицу Ирия. Но глупая девка предпочла Лешего.       ― Если так вы толкуете предсказание, то оно не сбудется и через тысячу лет! ― хрипло воскликнула Тайга. ― И если на то пошло, вам никогда не получить цветок папоротника!       ― Тайга, ― произнёс Паша, подходя к ней, сжимая кинжал. ― Мне не нужен огнецвет. Мне нужна ты. ― Он протянул свободную руку и коснулся пальцами лица Тайги.       ― Отвали от неё, сука! ― Бледный Леший стоял за спиной Паши. Ивовые ветки зловеще колыхались, а колючие волоски крапивы опасно блестели.       В следующую секунду Паша развернулся и размахнулся кинжалом, целясь в Лешего, и в этот же миг перед ним возникла Ирина. Она вскинула руку со звенящим браслетом и, перехватив запястье сына, отвела кинжал в сторону. Звёздный свет полыхнул в золоте, и тут Паша бросился вперёд. Лезвие соскользнуло по браслету и ударило точно в грудь Ирины под сердцем.       Она широко распахнула глаза, её губы приоткрылись, как от удивления. Ирина из последних сил вцепилась в руку Паши, которой он продолжал сжимать рукоять кинжала. Кровь струилась по смуглой коже матери и сына. Ирина обмякла и, едва с её губ слетел последний вздох, повалилась на камни. Тёмная вода тут же подхватила её выбившиеся из причёски волосы, лизнула ботинки, пропитала одежду. Ирина Дорохова лежала в реке с кинжалом в сердце и горькой усмешкой на губах.       Альфред стоял и смотрел, словно заворожённый. Он не мог осознать, не мог принять того, что Ирина Дорохова мертва. Эта женщина не могла просто так умереть. Перед глазами мелькали воспоминания. Нет, целая жизнь, связанная с Ириной, той, что научила его всему. Подчиняла кипевшую магию в его крови. Тихо напевала заклинания, когда Альфреду становилось особенно тяжело. Терпеливо вела по тропам сомнения и боли. И теперь она мертва. Пожертвовала собой, чтобы жили они: Альфред, Ильинский, Леший и Тайга. Нечестный обмен.       ― Так что ты выбираешь, Альфред? ― Голос Константина Львовича трещал. ― Духов леса: лучшего друга и призрак былой деревни или тех, кто заменил тебе семью? Тех, кто вырастил тебя, кто помог обуздать и принять текущую в твоих венах силу? Власть, деньги и сила даны нам для того, чтобы ими пользоваться! Чего ты добьёшься с прикованными к лесу жалкими созданиями?       ― Не стану таким, как вы. ― Альфред даже не узнал свой голос. ― Гасящий вернул меня с того света не для того, чтобы я выкачивал с помощью магической плотины энергию из погребённых и осквернённых мертвецов. Я не буду ходить по костям и говорить, что так и надо. Не буду насиловать женщину, которую люблю. Хотя сомневаюсь, что человек, убивший собственную мать из-за того, что в своём пророчестве она указала на другого, может любить.       ― Тайга, ― обратился к замершей молчаливой Тайге Паша, ― перед тобой выбор не стоит. Идём со мной. Мы будем вместе вечность. ― Он протянул к ней могучие руки, с которых стекала на камни кровь его матери.       ― Сожги себя, чтобы смыть позор. ― Лицо Тайги было непроницаемо, словно маска.       ― Так, значит, ― произнёс Паша. В его тёмных глазах горел безумный огонь. ― Если ты выбираешь его, ― он кивнул на замершего от потрясения Лешего, ― тогда будь с ним.       Павел сделал неуловимое движение рукой. Вырвавшаяся на свободу сила выбила из Альфреда дух. Краем глаза он увидел, что Леший согнулся пополам от боли. Жёсткие тёмно-зелёные стебли, лежавшие на камнях, ожили. Извиваясь точно змеи, они ринулись в сторону Тайги. Она не шелохнулась, глядя на то, как ползучее растение подбивается к её голым ступням.       Эхиноцистис, понял Альфред. Скверна, которую вырывал днём Леший.       Закрученные усы растения выпрямились, и на их кончиках показались белые корешки. Секунду спустя кокон из листьев и побегов метнулся вверх, вцепляясь в запястья и лодыжки Тайги. Она не вскрикнула, когда корешки вонзились в её кожу, вспарывая и проникая внутрь. Её лицо оставалось спокойным, лишь губы побелели, а глаза горели золотистыми отсветами.       А растение с резными треугольными листьями продолжало оплетать её. Корешки ушли вглубь, утягивая за собой часть стеблей с листьями. Под кожей обозначились контуры побегов и листьев, уходившие всё выше и выше. Раны на руках Тайги закрылись, но Альфред чувствовал, как невидимые цепи из эхиноцистиса приковали её к этому месту.       ― Видишь, Тайга, ― негромко произнёс Павел, наклоняясь к самому уху Тайги и с шумом втягивая запах её волос. Альфред видел, как раздуваются крылья его носа. ― Ты не пойдёшь со мной. Ты вообще никуда не пойдёшь. Оставайся с Лешим сколько угодно, но помни, что ты всегда со мной. ― Он подхватил невидимые цепи. ― Ты будешь жить, пока о тебе помнит хоть один человек. Помнит так, что любит. Леший ещё человек, но пройдёт время, и он станет частью леса. Таким же, как ты. Пока у тебя есть стационар и студенты, но водохранилище всё же построят. И тогда ты останешься жива только благодаря мне. ― Его губы почти касались волос Тайги. ― Ты выбрала его, но останусь с тобой я. ― С этими словами он отошёл от Тайги и посмотрел на отца.       ― Очень хорошо, Паша, ― одобрительно усмехнулся Дорохов, опираясь на трость. ― Теперь разберись с предателем. Покажи, что бывает с теми, кто выбирает правду и Лешего!       Альфред заставил себя выпрямиться. Порез саднило, в голове гудело, но магия в крови закручивалась и рвалась наружу. Он не позволит безнаказанно убить ещё и Тайгу с Лешим.       По позвоночнику прошла электрическая волна, сконцентрировавшись в груди. Альфред щёлкнул пальцами. В эту же секунду рана на шее открылась, и горячая кровь хлынула наружу. Но не пролилась на рубашку, а поднялась в воздух, мерцая в темноте тяжёлыми каплями. От стука собственного сердца Альфред почти оглох.       Дорохов перехватил трость, набалдашник вспыхнул мертвенным светом: некромант призывал мёртвых. Мелкие птичьи кости, разбросанные по берегу, начали сплетаться в смертоносный клубок, но Альфред щёлкнул пальцами ещё раз. Кровь Ирины, тёкшая тонкими струйками из раны в реку, всколыхнулась. Спиралью она влилась в поток крови Альфреда.       Дорохов вскрикнул, заслоняясь рукой, кости рассыпались с дробным стуком. Паша шагнул вперёд, закрывая отца, но дёрнулся, издав крик боли. Его собственная кровь и кровь его матери, испачкавшая руки, соскользнула к закрутившейся в воздухе алой спирали. Капли крови Ирины рассекли руки Паши, сорвали кожу тонкими лоскутками. Тяжёлая взвесь сгустилась и вытянулась, изгибаясь, во вторую цепочку спирали.       ― Кровь Ирины навсегда останется на твоих руках, Павел Дорохов. ― Альфред говорил чётко и сурово. ― Я дам вам уйти. Попытаетесь драться, и сила кровавой спирали разорвёт вас на куски. Ирину вы не тронете больше. И Тайгу ― тоже.       ― А ты не такой дурак, как я думал, ― прошипел Дорохов, цепляясь за твёрдую руку Паши. ― Ты выиграл сражение, но не войну. И понёс тяжёлые потери. ― Его губы скривились. ― А когда здесь будет водохранилище…       ― Водохранилища не будет, ― отрезал Альфред. ― Я и Леший добьёмся остановки строительства плотины. Все материалы исследований Ирины Илларионовны будут опубликованы. Дело об убийстве не дойдёт до суда, но её кровь навсегда останется на твоих руках!       ― Мы ещё вернёмся. ― Голос Дорохова становился всё тише: сын и отец растворялись во мраке. ― Мы всегда будем напоминанием, что ты не можешь защитить тех, кого любишь. Мы ― твои демоны! ― И Дороховы исчезли под шелест костей о камни.       Капли крови упали в воду, и их тут же унесло течением. Не в силах больше сдерживаться, Альфред упал и его стошнило. Он лежал, слушал гул крови в ушах и сотрясался от рвотных позывов, ночного холода и рыданий. Магия отхлынула и едва теплилась. В голове не осталось хмеля, и Альфред сомневался, что отныне возьмёт в рот хоть каплю алкоголя. Заглушить пустоту в его душе не могло ничто.       Раздался звук падения и рядом с ним на камни повалился Рыжий. Судя по звукам, его тоже рвало. Послышались лёгкие шаги. Тайга опустилась рядом с Лешим и молча обняла его за плечи.       ― Ирина! ― Пустынный берег, тишину которого нарушал только тихий плеск воды, огласил крик. Альфред быстро сел. Он напрочь забыл об Ильинском, который морщился, держась за бок, и ковылял по берегу. Спотыкаясь, он добрёл до Ирины, лежавшей в воде.       ― Нет! ― Ильинский упал на колени рядом с Ириной. Он сжимал в объятиях её тело, а Альфред почти слышал, как хрустят и ходят ходуном его треснутые рёбра. Сделав неимоверное усилие, Ильинский вытащил Ирину на берег. Его лохматые волосы взмокли от пота и слиплись, лицо было исцарапано и в крови. ― Ты говорила, что река унесёт одну женщину и принесёт другую, ― пробормотал он, закрыв дрожавшей ладонью глаза Ирины. ― Что ты имела в виду? И причём здесь камни в холодной воде?! ― взвыл Ильинский и, собрав пригоршню камней, бросил их в воду. ― Ты говорила, что ты предсказательница! Почему ты не увидела собственную смерть?!       ― Она увидела. ― Тайга вскинула голову. По её щекам катились слёзы, смазывая золу. ― И привела нас сюда. Она спасла всех нас. И не проси Лешего воскресить её. Прорицатели умирают навсегда. Их свечи гаснут безвозвратно. Такова плата за взгляд в будущее.       ― На, дорогой друг, покури. ― Леший спешно вытряхнул из сигареты заводской табак и затолкал туда терпко пахнувший травяной сбор. ― Полегчает. ― Он силой запихал сигарету в руку Ильинского. ― Завтра уже всё забудешь.       ― Это невозможно забыть. ― Ильинский давился слезами и дымом. ― А ведь мы нашли его. Цветок папоротника. ― Он пошарил за пазухой, а когда вытащил то, что искал, у Альфреда перехватило дыхание, несмотря на горечь и боль.       Ильинский держал в ладони цветок, похожий на горячий уголёк. Лилию, рассыпавшую вокруг себя снопы рдеющих искр. Альфред сглотнул подкативший к горлу комок. Ещё одно чудо, которое произошло не к месту. Тайга неслышно подошла к Ильинскому и протянула руку.       ― Дай его мне. И тебе станет легче. Нам всем станет легче. ― Горящий огнецвет лёг в её ладонь. Тайга подошла к коряге и резким движением сорвала три куска коры. Зачерпнула плошками речную воду и сомкнула на цветке пальцы. Огонь горел сквозь её кости и жилы, пока Тайга растирала цветок. Затем провела рукой над каждой плошкой, высыпая туда искры лепестков. Тайга протянула Лешему, Альфреду и Ильинскому плошки.       ― Хмель огня и гнева, ― тихо произнесла она. ― Напейтесь им пьяные сегодня.       Альфред без слов принял у Тайги мокрую плошку и жадно припал к ней. Холодный до ломоты в зубах хмель со вкусом огнецвета пролился в желудок. Боль в сердце не исчезла, только стала тише, уравновешенная гневом. Живое тепло огнецвета разливалось по венам, навевая грустную лёгкость.       Ильинский уже осушил свою плошку и теперь курил, глядя в пустоту. Он плакал, но с каждой затяжкой его взгляд затуманивался. Когда сигарета прогорела до фильтра, он уже спал.       ― Положу его утром возле сети через речушку Тайгинку, ― произнёс Леший. ― Скажу, что он бухой пошёл за птицами и поскользнулся.       ― Я бы тоже хотел забыть, ― заметил Альфред.       ― Как и я, ― кивнул Леший. ― Но мы должны помнить. Где мы… похороним Ирину? ― Он старался не смотреть на Альфреда. Будто тоже чувствовал себя виноватым в том, что случилось.       ― Там, где её сердце и сила нашли последнюю радость. ― Тайга положила им на плечи горячие, пахнувшие дикими травами и звериным мехом ладони. ― Под огнецветом.