Может, «я тебя ненавижу» всегда будет между нами

Юнги пытается держать себя в руках, но удерживаться от паники — всё равно, что останавливать прорыв плотины пальцами. Одна трещина, одна протечка — это ещё нормально, можно заткнуть. Но вот с тех пор, как он в последний раз виделся с Чимином, прошло почти две недели, и пальцев уже просто не хватает. После квеста все решили пойти за молочными коктейлями, и они с Чимином только украдкой обменивались взглядами, не разговаривая совершенно. Потом Хосок с Сокджином по пути домой насели на Юнги и полчаса верещали про «Портрет Юнминов» — то бишь про ту фотку в Инстаграме — а после Юнги ещё полночи лежал с открытыми глазами, абсолютно не думая о губах Чимина. А потом он просто… нигде на него не натыкался. Он пишет сообщения, но стирает их. Находит поводы прийти к Тэхёну, оправдываясь причинами, в которые едва ли кто-то поверит, но с Чимином встретиться не получается. Теперь это странно, потому что Юнги активно хочет его увидеть. Но не может. Если Чимин дома, то он то ли как раз несётся куда-то, то ли спит, то ли разговаривает преувеличенно радушно. Может, это потому что Тэхён всегда при их взаимодействии находится в комнате. Или потому что Чимин ненавидит Юнги и жалеет обо всём, что случилось во время того квеста. Юнги пытается не раздумывать на эту тему слишком много. Они оказываются вместе на поезде, но только один раз, и в этот день плотину паники совсем прорывает. Юнги садится на сиденье, предлагает наушник — где-то в груди теплится огонёк надежды. Но у Чимина тёмные круги под покрасневшими глазами, и вообще весь его вид прямо кричит об усталости — и надежда снова замирает. Юнги хочет спросить, даже почти спрашивает, почти предлагает свой кофе, хотя знает, что Чимин не будет его пить… но они же не то чтобы друзья. Они не задают друг другу такие вопросы, не разговаривают на эти темы. И прежде, чем он успевает всё додумать, Чимин уже вежливо отказывается от наушника и углубляется в перечитывание своих заметок к хореографии, нахмурившись и нервно подёргивая ногой. Где-то на полпути в вагон заскакивает другой парень с танцевального направления, подходит к Чимину, и они начинают увлечённо болтать о репетиции. Да, Юнги понимает, что-то не так, но не представляет, как это исправить, или как просто забить, или как нормально функционировать и адекватно общаться, точка. В итоге… паника. Есть план Б: никогда больше не общаться с ребятами. Стать отшельником. Переехать на Гуам. Всё пройдёт как по маслу.

***

Юнги окольными путями пытается поднять тему три раза. Он уже съел своё ведёрко мороженого, достаточно поныл и достаточно поразмышлял, и теперь, когда он поразмышлял, у него есть, что сказать. Потому что он — возможно, есть такая вероятность — немножко влюблён в Пак Чимина, и это несколько выводит из себя. Если его собирается затягивать в это болото влюблённости, он будет сопротивляться и орать. — Знаешь, я хотел бы верить, что на данной стадии нашей многолетней дружбы уже ничто не заставит меня чувствовать себя неловко, но я ошибался. Это просто переходит все границы, — замечает Намджун. — Заткнись и перестань передёргивать минут на пять. Это важно. — Да чтоб тебя. Ну что такое? — Помнишь, как ты пытался рассказывать мне обо всяком подсознательном и остальной той чуши, а я просто кричал «зависть к пенису», пока ты не замолчал? — Ты про любой наш разговор, во время которого ты меня не слушал? Ага, помню. — Окей. Ну так вот, я забираю свои слова обратно. Расскажи-ка побольше, что делать, если кто-то говорит и поступает одним образом, но, возможно, не подразумевает этого на самом деле. Шум льющейся из душа воды резко прекращается. Намджун выглядывает из-за шторки с непроницаемым лицом: — Это не может подождать? Юнги упрямо мотает головой. Намджун вздыхает, снова включает душ: — Я слушал Earth, Wind & Fire. А ты просто всё настроение убиваешь. — Круто. Просто отлично. Рад узнать, что твой устаревший вкус в музыке важнее моего личного кризиса. — Да чтоб тебя, хён. Если ты влюбился в Чимина, так просто скажи ему, — взвывает Намджун. — Надеюсь, ты будешь неудовлетворён до конца своих дней, — кричит Юнги в ответ, захлопывая дверь ванной.

***

— Знаешь, в английском есть такое выражение, которое буквально означает «упасть в любовь». Так вот моя теория в том, — начинает Юнги прямо с места в карьер, — что никто не «падает» в любовь. Это осознанный выбор. Хосок моргает. Он наполовину намазал вафлю маслом. — Это определённо не тот разговор, к которому я был готов в семь утра. Не желаешь объяснить свою теорию? — Никто не «падает» туда. Ты то ли входишь добровольно, то ли тебя насильно затягивает. Просто думал об этом в последнее время. — Ммм, — Хосок смотрит на него внимательно. — И есть какая-то причина появления таких мыслей? — А ещё, — влезает Сокджин, — разве есть разница, втащат тебя, или упадёшь? Говорят же: любовь есть любовь. То есть, неважно, с какой стороны ты на ситуацию посмотришь или какие красивые слова подберёшь. Всё равно это любовь. Кухня у них в квартире оформлена в мандариново-оранжевых тонах, вся такая по-летнему тёплая — абсолютная противоположность метели, бушующей снаружи. Хосок с Сокджином, должно быть, покрасили её с тех пор, как Юнги приходил сюда в последний раз. Раньше стены были бледно-серые и навевали лёгкую грусть, а теперь всё здесь будто пропитано солнечными лучами. Словно окно на кухне не выходит на самом деле на стену соседнего дома. Перед Юнги стопка бельгийских вафель, потому что, хоть он и предупредил, что зайдёт ненадолго, но Хосок с Сокджином интерпретировали это как сигнал вживаться в роль гостеприимных хозяев и устраивать фуршет. Юнги попросил вместо этого всего чай. (– Не надо кофе, просто чай. С лакрицей, если у вас есть, — сказал он, даже не заметив внимательный взгляд Хосока, которым тот его окинул перед тем, как отставить обратно на полку фильтры для кофе и потянуться за пакетиком чая. А Юнги просто не может больше пить кофе. Будто у него какой-то барьер внутри. Он продолжает скучать по тому кофе, который стоит дома у Тэ. Да, можно просто купить ту же самую марку, но это будет совсем другое. Так вот. Лакрица. Он предполагает, что пробовал её где-то (прекрасно знает, где) и стал зависим, потому что теперь от неё просто не может оторваться, хотя вкус не особо-то приятный — слишком уж сладко.) — Всё равно это любовь, — отзывается Юнги эхом. — Спасибо за чудесный и совершенно бесполезный совет. Сокджин стонет устало, раздражённо указывает на него вилкой с наколотой на ней вафлей: — Эй, ты можешь признаться уже, что происходит? Он моргает растерянно: — Ничего не происходит. — Да хватит заливать, Юнги, — не выдерживает Сокджин. — Мы знаем, что во время квеста что-то произошло тогда. Эта фотка в инсте так и пропитана сексуальным напряжением. Только Чимин прямо как настоящая закрытая книга, и дёргается каждый раз, когда мы об этом спрашиваем. А ты ведёшь себя как Омукки и Оденги, когда я включаю пылесос. — Не знаю, о чём ты вообще. — Ты будто собираешься сваливать из страны и переезжать на Гуам, дорогой мой, — замечает Хосок мягко. — Предатель, я же тебе про Гуам по секрету рассказал… — Так вы поцеловались, — тянет, прищурившись, Хосок, потому что знает Юнги слишком хорошо. — Поцеловались и не разговаривали об этом. Тот отпивает свой чай и обжигает язык. Откашливается, но после всё равно издаёт какие-то невнятные звуки, в которых невозможно различить слова, так что Сокджин наклоняется ближе с сочувствующей улыбкой: — Насколько всё плохо, Юнги-я? Хороший вопрос. Насколько плохо было ходить тем вечером наполовину со стояком, а в итоге потом ещё ночью ни минуты не спать и пялиться в потолок? — Я прямо как влюблённая четырнадцатилетка. Какой же это отстой. — Юнги роняет голову на столешницу. — Плохо так. Он поцеловал меня. Даже не я начал, а он. И я думал, что сдохну. А потом Чимин ни разу не упомянул тот случай, и вообще вёл себя так, будто ничего не произошло. Не знаю. Кажется, у меня проявляется какой-то скрытый мазохистский кинк. Заставляет влюбляться в людей, которые причинят боль. — С чего ты вообще считаешь, что Чимин причинит тебе боль? — Ну, не намеренно. Но… просто потому что я ему не нравлюсь в таком же плане. Это не специально… косвенно. Неважно, какой милый, какой хороший… — Юнги обрывается. — Не важно, как сильно Чимин не хочет меня ранить. Боль — это неотъемлемая часть отказа. И никто в этом не виноват. Ну, правда, может, кроме меня, потому что я такой дебил. — Вопрос. Во время построения всех этих предположений и теорий ты обеспокоился тем, чтобы поговорить с Чимином? — Ты что, с ума сошёл? — фыркает Юнги. — Коммуникацию использовать? В такой-то ситуации? — Может, он хочет с тобой поговорить. — Или, может, он, как и ты, уже забронировал в порыве паники ближайший билет на Гуам. — Ага, точно, — Юнги снова фыркает. — Мне кажется, я бы заметил всякие знаки и намёки, если бы Чимин действительно хотел иметь со мной какое-то дело. Он поднимает глаза на друзей, которые пялятся на него в ответ — оба взгляда разной степени неверия и отрешённости от реальности. — Я не могу так, — заявляет Сокджин, откусывая ещё кусок вафли. — Это меня физически старит. Не могу позволить такому негативу находиться в моём доме. — Слушай, — выпаливает торопливо Юнги, пытаясь избавиться от совсем тупого ощущения, что он просто сидит здесь и тратит время друзей, — я не знаю, что ещё сказать. Это просто… сильно меня расстраивает. Если на вас посмотреть, то всё кажется таким лёгким: любовь, отношения, свидания. Вы никогда не ссоритесь, всегда думаете одинаково и хорошо ладите. Вы же настоящий идеал парочки во всех смыслах этого слова. А я понятия даже не имею, как сказать человеку, что он мне нравится. Джин с Хосоком обмениваются долгим взглядом, прежде чем оба разражаются хохотом. Сокджин ржёт так сильно, что аж плачет. — Господи, — задыхается он, колотя рукой по столу. — Боже, Мин Юнги, ну ты комедиант настоящий. — Извини уж, но, — фыркает Хосок, — мы с хёном не всегда ладим. — Спорим всё время. — Постоянно. — Да, но вы ругаетесь по поводу всяких мелочей. Типа какого цвета костюм выбрать для игры в теннис. Или какой торт будет у вас на свадьбе. — Во-первых, мы уже решили, что торт будет красным бархатным со сливочной глазурью. Как ты вообще смеешь обвинять нас в несогласии насчёт самого важного аспекта любых отношений? — А во-вторых, — подхватывает Хосок чуть более мягко, — мы ругаемся и по серьёзным поводам тоже. Типа как «у меня был ужасный день и мне не нужны сейчас твои шуточки, потому что это задевает». — Да, такие у нас периодически бывают перепалки, — кивает Сокджин. Он придвигается на стуле ближе к Хосоку, лениво кладёт руку ему на поясницу. Тот радостно улыбается, даже трётся коротко носом о щёку Сокджина. — Иногда один из нас хочет обниматься, а другой — сделать маску и просто пойти спать. Мы долго вместе, но… даже сейчас не всегда удаётся сразу прийти к пониманию. — Ага. В частности, у нас не очень получается признавать, что мы можем расстраивать друг друга. Мы ж оба помешаны на том, чтобы угодить людям. От этой привычки сложно избавиться. — Прогресс требует постоянной работы. — Но любим ли мы друг друга? Да. — Кувыркаемся ли мы по десять раз на дню? О да. — Вот последнее упоминать вообще не стоило, — кривится Юнги. — Извини уж, ты просил нашего совета, так получи и бонусные комментарии. Суть в чём: если бы всё было так просто, это бы не было любовью, хён. Юнги задумывается мимоходом, как это смотрелось со стороны. Легко. Хосок с Сокджином с самого начала учёбы в универе были погружены в семейное счастье. Всё время, что Юнги их знал. Он помнит Хосока после его первого свидания — тот напевал себе под нос старую песенку Тейлор Свифт, кружась по гостиной. Просто безумно был счастлив. У Юнги никогда в голове не укладывалось, как два человека могут быть настолько влюблены. А он вот даже с Чимином поговорить не может для начала. Так как добраться до станции с песней Тейлор Свифт? — Но это же глупо, — говорит он, не зная, отчего в уголках глаз пощипывает. — Просто глупо. Почему в любви должно быть нелегко? Это всё остальное в жизни должно быть трудным, а тогда никакого смысла не получается. Говорится же «упасть в любовь», так почему это сложно? Падать-то просто. — Ну, окей, если ты хочешь зациклиться на этой смутной метафоре, — сдаётся Сокджин, а после небольшой паузы прямо загорается: — Хотя тебе же всё равно нужно достаточно смелости, чтобы прыгнуть, прежде чем ты упадёшь. — Неплохо сказано, детка, — хвалит его Хосок и целует, стирая пятнышко сиропа с подбородка. — Все вы бесполезные, — стонет Юнги. Но суть он улавливает. Во всяком случае, постепенно начинает.

***

Прыжок, потом падение. Мысль эта струится в голове, как вода, шлифуя самые мелкие неровности. Снова и снова. Прыжок, потом падение. Не то чтобы Юнги не понимает. Просто никто в любовь не «падает». Падение — это ощущение неприятное, по его же личному опыту. Никому не нравится падать. — Ты очень привязываешься к конкретным словам, — замечает Тэхён, отдавая Юнги самокрутку. — Прямо до странного конкретно. Они не укуренные в хлам. Это, скорее, просто расслабленность. Такое ощущение спокойствия и вялости, которое как раз в последние дни необходимо было мозгу Юнги. Так что когда Тэ некоторое время назад написал и предложил покурить, как они делали в подростковом возрасте, забравшись на крышу, где их не спалят, выбор ответа оказался очевиден. (Он не спрашивал, дома ли Чимин. Тэхён эту информацию сам сдал: «Чимин-а уехал со своими танцами, его до понедельника не будет. По-моему, у него какое-то большое прослушивание.» Юнги смотрел на дверь спальни Чимина — которая так часто бывает распахнута, из которой в коридор льётся свет — и пытался не чувствовать внутри неприятное колющее чувство.) — Я просто говорю, что это глупо. Выражение звучит так романтично, а на деле у тебя и выбора никакого не остаётся. — Ну… да. «Вволочён с сопротивлением и криками в любовь» звучит намного менее красиво. Юнги делает очередную затяжку. Ему хотелось бы достичь того состояния, когда всё перестаёт беспокоить, только вот, к несчастью, опьянение иногда наоборот заставляет вспомнить обо всей фигне, и мелкая тревога может разрастись в целую паранойю. А этого вот не хочется. — Это о том, о чём я думаю? — А о чём ты думаешь? — Юнги-хён. — Тэхён. — Ты влюбился? Ну не актуальный ли вопрос? — Да. Нет. Я не знаю, — отвечает Юнги, и это правда. Он действительно не знает. Ощущение неприятное — не такое, каким он его представлял. Оно, скорее, пугает, причём не в хорошем смысле. — Я начинаю переживать, что проклят, и после всех влюблённостей мне в итоге будет больно. — Ну, это зависит от человека. — Мы как два минуса. Вообще не сходимся. — Противоположности не всегда притягиваются, хён. — Тогда почему мне так страшно? — Юнги моргает, наблюдая за задымлёнными лопастями вентилятора на потолке. — Разве ощущение не обязано быть хорошее? Должно же быть здорово. Но я не чувствую себя здорово. Меня как будто тошнит. Постоянно такое чувство, будто я сейчас из своей кожи наружу вылезу. — Ну, думаю, это неотъемлемая часть, — тянет Тэхён задумчиво. — Ты немного сбит с толку. Когда ты влюблён, то остаёшься собой, но становишься немного… лучше. Приходится быть чем-то чуть большим, чем ты обычно являешься. Во всяком случае, это моя интерпретация. Юнги задумывается о нежностях, вытянутых из него Чимином. Всё, что он чувствовал последние несколько месяцев, было новым, неопределённым, и поэтому пугающим. Он думает о том, как теперь постоянно закупается продуктами. О более мягких текстах, чуть более живых и менее резких. Как он начал чаще смотреть видео с танцами, при этом отключая звук, отслеживая ритм, которому следуют танцоры, и прикидывая, можно ли из этого сделать свою собственную музыку. Он думает о том, как засыпал в вагоне поезда. О руках Чимина в своих волосах. О том, как его потихоньку уничтожили — постепенно, шажок за шажочком и совсем незаметно. Всё это пугает до ужаса. Но ведь необязательно является чем-то плохим. — А ты? — спрашивает Юнги через мгновение, поворачивая голову и опираясь локтем на подушку. — Ты влюблялся? Тэхён хмурится. Он давно ни с кем не встречался. В старшей только вот была череда девчонок, и несколько парней тоже. Все любили и любят Тэхёна, но… — Не думаю, что это для меня так работает, — произносит он медленно, немного смущаясь своих слов. — Я долго над этим размышлял. Думаю, такие вещи как секс и любовь для меня не самые важные. Я по ним не скучаю, когда их нет, даже мыслей нет, что хочу вернуть их. И это меня долго тревожило. Ну, знаешь, а вдруг со мной что-то не так. Но это же не является чем-то плохим. И не расстраивает меня. Наверное, я заполняю эту пустоту каким-то другим способом. Или у меня совсем другая пустота. — Что ты имеешь в виду? — Ну вот смотри. Другие хотят найти свою вторую половинку, а я больше… для меня таким является, скорее, дружба. Я очень долго думал, что у меня нет никого, но ведь у меня есть друзья, причём самые лучшие в мире. И тогда всё как-то встало на свои места. Я понял, что живу счастливо, и никогда не хотел менять что-то в жизни. Я сейчас очень счастлив, и большего не нужно. Извини, если это глупо звучит. Комната затихает. Тэхён сидит, нахмурившись, с закрытыми глазами. Будто собирается с силами для чего-то. — Трудно объяснить. Ну, вот я знаю, что хочу детей. Но я хочу их вне зависимости от того, будет ли партнёр. Когда я представляю своё будущее, то на картинке только я и дети. И хоть я знаю, что вполне способен любить кого-то и быть любимым, но отношения для меня — не главный приоритет. Честно говоря, они даже в мои цели не особо попадают. Не так, как должны бы. — Нет правильного и неправильного способа любить, Тэ, — слова Юнги звучат хрипловато и тихо. — Плюс, ты же самое любвеобильное солнышко среди нас. А романтика необязательна. — Наверное, про тебя я могу тогда то же самое сказать. — Сказать что? Тэхён перекатывается на бок, смотрит на Юнги: — Нет правильной и неправильной любви. Никакая математическая формула тебе верный ответ не высчитает. Даже если ты любишь странно, непонятно. Даже если это оказывается последний, к кому ты ожидаешь её почувствовать. Не может быть неправильным то, что является хорошим. — Я волновался немного, — хрипит Юнги. — Мы просто не особо удачно с ним начали. Я переживал, что со мной что-то не так, что я не могу… что я влюблюсь в кого-то, кто меня ранит. Потому что Юнги сталкивался раньше с жестокими людьми. Он любил тех, кто оказывался холодным — или кто считал холодным его. А это ведь неправда. Юнги, может, и не знает, что Чимин чувствует, но знает, кем Чимин является. А Чимин не жестокий. — Но он не стал бы. — Ага, — соглашается Юнги. — Он бы не стал. Дым в комнате, наконец, рассеивается. — Извини, за такой откровенный разговор. Давай никогда больше так не делать, — предлагает Тэхён, протягивает руку и переплетает их пальцы. Этот успокаивающий жест у них с Юнги ещё с детства, когда они брались за руки и мирились после драки за игрушки в песочнице. — Идёт, — отвечает тот, чуть сжимая ладонь Тэ в ответ. — Только у меня ещё есть один вопрос. Плевать уже, всё равно от чувства собственного достоинства ни грамма не осталось. — Какой? — Чимин поёт? — Профессионально? — Нет. Вообще. Умеет он петь? И поёт ли? — Даже если Юнги будет специально пытаться, всё равно не получится спалиться ещё сильнее. Всё равно что штампом на лбу напечатать о своей странной любви. Рекламный щит повесить. Хотя Тэхён не смеётся. Даже не ухмыляется. Смотрит на Юнги добрейшим взглядом и говорит: — Да. Нечасто, он этого немного стесняется. Даже уроки брал, как Чонгукки. Но я слышал его несколько раз в душе. Он хорошо поёт. Держит это в секрете, но я знаю, что в глубине души петь он любит. Чимин всегда поёт, когда счастлив. Я даже не уверен, что он сам замечает. Та ночь. Поезд. Лёгкая хрипловатая мелодия поверх музыки. Ощущения внутри у Юнги созревают, размягчаются, а потом взрываются; кожа натягивается в попытке удержать всё внутри. Малейший укол — и сладкий сок из него потечёт прямо на пол.

***

Окей. Получается, Юнги любит Чимина. В своём странном, не совсем нормальном стиле. Когда он возвращается домой от Тэхёна, то обнаруживает на полу кухни пялящегося в потолок Намджуна. — Не против, если я присоединюсь? — он хватает подушку и одеяло с дивана и кидает на пол рядом. Намджун хмыкает, жестом указывает на это место, будто держал его специально. Передаёт ведёрко мороженого — как знает, что Юнги захочет. Тот опирается спиной на стенку напротив и вытягивает ноги. Ныряет ложкой в вишнёвое лакомство. — Ты первый? Или я? — спрашивает Намджун, у которого изо рта тоже свисает ложка. — Ты. — Круто. Так вот. Мне нравится Чонгук. И я ему. Мы почти поцеловались. Прямо вот почти-почти, но потом я совершенно запаниковал и отшил его, даже после того, как он рассказал, что чувствует. А всё потому что я трус. И с тех пор мы не разговаривали. — Здорово. — Нет, не здорово. Я чувствую себя ужасно. Ну что я за монстр. — Ему двадцать один, а не двенадцать. Он справится. Да и ты человек не высокомерный. — Отлично. Вот и не сочувствуй мне, придурок. Твоя очередь. — Окей. Я влюблён в Чимина. Однако, в отличие от тебя, мы целовались. Но тоже с тех пор не разговаривали. Он ждёт колючее «а я тебе говорил, идиот», но оно не раздаётся. И даже хуже: Юнги поднимает взгляд и видит, как Намджун смотрит на него большими и грустными глазами. Такой взгляд у него иногда бывает при просмотре новостей. Или когда он читает очень напряжённую книгу и ненавидит себя, потому что не знает, как исправить всё. Будто это его забота. — Прекрасно, — подытоживает Намджун, забирая ведёрко, набирает мороженого целую ложку с горкой и отправляет себе в рот. — Какая же отличная из нас парочка придурков. Каким-то образом это самое успокаивающее, что он мог сказать и сделать. Непонятно, почему, но Юнги чувствует себя лучше. Будто вдвоём они — два твердолобых — смогут всё решить. — Ага, — соглашается он, пытаясь отогнать внезапно давящее ощущение из груди. Через секунду крадёт ведёрко у Намджуна, игнорируя недовольное кряканье. — Что за парочка.

***

чимин хэй юнги у меня нет выступления сегодня где пожар чимин нет пожара ты как? юнги нормально чимин это хорошо как учёба? неделя загруженная? юнги ты в порядке? чимин да! хотя не особо можешь прийти? это не срочность никакая, я правда в порядке просто обычно тэтэ дома, но сейчас его нет на самом деле знаешь забей проигнорируй это все извини юнги ? чта чимин-а чимин правда ничего я просто веду себя как ребенок извини юнги уже выхожу из студии чимин хен! пжлст не надо из-за меня это глупо юнги отлично, я люблю глупости прям не могу дождаться

***

— Прости, — первое, что Юнги слышит от Чимина, когда через час тот открывает дверь. Под глазами у него тёмные пятна, и вообще он выглядит как-то очень не в своей тарелке, будто жалеет обо всём, что сказал и сделал. — Тебе правда не обязательно было приходить. Я в порядке. Просто драматизирую. — Ну что ж, мы с тобой это делаем посменно, — отмахивается Юнги, закрывая за собой дверь. — Вот теперь твоя очередь. Чимин фыркает смешливо, хотя звук немного надломаный, и сразу же возвращается на диван. Взбивает нервно подушки. Волосы у него примяты, кожа чуть розоватая — будто только что после долгого и очень тщательного душа. Он выглядит очень чистым, но что-то… не то. Что-то в осанке, в том, как он двигается. Чимин кажется раненым. Будто он хромает, но пытается это скрыть. Юнги оглядывается вокруг: — Тихо так. Чимин кивает, хотя похоже это больше на дрожь. Тишина для этой квартиры — дело не то чтобы необычное, но зачастую тут всё равно всегда есть какой-то звук на фоне: Тэхён проигрывает старые записи, громко болтает, играет в видеоигры. Или разговор соседей сверху, проникающий через стены, громкий смех. Лай собаки в коридоре. Сейчас же будто весь этаж решил переместиться куда-то в один и тот же день. И ещё сегодня впервые Юнги с Чимином остаются одни, с тех пор как… — В общем, — Чимин выдавливает из себя слова, будто они физически его ранят, но всё с вежливой улыбкой, — Тэ уехал со своим курсом истории, о чём я напрочь забыл. Не стоило мне тебе писать, я просто… — он мельком бросает взгляд на Юнги. — Просто мне иногда очень трудно быть одному. Жалкое зрелище, знаю. Юнги пожимает плечами: — Да нет. Он смотрит на Чимина, как тот странно сворачивается в клубочек, словно прячет синяки на рёбрах. «Ты в порядке?» хочет Юнги спросить, но закусывает эти слова, затыкает себя. «Я знаю, мы с тобой о таком не говорим, но у тебя всё хорошо? У тебя что-то болит…» — Надеюсь, я не отвлёк тебя ни от чего. В студии. Чимин кривится в фальшивой улыбке. У Юнги плохо с аккуратным поведением — никогда в жизни не получалось. Он не видит себя в образе нежного или заботливого, хотя очень пытается таким быть. Его способ утешения для Намджуна или Хосока — это притащить гору любимой вредной еды, швырнуть в них пакетами и заявить «ну-ка выкладывай быстро», но Намджун с Хосоком — это не Чимин, и Юнги не знает… Не знает. — Не-а, — отмахивается он, а в голове размышления, как бы начать тему, которую он с Чимином никогда не затрагивал. — Бесполезный день. Ту фигню, которую я сегодня склепал, даже качественной музыкой назвать язык не повернётся. Это один из таких дней, когда я не чувствую никакого вдохновения. Чимин приподнимает голову со спинки дивана, подавая признаки жизни: — Правда? У меня тоже. — Тоже? — Юнги придвигается, как черепашка, ёрзает без всякой грации, но очень пытается, чтобы с другой стороны дивана это казалось расслабленным движением. — Ага, — Чимин кивает. — Это был провал. Просто полнейший и абсолютный провал, хён. — Правда? — повторяет Юнги, подбадривая его продолжать. — Расскажи мне. Расскажи о том, какая жизнь отстойная. Чимин открывает рот, будто вот-вот уже готов выдать всё, но его желудок вдруг отвлекает их обоих ужасно громким бурчанием. — Ну, — он не прямо-таки улыбается, но уже близко, — я не ел ничего целый день. Если не считать кофе. Это уж точно было отстойно. — Ох, ничего себе, Пак Чиминни, ты пьёшь кофе? — Пил, — кивок. — И это самое ужасное, что со мной происходило. Желудок так болел. Но мне пришлось, я слишком устало себя чувствовал. — Ты голодный? Чимин морщится снова: — Не особо. Хотя, может, мне и сто́ит… Юнги хочет сказать что-то успокаивающее, но вряд ли Чимину понравится. Даже нечто настолько простое как «позволь хёну позаботиться о тебе» может показаться высокомерным. Чимину не нравится, когда с ним нянчатся. Он предпочитает быть самостоятельным, и чтобы ему доверяли самому разбираться со своими делами. Юнги не обязательно заботиться о нём. Не стоило бы. Он и не станет, если Чимин не попросит. Так что он решает остановиться на втором своём варианте. Пятнадцать минут спустя Чимин сидит на диване и смотрит на… — Это салат, — поясняет Юнги, хоть ужас в миске на коленях Чимина уж точно не салат. Ну, в миске есть латук. Там зелёные листья. Но эта еда не представляет из себя ничего адекватного. Но ведь в том и суть. Если не получается аккуратно извлечь Чимина из его скорлупы, то, может, удастся вытащить его оттуда, сопротивляющегося и упирающегося. Чимин тщательно жуёт. — Вкусно, — говорит. Юнги никогда ещё не видел на лице человека такой агонии. Улыбается Чимин титаническими усилиями, но тот вид, который получается, всё равно так и кричит о помощи. — Мне нравится. Спасибо, хён. Боже, Юнги хочет смеяться, только вот каким-то образом понимает, что Чимин не будет с ним ругаться из-за этого — вообще не будет ругаться. И почему-то хочется разреветься. — Нет, невкусно. Говори правду, — требует он. — Не пытайся быть вежливым. Упёртый Чимин снова набивает рот зеленью: — Этот салат просто потрясающий. — Чушь собачья. — Он восхитительный. Я в восторге. — Ну же, Пак Чиминни, давай, поругайся со мной, — рычит Юнги. Ну тупо же, что они застряли на этом салате. Просто тупо. — Я положил в него арахисовое масло, мать твою. Ты ешь арахисовое масло с капустой. Не ври мне. Чимин вскидывается, нахмурившись: — Но я же ненавижу арахисовое масло. Юнги вздёргивает брови: — Да, я знаю. Чимин должен засмеяться. Заулыбаться. Усмехнуться и назвать Юнги отвратным поваром. Может, поболтать потом о причине такого своего настроения. Но вот плакать не должен. — Ох… — Юнги пялится глупо, как Чимин просто увядает на глазах. Отставляет миску с салатом и притягивает колени к груди. Целых несколько секунд он почти рассматривает вариант просто уйти отсюда. Кажется, Чимину нужно побыть одному — тогда Юнги уйдёт и предоставит пространство, если так нужно. Он выбежит и сотрёт все сегодняшние воспоминания из головы, если Чимин попросит. Но Чимин не просит. Он просто сворачивается калачиком, а Юнги… — Эй-эй, вот не надо такого. — Какая тебе разница, — рявкает Чимин, пытаясь закрыть лицо и спрятать очевидные слёзы. — Ты же меня ненавидишь. — Тот факт, что ты мой заклятый враг, которого я поклялся ненавидеть до скончания веков, не означает, что я хочу видеть, как ты плачешь. Ты за кого меня принимаешь? Давай сюда, — говорит Юнги, вытягивает ноги и затаскивает Чимина на колени. Прижимает неловко к себе. Они, на самом деле, никогда не обнимались, но у Юнги достаточно опыта маневрирования спящим Чимином — он знает, как не дать тому упасть, не позволить его голове стукнуться об окно поезда, чтобы шею не защемило, пока Чимин спит у него на плече во время киновечеров. Он знает, как пристроить Чимина поудобнее рядом. Плач — это нечто новое, но Юнги подавляет панику в груди, которая говорит, что он слишком эмоционально чахлый, чтобы с такой ситуацией справиться. Что у кого-нибудь другого — Тэхёна, Джуна, да у кого угодно — получится лучше. Если Чимин в состоянии совладать с Юнги, когда тот совсем уж ворчливый и в плохом настроении, то и Юнги удастся сделать то же самое. Необязательно эмоции у них схожие, но, возможно, простая искренность эту разницу сотрёт. Чимин начинает говорить снова, и Юнги забивает на все мечущиеся в голове мысли. — Ты когда-нибудь… чувствовал себя дерьмово? Просто во всём. И неважно, насколько сильно ты стараешься стать лучше, этого никогда недостаточно. Ты или неаккуратный, или слишком поздно всё получается, или недостаточно худой, и ничего в итоге неважно. Неважно, сколько труда ты приложил. Никто этого не видит. Они смотрят только на конечный результат, но ты его запорол, так что и все приложенные усилия получаются тоже насмарку. — Да, — отзывается Юнги. — Было такое. — Ну вот оно и есть. — Ты на прослушивание ездил. — Юнги всё осознаёт в тот же самый момент, как произносит эти слова. Как они не пересекались, весь стресс, переполняющий Чимина. — Для той стажировки. — Ага. — Плохо? Чимин кивает: — Я слишком сильно старался. Можно подумать, что такое невозможно, но нет. Я слишком погрузился в свои мысли, и это было заметно. И вроде как ладно, есть множество других стажировок. Можно попытаться ещё много где. Это же не конец света. — Но это не значит, что тебе запрещено переживать. Чимин рвано выдыхает ему в плечо, и говорит почти шёпотом: — Я переживаю. Сильно. Признание будто что-то ломает внутри него, он прижимается к плечу ближе. Прямо как в поезде поздними вечерами — только теперь сам цепляется. Он переживает. Естественно. Нельзя посмотреть на Чимина, увидеть все его эмоции и считать по-другому. Но признавать подобное, осознавая, насколько такие вещи делают тебя уязвимым, сложно. — Пак Чиминни, — шепчет Юнги, хотя слова застревают комом в горле. — Прости. — Чимин будто до сих пор держит что-то в себе, даже сидя вот так на коленях Юнги и цепляясь крепко за плечи. — Со мной всё нормально было. Вообще уже несколько часов прошло. Я думал сначала, что всё в порядке, что просто немного расстраиваюсь, но, наверное, потом я целый день зацикливался на случившемся, вот и запаниковал. Вдруг я не ту карьеру выбрал. Что, если у меня никогда не получится стать лучше. Что, если я завалю все следующие прослушивания тоже. Вдруг я сглазил себя. И в квартире так тихо было, хён. Я сидел здесь со всей этой внезапной паникой и… не знаю. Я правда не хотел тревожить тебя, но не мог подумать ни о ком другом, кто поймёт. Кто не будет пытаться исправить. — Ты не побеспокоил меня. Я рад, что ты позвонил. Чимин, я правда рад, что ты позвонил мне. Осознание опускается на Юнги мягко, как лёгкий снег. Он думает о том, насколько они похожи, хоть раньше и подозревал это. Юнги знает теперь, что чувства к Чимину будут вне зависимости от этой схожести. Но общее есть, и в груди что-то громыхает. Он залечит всё, удержит на месте пластырем, суперклеем, цементом — чем угодно. Если бы это Юнги (а так было много раз) плакал на диване посреди ночи, что бы он хотел услышать? Но нет, так неправильно. Ведь Юнги не Чимин. Некоторое время он не говорит ничего больше — позволяет Чимину дрожать в своих руках, притворяясь, что не плачет. Он чувствует капающие на кожу слёзы, но игнорирует их, предоставляет возможность зарыться лицом ему в шею, прижаться носом, сжать в руках ткань худи. Юнги пережидает дрожь, как толчки землетрясения, чувствует её своим телом и старается не смотреть вниз, пока она не затихает. Пока дыхание Чимина не выравнивается. Слова на языке кажутся неловкими и тяжёлыми, но Юнги заставляет себя их произнести. Потому что нужно. — Что мне сделать, чтобы ты почувствовал себя лучше? — спрашивает он потом, когда тишина заползает обратно в комнату, но теперь менее гнетущая, более комфортная. Чимин напрягается, но не пытается подняться, даёт Юнги время перефразировать вопрос. Они друг на друга не смотрят, но весь этот разговор, вся аккуратность, с которой Юнги говорит, позволяет почувствовать что-то бо́льшее, что только Чимин сможет распознать в его интонации. — Ну, что ты от меня хочешь? Что угодно. — Какие же слова громкие, хоть Юнги практически шепчет их в мягкие волосы Чимина. — Хочешь, я дам тебе умный совет мудреца Мина? Или успокоить как-то? Пою я как старая кошка во время течки, но если это поможет… — Просто, — Чимин вздыхает, — скажи, что мне делать. Что? Я чувствую себя так ужасно. Будто я никогда не смогу больше танцевать. И всё это из-за одного прослушивания, как же это жалко, хён, но я таким слабым себя ощущаю… — Я тебе рассказывал про тот случай, когда меня сбила машина? — Чимин замирает, потом мотает головой. — Это было тупо. Я ехал на велике. Работал в первый год учёбы разносчиком утренних газет. И меня сбила машина. Вообще, это моя вина: я не мог позволить себе на велик фару, так что просто катался без неё, даже перед восходом солнца. Это тупо получилось, но я сильно повредил плечо. Не хватало денег на еду, потому что пришлось уйти с работы. Я тогда продавал свои треки, чтобы было на что ездить в универ. Иногда одна песня мне оплачивала одну поездку. Тишина. — Ужас. И из-за этого рассказа мне должно стать легче? У тебя отвратительно получается. — Суть в том, — продолжает Юнги твёрдо, — что я с этим плечом ходил несколько месяцев, пока Сокджин-хён, наконец, не отвёл меня к своему другу из меда, который сделал бесплатный рентген. И всё оказалось очень плохо. Я вообще был в заднице. Но зато научился стойкости. Научился, как брать себя в руки после неудач и продолжать совершенствоваться. Чимин хмыкает тихонько, понимающе. Юнги воспринимает этот звук как знак продолжать. — Ты очень много трудишься, — говорит он. — Ты пиздец как много трудишься, Пак Чиминни. И это не значит, что ты никогда не облажаешься в чём-то. Но суть в том, будешь ли ты работать дальше, несмотря на все провалы. Люди, которые на это способны, они практически совершенны. Они достигают высот, потому что поднимаются и продолжают стараться даже после падений. Это не тот совет, который Юнги часто даёт. Некоторые люди на него не слишком хорошо реагируют. Интуиция подсказывает, что Чимин вполне может понять суть. — Понимаешь меня? — спрашивает он после паузы. — Я без всякой снисходительности это подразумеваю. Просто… вижу тебя. И надеюсь, ты знаешь: даже если кажется, что настал конец света, то это не так. Ты вспомнишь об этом дне лет через пять-десять, и в памяти останется только то, как твой хён пытался отравить тебя салатом из латука и арахисового масла. А остальное — это ерунда, Пак Чиминни. Ты даже про неё не вспомнишь. Чимин поднимает голову. Плакать он перестал, но реснички у него слиплись вместе. Щёки чуть распухли и пошли пятнами. Он смотрит на Юнги долго-долго. — Спасибо, — произносит тихо. Это… это выбивает из колеи. Обезоруживает. Юнги ожидал шутку, а вместо этого получил вот это вот. Милого Чимина. Искреннего. Он потирает шею: — Да мелочи. — Неправда! — Чимин приподнимается, садится между ног Юнги. Он смотрит так пристально, что прямо невозможно отвести взгляд. — У меня такое чувство, что я не выражаю этого так явно, и, может, оно не особо заметно со стороны, но я правда чувствую себя намного лучше. Поэтому спасибо. — Не нужно меня благодарить. — Безусловно нужно, — тянет Чимин. — Спасибо, хён. — Нет, — опять смущается Юнги. — Прекрати, Чимин, я тут пытаюсь… — Цыц, — шикает Чимин, прижимая пальцы к губам Юнги и… Юнги не знает, то ли какой-нибудь кабель в его мозгах решил экстренно отсоединиться от системы, или же она всегда такой глюканутой была, но Чимин накрывает ему рот пальцами, и Юнги просто. Целует их. Это не настолько до ужаса смущающе, как в прошлую встречу его рта с рукой Чимина, но точно где-то поблизости. Юнги целует кончики пальцев — просто рефлекторно, будто на том чёртовом складе какая-то существенно важная часть внутреннего фреймворка записала определённую реакцию на прикосновения Пак Чимина к его губам. Гомик Павлова, чтоб его. Срань какая. Он ни за что отсюда живым не выберется. — Эм. — У Чимина глаза смешно выпученные, а рот приоткрыт. Он убирает руку. — Ты… что? Юнги ощущает дикий жар, ползущий к щекам, знает, что краснеет, и наверняка надо бы как-то это прекратить. Отвлечься, притвориться, что ничего никогда не случилось. «Не стоит благодарить меня, Чимин. Правда. Это ерунда. Я бы сделал то же самое снова, если бы понадобилось.» Но прежде, чем Юнги успевает сказать что-нибудь, Чимин снова прижимает пальцы к его губам. Сильнее. — Сделай так ещё раз. Целую секунду Юнги просто смотрит на него. Иногда Юнги смотрит на Пак Чимина и прямо видит эту миллион и одну мысль, крутящиеся в голове. Но отделить оттуда какую-то одну нельзя — всё равно, что пытаться извлечь из водоворота единственный камешек гальки. Только сейчас… сейчас он видит эти мысли, это сияние в широко распахнутых глазах. «Сделай так снова» — сказал Чимин, но в зрачках у него читается «только если хочешь, сделай, если сам хочешь». Юнги хочет. Так что делает снова. В этот раз обхватывает дерзко пальцами чужое запястье, притягивает Чимина чуть ближе. Оставляет поцелуй на кончике одного пальца, потом другого. Ведёт нижней губой по подушечке. Медленно-медленно. Потом отстраняется немного. Губы чуть пощипывает, а в голове белый шум. — Здесь тоже, — вдруг дуется Чимин, полностью вытягивая вперёд руку, рукав на которой заканчивается прямо под ладонью. Юнги целует его запястье, тёплую тонкую кожу. Она пахнет мылом и лакрицей — так сладко, что зубы почти сводит. Он поднимает взгляд на Чимина, у которого щёки красные, а рот чуть приоткрыт. — Здесь, хён. Здесь тоже, — тот стучит указательным пальцем по обнажённым ключицам прямо над вырезом футболки, немного приподнимает голову. Он становится более уверенный, властный, меньше смущается. Больше цвета выходит за границы линий. Юнги аккуратно подтягивает сидящего у себя на коленях Чимина поближе, медленно обнимает руками его корпус. Тот практически оседлал его уже, но всё в порядке. Всё круто. И теперь они достаточно близко, чтобы Юнги смог провести губами по его ключицам, прочертить дорожку по ним к основанию шеи. Здесь, в маленькой ямке, он оставляет медленный и более осторожный поцелуй. Слышит, как Чимин выдыхает. Юнги слушает, что какие приказы последуют дальше, но Чимин на этот раз не говорит, а просто указывает на уголок рта — там появляется самая крошечная ямочка, которую Юнги когда-либо видел, когда он чуть улыбается. Юнги подаётся вперёд, как опьянённый, поцелуем почти промахивается, потому что пошло оно всё, он, может быть, тоже тут дрожит. Отстраняется, но недалеко. Чимин смотрит сверху вниз тёмными глазами. Юнги хочет покрыть поцелуями его щёки и влажные ресницы тоже, но ждёт. Ждёт, когда Чимин попросит. Когда захочет. — Моя очередь, хён, — хмыкает тот, отстраняя от себя одну руку, которая свободно лежала на его талии. — Моя очередь. Говори… А Юнги… возможно, он больше не помнит базовый словарный запас. Вполне возможно. Ведёт руку, как марионетка, или в этой детской игре: Чимин Говорит. Чимин улыбается — по-настоящему. У него такой милый чуть неровный зуб. Когда он целует сухую кожу ладони, нос у него чуть сплющивается, и Юнги богом готов поклясться, что хочет расплакаться. Между прочим, нелепейшая реакция в истории в момент, когда кто-то сидит у тебя на коленях и целует, но плевать. Они давно все границы странностей пересекли. Может, они всегда находились за ними. В неком смысле. Юнги как-то шутливо предполагал, что Чимин колдун, демон или бес какой-нибудь, но теперь он начинает задумываться, не является ли это на самом деле правдой — когда Чимин поворачивает его руку, ведёт губами по костяшкам, по мозолистой коже. Целует выступающую косточку на худом запястье и говорит: — Скажи, если хочешь остановиться. — А ты? — Слова звучат так, будто Юнги чем-то подавился. — Ты хочешь остановиться? Чимин мотает головой очень серьёзно, задевая губами предплечье Юнги, отчего по коже у того мурашки: — Я, вроде как, всегда хотел это сделать, хён. Я не хочу останавливаться, если только ты не хочешь. Они смотрят друг на друга, пока слова оседают тяжело в воздухе. Потом Юнги медленно поднимает вторую руку. А Чимин берёт её с едва заметной улыбкой. А потом между поцелуями — потому что он чёртов демон, вот он кто — Чимин заявляет: — Ты мне так давно нравишься, хён. Очень давно. Он произносит это, как ни в чём ни бывало. Будто они о какой-нибудь ерунде болтают, на вообще другую тему. А тем временем всё внутри Юнги — каждый орган, каждая косточка, даже член — просто будто испаряются. Он больше не пилот на этом корабле своего существования, вот насколько его тряхнуло. Чимин целует каждый палец Юнги, быстро и легко. Потом снова ладонь, задерживает губы на мозолях. — Скажи, где, — выдыхает. Речь для Юнги сейчас является опцией недоступной, но он как может пытается общаться невербально: показывает по порядку то туда, то сюда, как оранжевые неоновые указатели. «Вот сюда, сожги дотла всё.» Потому что, в принципе, именно так оно и ощущается. Как контролируемый пожар, чтобы всё не сразу вспыхнуло. Юнги указывает, а Чимин, как огонь, следует. — Мне нравится, какой ты умный, — шепчет он в складку локтя Юнги, который чувствует кожей улыбку. — И смешной. И добрый. И как ты создаёшь музыку, которая не оставляет людей равнодушными. — Мне нравятся твои амбиции и преданность своему делу. И что их не все замечают. Но я замечаю. — Это Юнги уже в шею, в венку, что пульсирует, в то странно чувствительное место за левым ухом. — Мне нравится, что из-за твоей музыки я хочу петь, для тебя петь. — Это куда-то в изгиб челюсти, подчёркнутое собственным колотящимся о рёбра сердцем Юнги, застревающим в груди дыханием. — Мне нравится твой фиговый вкус в кофе. — В ключицу. — И твой гоблинский смех. — Отпечатывается под подбородком. — И твоё тело мне тоже нравится. — В ухо вместе с мимолётным царапаньем зубов по мочке. — Но это ты наверняка уже знаешь, хён. «Жги здесь» произносит Юнги без слов. «И здесь, и тут тоже». К тому моменту, как Чимин оказывается к нему лицом к лицу — оставив последний поцелуй на кончике носа — Юнги понимает, что открытая кожа закончилась. Нет больше идей. Они смотрят друг на друга, и он думает только об одном оставшемся месте, куда его ещё не поцеловали. Он ждёт, когда Чимин укажет на очевидное, но тот ожидает действий со стороны Юнги. Он не выглядит взволнованным или смущённым. Они так близко, что Юнги может его реснички посчитать, или маленькие пятнышки коричневого цвета на радужках зрачков. Можно не торопиться никуда, Чимин подождёт. — Поцелуй меня сюда, — просит Юнги, берёт чужие пальцы и кладёт снова поверх своих губ, как они лежали до этого. — Сюда тоже, Чимин-а. — Хорошо, — выдыхает тот и наклоняется. Когда они прикасаются, Чимин ладонями обхватывает щёки Юнги, но это не как раньше. В тот раз было немного грязно, торопливо — ни один из них не был готов, просто поддались порыву. А этот поцелуй осторожный и медленный. Юнги ведёт ладонями по плечам Чимина, опускает на талию, отпускает чувства, которые контролировал всё это время. То, что когда-то разливало в груди панику и сомнения, сейчас успокоилось. Укоренилось внутри, как дерево. Юнги позволяет, и это похоже на дождь внутри, чистые капли которого впитываются глубоко в почву. Они словно смывают весь пепел, гасят пожар, и всё оставшееся в живых цветёт и растёт ещё лучше. Возможно, Юнги не стоит целовать так мягко, не открывая рот — может, надо более пылко, наброситься на Чимина, как тот сделал с ним в первый их поцелуй. Пометить территорию. Но просто нет такого ощущения, будто надо что-то доказывать. И, может, в тот раз Чимин действительно доказывал нечто им обоим. Показывал свою жажду беззастенчиво, приоткрывал дверь. Но Юнги не нужно доказывать ничего. Нет никакой территории, на которую он хочет заявить свои права. Незачем торопиться. На сцене с микрофоном он как настоящий вулкан, но сейчас не чувствует себя таким, не хочет ничего поджигать. Вряд ли бы смог, даже если бы попытался. Он просто хочет ответить на поцелуй, что и делает. Двигает губами в ответ с тихой нежностью, которую ощущал последние несколько месяцев. Медленно и ненавязчиво. Ласково, как ветерок. Он держит руки невинно на талии Чимина, целует его коротко, не давит. Уделяет внимание и полной нижней губе, и такой же верхней. Задевает маленькую ямочку сбоку, очаровываясь видом того, как она становится глубже, когда Чимин улыбается и смешливо фыркает. Ловит момент и целует не совсем ровный зуб. А потом Чимин больше не смеётся — когда один поцелуй перетекает в другой, и так без конца. Губы его размыкаются под прикосновениями Юнги, будто он хочет, чтобы тот был ласковый, и ещё больше. Так что Юнги проводит языком по этим губам, пробуя, смакуя, как кофе, а Чимин открывается сильнее. Затягивает в себя. А потом всё уже и близко не такое медленное и ненавязчивое. Чимин руками обвивает его шею, чтобы держаться лучше, придвигается на коленях поближе — теперь он полностью сидит на бёдрах Юнги и нависает сверху, заставляя того отклониться назад на спину и целовать уже так. А Юнги и не против совершенно — он бы как угодно Чимина целовал. Должен быть какой-то лимит, сколько он сможет это выносить. Система внутри грозится вырубиться в любой момент, но он слышит рваный выдох Чимина в свои губы — будто тот на секунду забывает, как дышать — и этот звук чуть приглушает страх. Заставляет думать, что, может, Чимин не такой уж собранный сейчас, как Юнги считал. Может, они оба барахтаются в воде в невесомости, где вдруг появляется гравитация. Может, прыгать не так страшно, если делать это с кем-то вместе. Чимин скользит руками вниз с шеи Юнги, кладёт ладони на грудь, прижимает там, где бьётся неистово сердце. — Это мне тоже нравится, — говорит он, тяжело дыша, пальцами показывая, что имеет в виду. — Мне нравится твоё сердце так сильно. Оно как моё. — Боже, — слово выдавливается из Юнги, которого будто ранили. Он поднимает одну руку и прикасается к лицу Чимина, снова прижимает их губы вместе. Вторую руку кладёт поверх чиминовой ладони, которая на его груди, сплетает пальцы крепко. Они зашли так далеко, целуются так крышесносно, что Юнги, лёжа на диване, практически реально плавится, а Чимин прижимается к его груди и целует глубоко. Он продолжает издавать прямо ему в губы те звуки, в которых, судя по интонации, равная степень удовлетворения и разочарования. — Что? — спрашивает Юнги, отрываясь на кратчайшее мгновение, чтобы в следующее уже посасывать кожу на изгибе шеи Чимина. Он целовал здесь раньше, потому что так было сказано, но теперь поцелуи нисколько не лёгкие или осторожные. Юнги лижет кожу, царапает зубами. — Что такое? — Ты можешь коснуться меня, ты же в курсе? — дышит Чимин тяжело, вцепившись в материал худи, словно кот коготками. — Ты можешь, можешь. — Я не хочу делать что-то, чего не хочешь ты. Не хочу… — Прикоснись ко мне, идиот. Юнги хватает его за бёдра с обеих сторон, и Чимин рычит — самый тёмный звук из всех, что он издавал. Ёрзает на коленях Юнги, и ох, он твёрдый. Он твёрдый, и Юнги тоже, и это не то чтобы неожиданно, но Юнги просто до этого момента ничего не замечал, а теперь… — Хочешь… спальня? Не спать. — Спасибо за пояснение, хён, — хихикает Чимин, оставляя уже свою собственную метку под челюстью, из-за чего настаёт уже очередь Юнги зарычать, дёрнув бёдрами. — Любопытно узнать в таком случае, что же ты там делать собрался, если не спать? — Не будь задницей, Пак Чимин. — А ты не будь идиотом, Мин Юнги. Сколько раз мне тебе говорить? — Чимин наклоняется, оставляет поцелуй на подбородке. — Я хочу, — прижимается коротко к губам. — Хочу, — целует дольше, переплетая языки, рот у него такой тёплый и влажный. — Я хочу. — Ох боже, — ахает Юнги. — Боже мой. Он снова хватает его за бёдра, впиваясь пальцами в крепкие мышцы. Чимину, кажется, нравится. Они целуются так ещё несколько минут, тонут в ощущениях, забывают, что, вообще-то, у них до этого был разговор. Прежде, чем начинают тереться друг о друга через одежду прямо на диване в квартире, от которой практически у всех друзей есть запасные ключи… — Так, ладно, — тянет Чимин дрожащим голосом, отрываясь ото рта Юнги своими красными губами. — Хорошо. Да. Мы встаём прямо сейчас. Идём в спальню. И уж точно не будем спать, вообще. — Отлично. Фантастика. Пойдём. Во всём Чимин виноват. Это он из них двоих неуклюжий. И да, может, он становится таким неуклюжим, потому что кое-кто решает попробовать схватить руками его зад и провести языком по ключицам, как какой-то оголодавший зверь. И, может, они оба пытаются добраться до спальни с закрытыми глазами, кружась вместе, будто танцуют, а не целуются. Но — самое главное — именно Чимин виноват в том, что они налетают на журнальный столик. Огромная банка из-под солений разбивается напополам, падая на пол, монетки разлетаются по всей комнате. Вот и стоимость примерно полугодовых Юнмин-пенальти. На секунду они просто пялятся на этот бардак с открытыми ртами. Потом Чимин снова смотрит на Юнги, прижимается ближе и шепчет конспираторски прямо тому в рот: — Я не скажу, если ты не скажешь. — Мы спихнём вину на кота, — выдаёт Юнги. — Коты всегда скидывают вещи. — А у нас есть кот? — Бродячий кот. Через окно залез. — На двенадцатый этаж? — Да. — А где кот сейчас? — Эм, — Юнги напрягает мозг. Он хреново врёт под давлением. И ещё худший врун из него под губами Пак Чимина. Но он пытается. — Умер? — Юнги-хён, нельзя придумать несуществующего кота ради алиби, только чтобы убить его. — Что ты от меня хочешь? — Ох, очень многого, — Чимин улыбается, взгляд у него блаженный и одновременно убийственный. Всё равно что белый солнечный свет на тёмной глади воды. — Давай доберёмся до спальни, не разбив больше ничего, это для начала. Остальные детали можем набросать, когда будем там, и желательно без одежды. Ну, если ты, конечно, за, Юнги-хён. Он такой невероятно прекрасный, а Юнги так невероятно попал. Чимин шагает к спальне, тянет Юнги за собой за ремень, а в звучании его смеха опять собирается воедино нечто ангельское и дьявольское. — Боже, какое ты сделал лицо. Будто я в тебя только что выстрелил. — Ненавижу тебя, — хрипит Юнги, спотыкаясь по пути вперёд. Как дурак-моряк, готовый после гудка сирены спрыгнуть из лодки в бушующее море с улыбкой на лице. — Как же я тебя ненавижу. — Да-да, — соглашается Чимин, прежде чем затянуть Юнги в комнату. Прежде чем пнуть дверь ногой, чтобы она закрылась за ними. Прежде чем поцеловать Юнги тихо, а потом не так тихо, уже шумно хватая ртом воздух и дрожа под чужими руками и ртом. — Я тоже тебя ненавижу.

***

Засыпает Юнги в тепле, а вот просыпаться как-то холодно. Он щурится от утреннего света, фокусирует взгляд на комнате. На несколько коротких секунд реально верит, что Чимин снова исчез. А потом слышит звук открывающейся дверцы холодильника, потом она закрывается. Чимин на кухне у плиты. Он напевает себе под нос. Впервые у него волосы в беспорядке. Юнги смотрит, как паренёк тянется к верхней полке за кофейными фильтрами, и чувствует что-то распирающее в сердце. Он ждёт, пока Чимин достанет всё нужное, опять опустится на пятки, оставляет его рост без подколов, и только потом подходит. — Доброе утро, — тянет Чимин мелодично, будто знал про Юнги всё это время. — Угу, — мычит тот в ответ. Он перемещается вперёд вслепую с полузакрытыми глазами, пока лбом не утыкается Чимину в плечо, практически растекаясь у того по спине. Слушает шум, с которым готовится завтрак, приятное гудение кофемашины. Звуки окружающего мира постепенно проникают в сознание, будят. — Сейчас слишком рано. Почему ты в такую рань не спишь, Пак Чимин-а? Пытаешься меня прикончить? — Юнги трётся носом о чужую шею сзади, задевая губами прелестно выступающую верхнюю косточку позвоночника. — Я пытаюсь завтрак сделать, хён. — Сегодня же воскресенье, — напоминает Юнги, будто воскресенье это специально установленный день без завтрака. Он полусонный в самом лучшем смысле, будто до сих пор в кровати. Будто они до сих пор в кровати. — Я голодный, — дуется Чимин, размахивая быстро венчиком. Юнги к его руке тоже хочет ртом прикоснуться, как вчера. Поцеловать это тонкое запястье. — Кое-кто пытался накормить меня латуком и арахисовым маслом вчера и заявлял, что это полноценная еда. Так что я просто умираю от голода. Вот делаю яичницу перед тем, как мы пойдём. Ты будешь? — А мы куда-то идём? Чимин усмехается: — Сегодня приятный день. Плюс я, вполне возможно, пообещал Сокджину, что мы оторвёмся от секс-марафона хотя бы на чай. — Ты что… — Да, предупреждаю, может, тебе стоит какое-то время избегать группового чата. Вероятно, там есть фотка тебя, спящего на моей кровати, и это могло вызвать эффект лавины. И Юнги… хочет поспорить. Хочет назвать Чимина карликовым порождением Сатаны или как-нибудь по-другому обозвать, потому что этот человек точно пытается окончить его жизнь прежде, чем она вообще началась, а это грубо. Просто грубо. Но Чимин оборачивается, отставляя в сторону миску и венчик. На нём футболка, в которой он тонет, с каким-то старым линялым логотипом танцевального шоу, растянутым на груди. До самых бёдер. Он выглядит потрёпанным и тёплым после сна, а Юнги точно не знает, как выразить эту странную эмоцию, когда хочешь прижиматься ртом к человеку везде — к губам, к груди, к изгибу коленок — но он её ощущает. Она буйно цветёт в груди. Так разрастается, что ни на что другое места не остаётся. — Ну ты и милашка. У Чимина зажигаются искорки в глазах: — Ты считаешь меня милым, хён? У Юнги лицо свекольно-красное, он это просто знает. — Нет. Да. Отвали, Чимин, ты и сам знаешь, что милый. Все так говорят. Не притворяйся тупым. — Ну да, я-то знаю. Просто не думал, что ты в курсе. — Я ж не слепой. Вокруг глаз у Чимина собираются морщинки, когда он улыбается. — Ты считаешь меня милым. — Я убью тебя. Чимин смеётся ему прямо в лицо. Выливает жёлтые сырые яйца на сковородку, запрыгивает на кухонную тумбу, тарабанит легонько пятками по шкафчикам внизу. — Ты же знаешь, что я так считаю, да? — уточняет Юнги. — Что я правда так думаю. Страх наползает внезапно и незаметно. Юнги ведь этого прямо никогда не говорил. Вчера они упали на кровать, срывая друг с друга одежду, и он просто пытался не умереть от прикосновений влажного рта, но так и не произнёс ничего. Ну, не совсем. Это больше Чимин говорил между шумными вздохами, а Юнги был полностью бесполезен помимо бормотания «да», «Чимин-а», ругательств и голодных поцелуев. Чимин склоняет голову на бок: — Что ты имеешь в виду? — Что ночью я не просто… ну, сорвался. Выпустил йа-хуу. — Йа-хуу? — Да харе, ты знаешь, что я имею в виду. Но Чимин не знает, и внезапно на часах в Мин-штабе время паники. За всю последнюю бессонную ночь, до этого самого момента ему ни разу и в голову не пришло, что Чимин может не знать. — Ты же знаешь? — спрашивает он, не сводя взгляда с шипящей сковородки, будто смущается. Будто не смотрел все эти месяцы Чимину в глаза и не ругался с ним. Яйца начинают вздуваться по краям сковородки, бледные желтки становятся ярче. — Ты же знаешь, что я считаю тебя милым. И умным. И добрым. И талантливым. Но талантливым не просто от природы, а потому что ты так много работаешь, и меня этим вдохновляешь. Ты же знаешь это, Чимин? Ты должен знать… — Да. Да, хён. Иди сюда, — отвечает Чимин успокаивающее, вытягивая ноги и обхватывая ими Юнги за бёдра, подводя ближе. Он целует быстро, потом медленно, а Юнги только задыхается воздухом. Пока сердцебиение не успокаивается. Поцелуи смещаются на уголок его рта — кажется, любимое место Чимина, которое он выбрал после всего одной ночи — и мягкие ресницы щекочут щёку Юнги. — Да, мой хороший, я знаю.

***

— Юнги. Что это? Чимин уже наполовину расправился со своим чаем и яичницей, когда резко замирает и смотрит вниз на ноги Юнги под столом. Выглядит довольно шокированым. Тот отрывается от телефона: — Разве правильно спрашивать не «чтоооооооо это»? — Это… — Чимин моргает яростно. — Это что, мои гольфы до бедра? Юнги прослеживает направление взгляда Чимина и… да. Технически, на нём сейчас именно длинные гольфы. Технически он выбрался из кровати, натянул на себя бельё и футболку, и ещё эти вот носки. Технически. — В свою защиту скажу, что у меня ноги мёрзнут, а других чистых носков я не нашёл. Тебе надо иногда стирку устраивать, знаешь ли. Чимин теряет дар речи на мгновение, просто ахает, но потом успокаивается. Собирается. Отклоняется назад на стуле, забыв про свой завтрак. Снова стреляет долгим взглядом на ноги Юнги. — Так ты нашёл мои гольфы. Забавный факт: они с одного танцевального курса, на который я ходил. Зарождающееся чувство, что его загоняют в угол, щекочет затылок Юнги. Сопротивляться или бежать. — Интересненько. — Там было здорово. Я многому научился. Хочешь узнать, какие танцы это были? Чимин смотрит на Юнги таким взглядом, который так и кричит о голоде, будто он не проглотил только что целую тарелку еды. Юнги хлопает глазами, делает глоток кофе: — Ну и что за танцы? — Бурлеск, — мурлычет Чимин. Юнги давится. Трёт своё бедро, чешет. Скрещивает лодыжки, пока Чимин хихикает, подсматривая из-под ресниц. Мирное когда-то утро теперь переполняется напряжением. Предвкушением. Это то самое настроение, которое в Юнги всегда просыпалось во время их перепалок. Тот же самый выброс адреналина в вены. Только сейчас… — Во сколько мы встречаемся с Джин-хёном, напомни? — его голос не ломается, ничуть. — Примерно через час. Но это же Сокджин, — пожимает Чимин плечами. — Полагаю, мы можем интерпретировать время так, как захотим. Свободные рамки. Ты сам знаешь, как спокойно они к такому относятся. — Точно. Они смотрят друг на друга пристально пару секунд. — Тэ до завтра дома не будет, — добавляет Чимин. — Не надо беспокоиться, что он помешает. Они не то чтобы бегут обратно в спальню, но близки к этому.

***

большой сок ≫≫ груп.чат ЭЙ ВЫ БЛ ИДЕТЕ ИЛИ КАК юнги пожалуйста успокойся мелкий сок перевод: слишком занят чьим-то членом чтобы посмотреть на время юнги да и что? мелкий сок ЛЛАПРЛЫАОПЖ; //? ЛВРЫЛАЫВ ЛЫГРПЫРПЫАОЩПШ??? большой сок Я В ШОКЕ хОСОК ПРОСТО СЛОМАН ВЫ ЕГО УБИЛИ Я ПЛАЧУ БОЖЕ юнги так вам и надо гадам любопытным чимин уже идем хены <3!

***

— Внимание! — кричит Хосок, размахивая руками. — Это новая банка Юнминов. Снова вечер кино. Юнги планировал мероприятие пропустить, чтобы посидеть в студии, но Хосок заявил, что есть нечто срочное, прямо по-настоящему серьёзное. Вот Юнги и пришёл в этот балаган. Не то чтобы он не ожидал этого. Чимин два дня назад написал ему «малыш я их подслушал. эти змеюки собираются сделать новую банку. как будем действовать?», и они вдвоём устроили мозговой штурм на несколько часов, придумывая, как обернуть всё в свою пользу. Они были готовы, просто подготовка со стороны Юнги заняла больше времени, чем ожидалось. (Все друзья сидели на диване, когда всего несколько минут назад Юнги пришёл. Чонгук на коленях у Намджуна, глубоко погружённый в разговор. Хосок под боком у Сокджина хихикал над чем-то у последнего в телефоне. Тэхён растянулся через ноги всех сидящих и жаловался, какие же они костлявые. Чимин поднял взгляд, сидя идеально ровно на подлокотнике дивана, и заулыбался. Подмигнул. И Юнги бы соврал, если бы сказал, что у него в сердце не звякнуло громче любых звуковых эффектов.) — Правила такие же, как и раньше, — продолжает Хосок. — Однако есть одно добавочное: теперь вклады вносятся также каждый раз, когда Чимин с Юнги будут открыто нежничать друг с другом и/или любыми другими способами выражать то, что отвратительно влюблены. — Отвратительно влюблены. Так вообще можно говорить? — интересуется Сокджин вежливо. — Да, можно. Примерно пять дней назад Мин Юнги назвал Пак Чимина милым, потому что тот делал салат, тем самым иллюстрируя, что он отвратительно влюблён. — Будто я в этой комнате единственный отвратительно влюблённый, — жалуется Юнги. — Не буду называть конкретные имена, но одно из них рифмуется с Вим Бом Лун. — Хорошая попытка, дорогой, — лыбится Хосок. — Пенальти только для официальных парочек. Чонгук кивает согласно и очень серьёзно. Будто он не сидит сейчас прямо у Намджуна на коленях. Они пока не вместе, это действительно так — насколько Юнги известно. Намджун негромко объяснил, что после долгого честного разговора, после которого было ещё несколько долгих честных разговоров, они с Чонгуком решили не торопиться. Хотя выглядит так, будто у Чон Чонгука информация совсем другая. Ну и ладно. — Ещё вопросы есть? — оглядывает всех Хосок. — Нет? Отлично, теперь обсудим выбор фильма на вечер: Бриолин или Бриолин 2. — Подожди минутку. Юнги поднимается, тянется к своей сумке. Он пришёл поздно, да и она нелёгкая совсем. — Мне же пенальти назначено за тот раз с салатом. Так что надо сделать вклад. Хосок явно очень радуется содействию: — Вау! Как приятно наблюдать такое примерное поведение, Юнги-хён. Давай, закидывай! Юнги смотрит. На зубах вибрирует мрачное удовлетворение, когда он открывает рюкзак и выражения лиц всех вокруг со счастливых меняются на чистый ужас. Он вытаскивает то, что внутри. Последний час он провёл в банке, разменивая крупные купюры на любую мелочь — собрал столько, сколько ему смогли выдать в обмен на свои и чиминовы свободные деньги. Но, боже, выражения лиц друзей того стоят, без всяких сомнений. Юнги вываливает в банку целый пакет монет. А потом ещё один. Буквально гора. Банка переполняется, монеты высыпаются, скачут уже по полу. — Вот, — говорит Юнги, вытряхивая из второго пакета последнее. — Считайте это авансом. А потом маршрует обратно к креслу у дивана. Садится. Хосок потрясён, но пытается взять себя в руки, вернуть тему дебатов к обсуждению выбора фильма на сегодня. Разговор продолжается, а посреди стола так и остаётся лежать гора монет. Сегодня они выиграли. — Не буду врать, это было довольно горячо, — шепчет Чимин Юнги на ухо. С подлокотника он не двигается, не клеймит своё место на коленях Юнги, как Чонгук сделал с Намджуном, но коленкой касается чужого бедра и глазами сияет. — Я обожаю твоё упрямое выражение лица. Оно так и заявляет: «не пытайтесь шутить со мной». Всё ещё непривычно вести себя так. Непривычно для них обоих. Хотя вот подколы… Подколы остаются прежними. — Да? — ухмыляется Юнги. — Любишь, когда я командую? — Ну, я бы согласился, но, — глаза у Чимина блестят, — мне настолько же сильно нравится, когда ты краснеешь и весь смущаешься. Вот она, двойственность Мин Юнги. Настоящий парадокс. Они встречаются взглядами, жар внутри топит, как в духовке, этим бледно-голубым пламенем. Рассеянное тепло заполняет живот Юнги. На Чимине сегодня рубашка с треугольным вырезом, открывающим ключицы и часть груди, на которой чуть ниже едва виднеется тёмный след. Юнги замечает, потому что у него самого тоже несколько таких есть. — Как думаешь, насколько долго нам надо здесь торчать, чтобы ускользнуть в твою комнату незамеченными? — Они могут не заметить, даже если прямо сейчас уйдём, — бормочет Чимин, поглядывая мельком на Сокджина с Чонгуком, которые пинаются в разгаре жаркого спора о том, кто из их компании был бы Розовой Леди. — Я возьму попить, — объявляет Юнги, и никто не обращает на него внимания. — Увидимся через три минуты, — говорит Чимин. — И La Croix мне захвати. — Опять ты, — стонет Юнги, будто не планировал взять его в любом случае. В итоге они сидят в темноте чиминовой комнаты, отпивая поочерёдно La Croix со вкусом манго. Юнги делает вид, что его сейчас вырвет, а Чимин, хихикая, требует выключить режим королевы драмы. А когда Юнги достигает своего предела поглощённой жидкости, Чимин совершенно забывает про напиток и забирается к нему на колени. Затыкает более эффективным способом. Раздеваются они под какие-то крики друзей из гостиной. Чимин прикасается к Юнги ласково и так приятно, целует, чуть кусаясь, и на вкус он как та противная вода с фруктовым вкусом. Не должно это всё быть даже отдалённо романтичным, сексуальным, или же просто самым лучшим, что когда-либо случалось в жизни Юнги, но в гостиной целая банка монет, которая предоставляет ему сегодня абонемент на отвратительно-влюблённое поведение. Только один раз.

***

park_jimjams загрузил новое фото в Инстаграм park_jimjams: пью кофе с парнем! это считается как свидание если мы до сих пор полусонные? #носначалакофе #ненавижупонедельники #минстаграм — Ты только что загрузил фотку моего кофе, и пытаешься выдать его за свой? Чимин поднимает невинный взгляд, не прекращая стучать пальцами по экрану: — Я бы никогда в жизни так не поступил. — Ты в курсе, что ты чёртов демон? — Ммм, продолжай, я не против грязных разговорчиков. На это у Юнги нет ответа, кроме как покраснеть, что явно Чимину льстит. Хотя скоро он сдаётся перед надутыми губками Юнги, берёт его ноги и закидывает лодыжки себе на колени. — Вот так, — хмыкает. — Теперь намного лучше, согласен? — Иди ты. Старушка, сидящая сзади, смотрит на них сурово, но не говорит ничего. Чимин кладёт руку где-то над коленом Юнги — достаточно низко, чтобы прикосновение казалось невинным. Ключевое слово: казалось. — Я начинаю подозревать, что у тебя на это дело фетиш. Чимин только хмыкает опять, замечая: — Твой самый первый пост в Инстаграме был с фоткой твоих тощих ляжек. Если у кого и фетиш, так у тебя. — Ты сталкерил мой Инстаграм? Настаёт очередь Чимина краснеть, хоть он и удерживает идеальный покерфейс. Юнги знает теперь, куда смотреть, и ему это нравится. — А ты сталкерил мой! — Ты сталкерил мой инстаграм. — Так приятно вытягивать из Чимина подобную реакцию. Тот редко смущается, но, наверное, у каждого есть своё слабое место. — Может быть. Всего чуть-чуть, — признаёт Чимин. — Я проводил необходимое исследование. И оно вообще к теме не относится. — Ох, приношу извинения, Пак Чиминни. Тогда вернёмся к теме: ты обожаешь мои ноги. — Я только говорю, — тянет Чимин фальшиво-раздражённым тоном с противоречащей голосу усмешкой, похлопывая Юнги по бедру, — что если кто-то и желает получить похвалу этим ножкам, так это ты. — Если ты ещё раз используешь слово «ножки», то я из этого поезда на ходу спрыгну. — Нет-нет-нет, не делай этого, — просит Чимин, хватая Юнги за лодыжки и удерживая на месте, прежде чем тот успевает двинуться. Юнги откидывает голову на спинку сиденья, с минуту просто вслушивается в шум вокруг, прикрыв глаза и едва касаясь. — Эй. — Голос у Чимина низкий и умиротворённый, взгляд ласковый. — Ты мне нравишься. Это сказано очень тихо. И Чимин не продолжает поцелуем, улыбкой или смехом. Он просто говорит это, так вот просто. Только между ними, ни для кого-то ещё. Их личная и нежная любовь. Другая и, может, не совсем традиционная. Не такая громкая. Но правильная. Очень-очень правильная. И очень-очень хорошая. — Ты мне тоже нравишься, — так же тихо отвечает Юнги. Может, надо ещё что-то сказать. Он знает, что у них обоих начнутся занятия, как только они доберутся до кампуса, что день будет наполнен учёбой и тренировками, и это наверняка означает, что они не увидятся, пока не настанет время возвращаться домой, ближе к полуночи. У Чимина скоро ещё одно прослушивание, он очень устаёт и переживает, но Юнги знает, что получится всё отменно. Просто знает. Нескоро они увидятся снова, но зато домой будут ехать вместе, Чимин будет щебетать про свой день, или они послушают музыку и пособачатся насчёт выбора песен. Или Юнги убедит Чимина спеть. Но, вообще, всё это необязательно. Вагон трещит и грохочет. Воздух пульсирует, сбивается. Этот город, все его люди — целый мир шумит напряжённо. Он врывается в их жизнь множеством звуков, всеми формами жизни и цветами, он громкий-громкий. Но для них всё тихо. Может, вот какая на самом деле судьба и любовь. Может, суть в том, чтобы найти того, кто останется с тобой в этом хаосе. Найти того, кто поможет ощутить устойчивость. С кем будет тихо и спокойно, даже если на самом деле всё вокруг грохочет. Чимин стучит по ноге Юнги один раз, потом второй — отбивает ритм сердцебиения, и Юнги чувствует себя так потрясающе неподвижно.