Может, «я тебя ненавижу» всегда будет между нами

Каждый год — каждый грёбаный год — Юнги думает, что действительно знает всё о холоде. И каждый год погода доказывает, что не знает он ничего, потому что становится ещё холоднее. У него где-то в закромах памяти хранится старая история, которая всегда всплывает зимой: про маленькую сиротку, продающую спички на заснеженной улице. Эта девочка голодная, мёрзнет. Она сжигает последние свои товары в погоне за толикой тепла, в попытке удержать его и помечтать о месте, где тепла много. Это печальная история с ещё более печальной концовкой, но Юнги никогда зимой не может избавиться от мыслей о ней. Он всегда носит в кармане зажигалку, повторяя себе, что это никак не связано со старой сказкой, но иногда в ожидании поезда на платформе он её вытаскивает и щёлкает — зажигает, тушит, опять зажигает и снова тушит, проводя пальцем по колёсику. Он не девочка-сирота, у которой есть одна лишь коробка спичек, но зима всегда пробирается внутрь Юнги, заставляя чувствовать себя маленьким и голодающим. Зимой — настоящей зимой, когда мороз просто выдавливает воздух из его лёгких — Юнги натягивает на себя как можно больше одежды. У него есть рабочая теория о том, что ощущение холода пространственно. Так что если он натянет на себя куртку/свитер/тёплую рубашку — всё вместе это толщиной сантиметров в десять — то не почувствует холода, потому что тот не сможет его коснуться. А вот Чимина, кажется, подобные проблемы вообще не беспокоят. В первый день снегопада под серым тусклым небом он практически скачет на носочках, приветствуя Юнги на платформе. Рот у него делает ту штуку, когда он впервые видит укутанного в кучу одежды хёна. Чимин будто сдерживает едва не взлетевшую птицу. Подавляет то, что так и хочет вырваться наверх. — Господи, хён, ты похож на пельмень. Или нет. На Зефирного человека из Охотников за привидениями. Нет, стоп. Ты выглядишь как младший брат из того старого фильма. Про рождество. Помнишь, на которого мама натянула кучу одежды, и он даже руками не мог пошевелить. Ты руками можешь двигать? Его будто вообще мороз не берёт. Будто он холода в принципе не ощущает. В другой день на Чимине надета водолазка, на голове бини, а щёки красные-красные. Он тогда спрашивает у Юнги: — Думаешь, ты достаточно шарфов на себя намотал, хён? А голосок такой елейный, что тот во всём своём многослойном великолепии просто кипит от злости. Они не всегда вместе ездят. Это было бы наверняка странно, да и расписания у них совершенно разные. Так что сталкиваются друг с другом не специально. Зато поездки становятся не такие скучные. Возможно. — Юнги-хён, — приветствует его Чимин одним утром, когда Юнги выходит из вагона на платформу, — жалко выглядишь. Сейчас грёбаные шесть утра. Юнги вообще собой это слово олицетворяет. Ворчание вполне может сойти за ответ. Не слишком хочется сегодня играть в вербальный теннис, учитывая время и то, как давно он спал, но любопытство берёт-таки верх. — Как ты не мёрзнешь? — Наверное, у меня просто тёплая кровь. Куда ты идёшь? — Домой. В студии всю ночь сидел. А ты? — На балет, он в восемь часов, — щебечет Чимин. — Но я одному студенту с кое-какой хореографией для финального выступления помогаю, поэтому вот жду шестичасового поезда. Сзади за ним восходит солнце, создавая будто своеобразные сияющий нимб, и превращая чёрные волосы в почти коричневые. Слишком холодно и слишком рано, чтобы кому-то было позволено так выглядеть. — Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя большой лоб? — выпаливает Юнги. Чимин не огрызается и недовольным не выглядит — просто улыбается, а потом вдруг наклоняется и трётся лбом о его плечо. Как просящий ласки кот или ребёнок, только вот он Чимин, а ещё он тёплый и пахнет как любимое одеяло Юнги после стирки. Уютно и по-домашнему. — Тебя это так тревожит, хён? С одной стороны да. Они никогда не прикасаются друг к другу так. А с другой — нет. Уставший мозг Юнги пытается сложить вместе два кусочка пазла, которые ну просто не складываются. Он совершенно сбит с толку таким Чимином: полусонным и игривым, будто у него пока энергии нет вести себя агрессивно. Он сонный и прикасается к Юнги, чего обычно они не делают. Это действительно тот самый Чимин, с которым он знаком? Или где-то неподалёку спрятан его злобный брат-близнец? Юнги думает про Чимина, который готов был вступить в потасовку с Намджуном, потому что решил, что тот Юнги оскорбляет. Он думает про Чимина, который во время стресса готовит салат, потому что много усилий прикладывает ради самосовершенствования. Чимин, который всегда первый несётся вручать подарки во время праздников, который беззастенчиво принимает комплименты, но при этом очень смущается, когда открывается кому-то эмоционально. Его добродушие не выходит за пределы личного пространства — Юнги и не замечал, пока каким-то образом не оказался под этим «зонтиком», вот только он понятия не имеет, как вообще туда попал. Напрягает ли это всё Юнги? Дайте минуточку. — Я каждый день из-за тебя страдаю, Пак Чиминни. Прозвище срывается с языка само по себе. А улыбка Чимина в ответ просто ужасна. — Юнги-хён, — выдыхает он ласково и тихо. — Тебе никто никогда не поверит. Юнги в кармане носит зажигалку. Странный способ напомнить себе о том, что зима не продлится вечно. И всё же… улыбка Чимина остаётся с ним до самого дома, как личный переносной обогреватель. Игривый мерцающий огонёк в его замёрзших руках девочки со спичками.

***

Занимая своё место на танцевальном выступлении через несколько недель, Юнги пытается убедить себя во многом, но только одно из этого списка правда. Он здесь, потому что Тэхён притащил. Он здесь, потому что было скучно. Он здесь из-за Хосока. Он пришёл, потому что пришли все, и по-мудацки было бы не присоединиться. Он здесь, потому что ему любопытно. Чимин танцует хорошо. Это всегда было неоспоримым фактом. Юнги, может, и не шарит в танцах от слова совсем, но он достаточно наслушался Хосока, и вообще улавливал много обрывков разговоров, из которых понятно, что Чимин хорош. Очень хорош. Теперь хочется знать, как это всё выглядит в деле. Он хочет увидеть. (– Его вклад практически в каждом номере есть, — объяснял Тэхён по дороге от остановки. — Думаю, он один из капитанов команд по танцам, ну или просто настолько хорош, что всем остальным помогает совершенствоваться. Это потрясающе. Подожди, и сам увидишь. Юнги ускорил шаг по обледенелой дорожке, но не ответил.) Кулисы распахиваются в приглушённом свете. Всё начинается. Возможно, Юнги слегка наклоняется вперёд на своём сиденье. Всего чуть-чуть. Когда он впервые начал читать рэп на андерграундной сцене, то из принципа отказывался смотреть записи своих выступлений. Да, он прекрасно знает, что это странные заскоки его эго, что это бесит. Не то чтобы Юнги считал, что выглядит плохо — скорее, это был такой период, когда он предпочитал не знать, как его видят со стороны. Но иногда он нехотя смотрел пиксельные записи из снэпчата с выступлений от Тэ, или иногда ощущал в себе достаточно тщеславия, чтобы поискать видео каких-нибудь левых людей на Ютубе, и Юнги всегда был поражён, как же, чёрт возьми, хорошо он смотрится. После всех усилий, вложенных в музыку, после всех изнуряющих часов, крови, пота и слёз, он всегда оказывался приятно удивлён тем, как же на сцене всё выглядит легко. Как он выдаёт куплеты, будто они не требовали недель, месяцев предварительной практики — чтобы произносить слова быстро и внятно. На сцене Юнги совсем другой: он ни жестом не показывает то огромное количество репетиций, которые необходимы для достижения результата. Для всей той уверенности, которая так и кричит: «Пфф, да я бы и во сне с такой фигнёй справился». Так что да, Юнги, может, и не знает ничего о танцах, зато знает кое-что о труде. О том, как много ты должен его приложить, чтобы твои действия выглядели лёгкими, как дыхание. Чимин танцует так, словно ему это даётся легко, всё равно что дышать. Он двигается на сцене словно жидкость, ветер, разряд тока. Струится как вода, такой же живой, открыто выражает все свои цели и стремления — прекрасный в этом амплуа, который при близком общении нечасто показывает. На сцене он неприкосновенный. Эфемерный. Всё, что он делает, кажется таким естественным. Но Юнги знает лучше. Он будто достал «специальные рентгеновские» очки из коробки крекеров, и теперь держит их, щурится и сквозь слои грации и сценического сияния смотрит на скрытого от посторонних глаз настоящего Чимина. Юнги видит здесь месяцы тренировок, знает, что именно из-за них Чимин выглядит так хорошо. Это все его ранние подъёмы и бессонные ночи. Растяжки в гостиной каждый день. Очень странно, потому что пока Чимин танцует — крутится на сцене под ярким светом, оставляя впечатление, будто всю жизнь это делать умел — Юнги думает о салате. О всевозможных способах, которые Чимин использует, чтобы становиться лучше и лучше. Он бы соврал, если бы сказал, что не очарован. Соврал бы, если бы заявил, что не чувствует облегчения, зная теперь, что в мире есть человек, который понимает, который чувствует то же самое. Он бы соврал, если бы утверждал, что в горле нет никакого тёплого щекочущего ощущения, заставляющего улыбнуться ещё до окончания первой песни. Юнги смотрит завороженно, как Чимин делает кувырок в воздухе и опускается на пол без малейшего звука.

***

— Вы пришли! — кричит Чимин, запинаясь о свою же ногу, когда несётся через толпу к друзьям. — Конечно пришли, чудик ты! — вопит Сокджин. — Любовь всей моей жизни поставила хореографию для трёх четвертей этого шоу, неужели ты действительно думал, что я рискну своими отношениями и не появлюсь? — Не притворяйся, что тебе не понравилось, — Хосок, сияя, издаёт противные звуки, в то время как Сокджин целует его в щёку и суёт в руки подсолнух. Чимин кружится везде — у него много поклонников. Несколько человек, которых Юнги никогда раньше не встречал, подходят и дарят цветы, а обнимается Чимин, кажется, с половиной народу в зале. Юнги смотрит. Чувствует… не знает он, что чувствует. Перед его глазами тут только что получасовое откровение разворачивалось — будто медленно засасывало в зыбучие пески. Теперь, когда он уже выбрался, тело ещё словно не осознало, что сопротивляться больше нет нужды. Голова до сих пор слишком пустая, и сил нет. Кто-то касается его плеча. — Юнги-хён, — улыбка Чимина чертовски заразительна и распространяется со скоростью инфекции. — Привет. Юнги усмехается, а Чимин резко замирает, будто только что сообразил, что не стоит его обнимать, как остальных. Эту грань физического контакта они не пересекали. Так что он отклоняется чуть назад, перекатываясь на пятках, и пытается немного успокоиться. — Ты хорошо справился, — говорит Юнги. Слова царапают горло словно твёрдым сахаром. Будто мёд, до этого попавший как-то в лёгкие, там кристаллизовался. Это совсем незначительный комплимент. Едва ли сравнится с Чонгуком и Тэхёном, которые скандируют «ПАК ЧИМИН БОГ ТАНЦЕВ», не затыкаясь, где-то за спиной. У Чимина на лице рисуется удивление, которое потом сменяется чем-то новым. Почти смущением. Юнги такого ни разу на его лице не видел с тех пор, как они сидели вдвоём на диване Тэхёна и Чимин рассказывал о довольно личном. — Спасибо, — благодарит тот столь же робким голосом. — Это для меня многое значит. Некоторое время они просто смотрят друг на друга, момент затягивается, и Юнги больше не знает, что сказать, но пытается придумать что-нибудь ещё, чтобы продолжить. Что угодно. Толпа начинает рассасываться, Чимина утягивают в какую-то другую компанию, обнимают. А Юнги нужно уходить. У него нет причины здесь находиться, но он упускает возможность ускользнуть в суматохе и остаётся. А потом… — Празднуем! Всем напитки за мой счёт! — кричит Сокджин. — Я куплю целую бутылку водки. Хочу посмотреть, сможем ли мы её прикончить. — Я за, — кивает Тэхён, получая от Сокджина пятюню, а от Хосока ухмылочку. — Я пас, — говорит Юнги. — Завтра надо рано вставать на одну встречу, так что убийство печени для меня сегодня точно не вариант. — Ты скучный, — тянет Сокджин. — Хватит быть таким скучным. — Ничего не могу поделать. Это как хроническое заболевание. И лекарства нет. — Что, синдром дедули? — На самом деле… — Чимин с виноватым видом подходит и становится рядом с Юнги. — Думаю, я тоже домой пойду. Поспать надо. У нас ещё утром выступление, а я не хочу похмельем страдать, пока всё не закончится. Его топят в хоре печальных вздохов. Чонгук пытается убедить Чимина передумать, поймав того в удушающий захват, но бесполезно. — Ну ладно. Судя по всему, мы с Чимином уходим. Ты тоже идёшь? — Юнги смотрит на Намджуна, который стоит и явно разрывается мысленно, никак не может решить. — Ну… — Намджун-хён, ты обязан пойти с нами, — тянет Чонгук умилительным голосом, который противоречит тому факту, что он только что чуть не придушил Чимина. — Ты обещал. Сложно не рассмеяться над растерянностью на лице Джуна, который из-за слов Чонгука ещё сильнее колеблется. — Я обещал? — Да, когда мы шли домой после выступления Юнги-хёна. Помнишь? — кивает Чонгук, не замечая, что все остальные смотрят на них с коварнейшими ухмылочками. — Помнишь, я назвал тебя глупым из-за того, что ты всегда ведёшь себя взросло и ответственно? Ты тогда хотел проследить, чтобы я не вернулся домой со всякими негодяями. Вот ты тогда же и пообещал, что в следующий раз, когда мы соберёмся, будешь пить со мной. — Негодяями? — беззвучно проговаривает Чимин, смотря на Юнги с неподдельным весельем. Чонгук с Намджуна не сводит взгляда, крепко сжав челюсть и наполненный тихой решимостью. — Ну да, я действительно обещал, — сдаётся тот с видом таким, будто сейчас вырубится. — Ладно. Пошло оно. Давайте пить, пока не пожалеем обо всём. Ребята выходят из здания в холод улицы. Юнги с Чимином садятся на поезд, который идёт в западном направлении, а друзья на восточный — поедут в какой-нибудь бар с недорогим алкоголем. Они машут на прощание, поздравляют и обнимают Чимина напоследок ещё раз. — Постарайтесь не помереть, ладно? — кричит Юнги в их удаляющиеся спины, когда двери вагона уже закрываются. — Спокойной ночи, дедок! — орёт Чонгук в ответ. Вместо того, чтобы идти как нормальный человек, он рядом с Намджуном передвигается подскоками. Вагон забит людьми. Сильно забит. Это вечер пятницы, так что все как раз едут домой. И только одно место свободное. — Садись, — кивает Юнги Чимину на это сиденье, потому что каким-то образом они встали вместе, хотя раньше держались в таких ситуациях раздельно. — Ты по-любому вымотался. Чимин отмахивается: — Я в порядке, хён. Это тебе завтра рано вставать. — Но не я танцевал два часа без перерыва. Не смотри на меня так. Я прекрасно знаю, что ты не особо много спал. — А ну садись, тряпка! — приказывает вдруг Чимин своим самым властным тоном и толкает Юнги с силой на сиденье. Юнги садится. Но не потому что Чимин физически его пересилил, нет. Просто от неожиданности. — Тряпка? — бормочет он, тут же поднимаясь обратно. — Ты где такого нахватался, Пак Чиминни? — Ладно. Пожалуйста, присаживайтесь, тряпка-хён, — заявляет Чимин с ярчайшей улыбкой, кладёт руки Юнги на плечи и снова прижимает вниз к сиденью. — Почему ты не можешь просто сам сесть? — жалуется тот, противясь железной хватке. Вагон останавливается, ещё люди заходят, и ни одного места не освобождается. — Ты же устал. Блин, как это тупо. Я чувствую себя виноватым. — Не собираюсь я красть твоё место, хён. Постою без проблем. — Не будь таким упёртым. — Привет, горшок, я чайник. — Да что ж ты просто… — Господи, ладно. Чимин садится к Юнги на колени. Однажды Намджун во время очень долгой бессонной и ужасной ночи в студии пролил зелёный чай на ноутбук. Прежде, чем он успел запаниковать, прежде, чем они успели исправить ситуацию каким-то чудом, появилось ощущение, будто они ужастик смотрят в замедленной съёмке — Юнги с Намджуном оба в полной тишине уставились на чай, заливающий клавиатуру. Потом монитор мигнул и резко погас. Бум. И вот у них совершенно ни на что не реагирующий ноут. Чимин садится ему на колени, и как раз это и происходит с глупым, очень глупым и гомосексуальным мозгом Юнги. Чимин садится и — бам! Всё выключается напрочь. — Вот, — фыркает Чимин, ёрзая, будто пытается устроиться поудобнее. Юнги его лицо не видит, но голос явно раздражённый. — Теперь доволен, хён? Этого хотел? — Эээ, — отзывается тот. Поразительное красноречие. Чимин снова возится: — Твои колени костлявые такие. У меня синяки останутся. — Твой зад тоже, — отвечает Юнги. — Наглая ложь, и мы оба об этом знаем. Действительно. Ложь нелепейшая. Зад Чимина точно не костлявый. Скорее уж он является полной противоположностью костлявости. И впервые Юнги не может придумать, чем ответить. Чёрт побери. Они сидят. Сидят напряжённо. Чимин слегка поворачивается, опирается плечом на окно, бурча себе под нос что-то про костлявые коленки, но не встаёт. Не двигается. Они уже выезжают из центральной части города, остановки проносятся одна за другой, и Юнги вдруг понимает, что не считает их, как это делает обычно. У него всегда есть пункт назначения — то студия, то ли дом, чтобы, наконец, завалиться там спать. Он всегда движется куда-то. Но сейчас не думает об этом. Остановка. Движение. Остановка. Движение. Двери открываются, двери закрываются. Вагон постепенно начинает пустеть. Юнги смотрит, как люди выходят. Бабушки закутываются поплотнее, делая шаг в пронизывающий холод. Парочки жмутся друг к другу на выходе из раздвигающихся дверей в попытках сохранить тепло. Дети следуют за родителями, держась за их руки. На плечо Юнги опускается голова. Сначала он думает, что Чимин просто пытается его побесить, но потом чувствует, как всё тело на его коленях на него наваливается. Избавляется от напряжения. Нет ни толики того контролируемого гнева, который у Чимина всегда присутствует, когда они остаются в одном помещении. Он проваливается в сон. Когда Чимин начинает немножко сползать и потенциально угрожает съехать на соседнее сиденье и стукнуться головой об окно, Юнги не думает: он обвивает руками его талию и притягивает ближе, держит крепко, чтобы тот никуда не свалился. Всё внутри замолкает. Ноут Намджуна умудрился выжить, но вот у Юнги вряд ли получится. Его мозг сейчас всё равно что залитая чаем материнка. Он не знает, как выкрутиться из этой ситуации (даже не знает, хочет ли выкручиваться). Чимин ёрзает во сне, скоро лицом жмётся в шею Юнги. Он выдыхает легонько, чуть дрожит, придвигается ближе, будто тот вырабатывает тепло. Прижимается так сильно, что это можно было бы назвать крепкими объятиями — если бы такие жесты привязанности вообще имели место между ними быть. Но такого нет. Очевидно. Чимин ртом задевает шею Юнги и вздыхает. А тот двинуться не может, и дышать тоже. Не может взять себя в руки. Может только держать Чимина крепче, прижимая ладони к его спине. — Приятный запах, хён, — шепчет Чимин едва слышно, что даже не определишь, бормочет он во сне, или просто говорит очень тихо. Рот у него тёплый и чуть влажный. Он иногда случайно задевает им ключицы. — Как море. Будто я дома. Миллион подходящих резких и язвительных замечаний сами генерируются в голове у Юнги — это уже практически рефлекс — но он их не использует. Перед выступлением он целый день провёл в студии, и вообще у моря в последний раз был много месяцев назад, ещё прошлым летом, так что непонятно, что за фигню Чимин несёт. От Юнги наверняка пахнет несвежим кофе и электрическим оборудованием, но слышать такое приятно. Приятные слова оседают на коже, практически как лёгкие поцелуи. Юнги обнаруживает, что ему эти слова Чимина нравятся — такое бормотание всяких глупостей, которые сами собой с языка срываются, когда ты слишком устал, чтобы беспокоиться или стесняться их — так же, как и злые тоже. Наверное, эти нравятся больше. Чимин вздыхает снова, подбирает ноги повыше. Они с Юнги одного роста — ну, примерно — но Чимин в его руках сейчас кажется очень-очень маленьким. Свернулся, прижавшись к груди. Дышит на кожу Юнги. Дышит вместе с Юнги. А тот не может решить, самая это короткая поездка в его жизни, или же самая длинная. Он вообще ничего не может понять. Знает только, что потом — после того, как он неловко покашливает в кулак — Чимин просыпается, напрягается и слезает с коленей, будто ничего вообще такого и не произошло. А потом ему ещё хватает наглости отпустить шпильку по поводу костлявости Юнги. Дальше их пути расходятся, и не в тишине, полной раздражения, и не с торопливым «пока», но с чем-то более ласковым, мягким. Чимин говорит «спокойной ночи, хён», а глаза у него из-за лёгкой улыбки похожи на полумесяцы. Потом Юнги тащится через собачий холод к себе домой, но всё равно ощущает тепло.

***

После случившегося ругаться по поводу свободных мест они прекращают. Ну, не совсем прекращают, но собачатся уже лениво — оба знают, чем всё закончится. (Если в итоге Чимин не сидит на коленях у Юнги из чистой вредности, то оказывается зажат между Юнги и стеной. Они плотно прижимаются бёдрами, Чимин крадёт один наушник и остаток дороги жалуется на каждую без исключения песню, которую Юнги выбирает. Зимние дни короткие, а ночи длинные. Иногда кажется, что снег никогда не прекратит падать. Но Чимин зимой — это настоящий парадокс. Само его существование греет.) По большей части Юнги об этом не задумывается. Только вот один раз… Он устал сильнее, чем согласен признавать. Прямо где угодно уснуть сейчас способен. Вот и засыпает. Но общественный транспорт — не лучшее место, чтобы расслабляться, терять контроль над безвольно упавшими конечностями и приоткрытым ртом. В одну минуту Юнги засовывает в уши наушники и готовится с их помощью глушить болтающего Чимина, опускаться в тёмное забвение, хотя периодически и выныривать на поверхность, чтобы следить за каждой остановкой и пассажирами поблизости. Он же не хочет свою остановку проехать, так что надо заставить себя проснуться. Но ещё он ощущает с закрытыми глазами такое странное тепло и спокойствие. Он откидывается на спинку сиденья, рука Чимина… Рука Чимина. Сначала Юнги слишком сонный, чтобы осознать прикосновение — не может определить, сон это или реальность. Неизвестно, когда он настолько сильно склонил голову, что из уха выпал наушник, но в какой-то момент это всё же произошло, и теперь вот чужие пальцы подбирают наушник, свисающий где-то на уровне груди, возвращают обратно в ухо. Щекотно немного. Юнги издаёт недовольный звук. — Не дёргайся, хён, — цыкает Чимин, откидывая его чёлку в сторону, подальше от уха. Он ставит наушник обратно с аккуратностью, пальцы касаются деликатно, как крылышки мотылька. Потом легчайшее прикосновение к скуле — наверное, какое-нибудь пятнышко стирает — которое быстро исчезает. — Вот. Так намного лучше. Но Юнги так и не выбрал песню на телефоне. Он так и сидел, слушал, как Чимин рассказывает какую-то историю с тренировки про Хосока, притворяясь, что ему всё равно. Он мог бы включить музыку, заглушить чужой голос, но ждал. Ждал, пока Чимин закончит рассказывать. Из-за наушников становится как-то жутко тихо, а в голове звенящая пустота. — Хочешь, я что-нибудь другое поставлю? Мне кажется, твой плейлист закончился, — Чимин чуть-чуть шепелявит. Похоже на шуршание шерстяного одеяла. Голос тоже приятный. Внутренний продюсер Юнги хочет поинтересоваться, пел ли он когда-нибудь. — Что у тебя играло? — Я тебя слушал. — Сонливость изнутри затягивает в тёплую глубину. Юнги почти хочет попросить Чимина снова притронуться, хочет потереться о его руку. — Только тебя. — Вау, кажется, ты действительно сильно устал, — Чимин смеётся, но фраза не звучит как шуточка. Он слишком мягко её произносит, чтобы она считалась насмешкой, слишком тонким и ласковым голосом. — Ммм, — хмыкает Юнги. Вагон дёргается вперёд, резкий порыв прижимает его сильнее к сиденью. Где-то в грохоте поезда Юнги снова теряет наушники, но песню уже выбирает. Высокий и слегка хрипловатый голос, почти шёпот. Проникающая из холодного ночного воздуха мелодия. Колыбельная. Позже он убеждает себя, что голос этот ему приснился. Такое случается периодически — когда он слишком долго засиживается в студии, часами перебирая вокальные и инструментальные партии. Вот такое композиторское проклятие. Юнги не уверен, откуда, но точно знает, что если откроет глаза, то музыка прекратится. Может быть, завтра. Завтра он спросит Чимина, слышал ли тот её тоже.

***

Это стало их «фишкой». Если у постоянно ругающихся друг с другом двух людей вообще может существовать фишка. — Я тебя ненавижу, — заявляет Чимин, когда Юнги перед его носом забирает последний кусок самгёпсаля и, сияя нахальной ухмылкой, отправляет себе в рот. — Я тебя ненавижу, — ворчит Чимин, запихивая своё маленькое тельце в ещё более мелкую щель между Юнги и Тэхёном во время их киновечера, потому что Юнги посмел занять место Чимина. — Я тебя ненавижу, — бурчит Чимин, в очередной раз к концу вечера задремавший на плече Юнги, когда тот поднимается, чтобы уйти. Раньше они не прикасались друг к другу, но поездки вместе в поезде перевели их через эту границу. Чимин под боком Юнги свернулся где-то на титрах, и тот больше всего хочет дать ему поспать. — Я, блять, тебя ненавижу, — рычит Чимин утром с похмелья после весёлого времяпрепровождения с ребятами с танцев, когда Юнги воспользовался возможностью поставить на полную свой последний трек, потому что Тэхён проснулся с настроением потусоваться, и его ничем не остановить. Чимин выползает из комнаты, заваривает чашку чая и возвращается к себе, как следует хлопая напоследок дверью — и до конца дня его не видно. Не то чтобы Юнги следил за коридором, понятное дело. «ненавижу тебя» — пишет Чимин, потому что у них вечер игр, а Юнги с головой в своём учебном проекте. Они играют в Колонизаторов, и Чимин ругается в сообщениях, что без командирского духа Юнги и его способностей судьи все точно переругаются. «ещё как минимум час тут просижу. потом притащу пиво в компенсацию» — пишет тот в ответ. «ненавижу!» прилетает обратно. Естественно. Как и ожидалось. Странно зависеть от конкретной фразы, но она как бы подтверждает, что всё в этом мире нормально. Солнце всходит на востоке, заходит на западе. Пак Чимин ненавидит Юнги. Презирает. Воспользуется любой возможностью оскорбить, подколоть и вывести из себя, пусть даже ничто из сказанного на самом деле не является угрозой, и не сказано со злобой. Грустная правда в том, что всё происходящее соперничеством быть перестало. Во всяком случае, не для Юнги. Больше нет. Это уже какая-то продвинутая версия детсадовской влюблённости, только вот Юнги, как мужчина, да и в принципе личность, в плане флирта настолько ужасен, что понятия не имеет, как изменить динамику отношений между ними. Он не представляет, как вообще прощупать почву и двинуться в сторону дружбы с Чимином, как убедиться, что тот его не ненавидит. И уж точно не знает, как увести его от ненависти в противоположную сторону. Заинтересуется ли Чимин вообще? Наверняка нет. Юнги слышал, как тот иногда жаловался Тэхёну на ужасные свидания, а Тэхён довольно много болтает, так что «тип» Чимина ему известен. Юнги достаточно информации собрал, чтобы понять, что под этот тип совсем не попадает. (Они напились, когда он спросил, потому что существуют некоторые вопросы, которые без алкоголя ну никак не задать. — Ну, для начала: мужчины. Наверное, большие. Он встречался с парочкой ребят, смахивающих на реслеров. Также бухгалтеры и инженеры. Выпускники бизнес-факультетов. Спокойные художники его, вроде, не особо привлекают. Чимину нравятся люди с амбициями, с целью, кто много трудится. По большей части люди эти оказываются мудаками, но от меня ты этого не слышал. Хорошие собеседники определённо. Но не такие, кто говорит постоянно только о себе. Юнги отхлебнул ещё виски и завис, уставившись в окно на ночное небо в оранжевых кляксах городской иллюминации.) И да, он всегда может признать, что всё, игра окончена. Воспользоваться шансом, во время очередной перепалки таки собраться и пригласить Чимина на свидание. Повести себя как нормальный человек — определённо вариант неплохой. Но каждый раз, когда Юнги рассматривает эту возможность, в мыслях сама собой материализуется сцена, где Чимин смотрит на него с растерянностью и отвращением, думая, что над ним шутят или насмехаются. Или хуже: Чимин отвечает мягко, но при этом аккуратно отшивает. Чимин, который смотрит так же, как смотрел, когда нашёл Юнги, спящего на полу. Как на человека, которого нужно жалеть. Юнги лучше не будет рисковать претворить какой-либо из этих сценариев в реальность. Нет. Лучше молчать и оставаться в безопасности в уже очерченных границах. Спорить, подкалывать друг друга, и не более.

***

Однако иногда — только иногда — к Юнги закрадывается такое чувство, что Пак Чимин его совершенно не ненавидит. Просто бывает такое ощущение. — Начнём с того, что это модный дизайн. Мне нужен кто-то для примерки, а у тебя размеры плеч близки к модели с нашего курса. Только вот он подхватил грипп, и я его своими руками бы убил, если бы он посмел распылять микробов на этот топ. — Ладно, — бурчит Юнги, будто это не он тут уже раздевается почти без сопротивления. Привык уже. Ещё с тех пор, как брат изъявил первый интерес к моде, Тэхён периодически «использовал» его тело, чтобы прикидывать разные образы. Не такая уж ужасная перспектива. Сегодняшний образ оказывается парадоксом контрастов. Тэхён утверждает, что «комбинирует эстетику» и требует, чтобы Юнги надел самые свои рваные и грязные джинсы. Тот старается изо всех сил. В этих штанах дыр очень много. — А зачем прорези? — интересуется он по ходу. Тэхён смотрит так, будто Юнги изъясняется на другом языке: — Для сеточки. Что ж непонятного. Да. Сейчас четыре часа дня, и на Юнги натянуты чулки в сетку. Он бы начал жаловаться, но легче просто позволить Ким Тэхёну «случиться с собой», так сказать. — Я спрашивал Джин-хёна. У него плечи такие широкие и классные, но когда я упомянул рваные джинсы, вклинился Хосок и описал штаны Джина, поэтому разговор эффективно завершился, как и профессиональные взаимоотношения. Я, конечно, поддерживаю моду, которая выходит за границы, но подобное профессору точно видеть не надо, — пожимает плечами Тэхён. — Плюс, Сокджин с Хосоком слишком безапелляционны насчёт того, что носят. Не то что ты. — Я очень безапелляционный. — Ну ладно, да. Но под моими гениальными ручками ты намного более податливый, — ухмыляется он. — Ты безусловно прелестнее, чем они. — Я не прелестный, — бурчит Юнги недовольно. — Да-да, как скажешь. Снимай рубашку давай, сексуальное животное. Одежда, которую на него натягивает Тэхён, на самом деле оказывается довольно неплохой. Юнги будет врать и утверждать, что предпочитает удобные гигантские худи и вообще тёмные вещи в любой день недели, но такой деликатный образ смотрится на нём хорошо. Тут не поспоришь. Он никогда бы не предположил, что у его брата хватит терпения старательно сшить что-то, но белая майка, которую ему вручил Тэ — белая лента пересекает полосами всю переднюю часть, с высоким воротником, а на спине белоснежное кружево — на вид кажется чрезвычайно сложной. Она оказалась чуть свободной в талии, но Тэхён всегда выступал за комфорт в одежде, чему Юнги всегда очень радуется. Тэ отступает на шаг, оценивая: — Превосходно. Я пойду найду булавки, чтобы укоротить её немного для фоток, хорошо? — Ага. А я кофе сделаю. — Давай. Только не пролей! Несколько минут спустя Юнги, вытянувшись, стоит около кухонной тумбы и шарит рукой в поисках своей кружки с Холли, чтобы заварить кофе, когда дверь за его спиной открывается. Он знает, кто это. Ждёт подколов по поводу сеточки на ногах или кружева. «Хён, я знаю, что у тебя денег нет, но в камбои податься? Серьёзно?», за которым последует чуть свистящий заикающийся смех, который Чимин приберегает специально для моментов, когда Юнги делает что-то хоть немного для себя нехарактерное. Юнги уже практически сценарий их разговора может сам написать. Но тишина продолжается. Так что он, наконец достав кружку, оборачивается: — Давай, гадёныш. Что бы там ни было, выкладывай сейчас, пока кофе не действует и мне неохота грызться. Чимин не бесится из-за его реплики. Чимин ни звука не издаёт. В одной руке он держит пакет с едой откуда-то, в другой чай боба, но конечности у него болтаются по бокам, как разваренные макаронины. Он выглядит каким-то поражённым. Секунду они просто смотрят друг на друга. Юнги внезапно осознаёт, сколько у него сейчас кожи неприкрытой, ощущает, как её обдаёт прохладным воздухом. — Наконец-то откопал булавки, — кричит Тэхён, маршируя триумфально из своей спальни. — О, привет, Чимин-а. А я тут с хёном примерку заканчиваю. Чимин подпрыгивает на месте, как подстреленный: — Привет! — здоровается он чересчур воодушевлённо. — Да, нет проблем. Я просто… — он неопределённо машет в сторону комнаты. — Стой! Мне твоя помощь нужна, — Тэхён хватается за фен. — Сделаешь одолжение и направишь его на Юнги-хёна, пока я делаю фотки? Хочу попробовать показать его на них таким воздушным. — Эм, — Чимин неожиданно заливается румянцем. — Да, конечно. Он неловко ставит пакеты с едой и чай — медленно, будто одно резкое движение, и в него выстрелят снова. Тэхён ждёт с жутковато-широкой улыбкой. Всё заканчивается довольно быстро. Юнги вытягивает губки соблазнительно, как умеет, склоняет голову набок, предоставляя камере свой лучший угол, смягчает взгляд. Он часто такое делал, поэтому прекрасно знает, что Тэхёну от него надо. Легко вжиться в роль кого-то другого, когда на тебе чулки в сетку и белое кружево. Он пытается не смотреть на Чимина слишком часто. Пытается. Если раньше у того на лице было удивление, то теперь оно явно прошло. Чимин держит фен, послушно выполняет инструкции Тэхёна — всё делает так серьёзно, сосредоточенно. Направляет поток воздуха на Юнги под разными углами. Он, кажется, сильно погружён в свои мысли. Иногда Юнги смотрит на Пак Чимина и прямо видит эту миллион и одну мысль, крутящиеся в голове. Но отделить оттуда какую-то одну нельзя — всё равно, что пытаться извлечь из водоворота единственный камешек гальки. — Смотрится потрясающе. Правда он выглядит потрясающе, Чимин? Чимин смотрит через плечо Тэхёна в камеру. Бросает на Юнги нечитаемый взгляд: — Ты выглядишь очень здорово, хён. В комплименте его нет приторной игривости, никакой фальши в голосе. Это или самое хорошее и искреннее, что Пак Чимин когда-либо Юнги говорил, или же тот в секунде от своей смерти от рук ассасина, для которого фраза являлась кодовой. — Я согласен, — кивает Тэхён. — Превосходно, Чимин, может нам… например, водой его облить. Это будет смотреться довольно горячо, особенно с кружевом и… — У меня учёба, извини. — Чимин уже в другом конце коридора. Тэхён даже договорить не успевает, как дверь комнаты захлопывается. После того, как Юнги переодевается обратно в свою одежду — концепт Мокрое Кружево, к разочарованию Тэхёна, благополучно заброшен — он почти стучится к Чимину, дабы поинтересоваться, будет ли тот допивать свой чай, который забыл на кухне на столе. Доходит до того, что Юнги даже заносит руку, готовый стучать костяшкой пальца в дверь. Почти. Но не стучит. Они же враги, в конце-то концов.

***

Это просто ощущение, но… Одиннадцать вечера. Юнги стоит один в магазине за углом своего дома. Магазин скоро закрывается, а это значит, что все посетители пасутся либо в отделе с алкоголем, либо до нелепости долго мнутся около прилавка с презервативами, избегая контакта со всеми, кто тоже оказывается в этой области. Юнги уже начинает чувствовать себя тупым, потому что единственный торчит около небольшой секции с овощами, да и какой дурак не сможет найти здесь капусту кале? Это ж не фермерский магазин. Только вот он пялится на кучу зелёных листьев, которые выглядят абсолютно одинаково. Как типичная здоровая еда. — Знаешь, я начинаю подозревать, что руккола тебя как-то персонально оскорбила. И вот как по волшебству напротив, через прилавок со сладким картофелем, стоит Чимин и ухмыляется в сторону Юнги. Одет он попроще — что логично, учитывая поздний час. Никакой сегодня танцевальной одежды, просто свободные спортивные штаны и длинная белая кофта с рукавами. Нет серёжек-висюлек и сценического макияжа, волосы взъерошены ветром. Чимин выглядит как-то мягко и совсем мальчишкой, а ещё немного устало. — Руккола ничего не сделала, — отвечает Юнги, гордо фыркнув. — Но так, просто уточнить: что из этого руккола? Чимин откидывает голову и смеётся, наклоняясь всем телом так, будто сейчас свалится. И, боже, как же нечестно. Даже в отвратительном желтоватом свете флуоресцентных ламп Пак Чимин не выглядит плохо. А Юнги тем временем представляет из себя целое великолепие гибрида с жабой. Он сегодня пил слишком мало воды, так что кожа явно сухая, и вообще он на труп смахивает. — Ты зелень покупаешь, хён? — Нет. Пошёл ты… Ну, может быть. — По какому поводу? — Ни по какому. Просто… — Юнги колеблется, но сейчас одиннадцать вечера, и он не собирается говорить, что пришёл сюда за резинками и смазкой. Эту тему он затрагивать не желает уж точно. — Пытаюсь приготовить салат. — Он прямо чувствует, как кончики ушей горят. — Особенно сделаю упор на «пытаюсь». Я вспомнить не могу, что ты там тогда намешал. Тогда — это месяц назад. О чём ни один из них с того дня не упоминал и не заговаривал. Чимин хлопает глазами, и какую-то секунду Юнги кажется, что тот разразится сейчас громким хохотом на весь супермаркет. Но Чимин не смеётся — обходит прилавок, встаёт рядом, постукивая пальцем по подбородку задумчиво. — Ну, технически, всё отсюда для салата подойдёт, зависит только от твоих предпочтений. Это просто база. Я, например, люблю зелень с более нейтральным вкусом. Шпинат вот хороший. Капуста кале чуть горчит, но тоже неплохой вариант. Хотя база — не самая важная часть. Дело больше в остальных ингредиентах. — Остальных? — Ага. Ну курица там, белок, другие овощи, тёртый сыр, приправа. — Звучит уже слишком сложно. Я ухожу. — Не-е-ет, вернись, — смеётся Чимин, хватает Юнги за руку и тянет назад. Боже, он ещё и попискивает во время смеха как сломанная игрушка-собачка. Пиздец милота. — Вот, попробуй. Юнги оглядывается вокруг: — Нас не арестуют за то, что мы едим перед покупкой? — Кто нас арестует? Продуктовая Полиция? — отмахивается Чимин, после чего отщипывает кусочек кале от кочана и суёт в рот. Юнги делает то же самое. Тут же давится. — Что за херь? — он бы выплюнул, только вот не может, потому что уже прожевал. Эта фигня теперь у него во рту, и назад пути нет. Нельзя просто так взять и выплюнуть пережёванную капусту, находясь посреди общественного места. Люди, выбирающие презервативы, теперь косятся на него осуждающе. — Что за херня? Ты меня отравил? Чимин спокойно продолжает перечислять варианты, как гид: — Вот, как я и говорил, это капуста кале… — Чимин, помоги. Меня убивают. — Пучок в пакете — это просто микс из разной весенней зелени. — Чимин-а, позови администратора. Звони в полицию. Я умираю. — Есть ещё мангольд с красными стеблями… — Пак Чиминни, у тебя нет души. Чимин сияет своей самой ангельской улыбкой — точно радиоактивной, и коварной, без всяких сомнений. Юнги слегка в ужасе. — Юнги-хён, ты уверен, что выбрал правильную специальность? Кажется, ты не заметил свою тягу к драме. А потом он спокойно хватает ближайший к себе пучок зелени — шпинат, как замечает Юнги, потому что хоть он и придурок, но придурок внимательный, пусть его даже только что отравили и метафорически подтащили к самой крайней черте жизни — и закидывает в тележку. Некоторое время всё продолжается в том же духе: Чимин наполняет тележку Юнги измельчёнными грецкими орехами, творожным сыром и сушёной клюквой, мягко подкалывая каждый раз, когда его компаньон оказывается не в курсе о каком-то причудливом гарнире или не знает разницу между уксусом и салатной заправкой. Юнги постоянно жалуется, какая же эта здоровая еда отвратительная, и что он до сих пор давится той капустой (Чимин подхватывает упаковку персиковых леденцов, открывает зубами и отсыпает пригоршню, чтобы Юнги избавился от едкого привкуса во рту). Наверняка это самый полезный набор продуктов, который он когда-либо вообще покупал. К моменту, когда они подходят к кассе, в тележке каким-то образом оказывается ещё небольшая горка товаров, которые Чимин набрал себе. Юнги даже не заметил, когда это здесь появилось. — Только надо ещё взять чай с лакрицей и эластичные бинты, — вспоминает Чимин. — А, и обезболивающие патчи. Они оперативненько разделяются: Юнги выкладывает свои покупки на ленту, а Чимин проходит к прилавку самообслуживания. Собираются снова вместе на выходе. Чимин идёт рядом, задевая старшего плечом и иногда толкая его пакет с покупками — тот из-за этого немного спотыкается, а Чимин улыбается. Технически «домой» им теперь — в противоположных направлениях. Время, проводимое вместе, заканчивается на выходе из магазина. Тут надо прощаться. Никакой причины у Юнги идти к Тэхёну посреди ночи воскресенья нет, как и приглашать Чимина к себе. — Через неделю зелень начнёт увядать и станет противной на вкус, — напоминает Чимин. — Не забудь съесть её до этого срока. — А ты не забудь, что чай не заменяет полноценный сон. — Ты не убедишь меня пить кофе, хён. Лучше уж я умру. — Но вот я сегодня почти умер, Пак Чиминни. Надо же мне чем-то отплатить. Они просто стоят перед автоматическими раздвижными дверьми, и людям, выходящим из магазина, приходится их огибать. Двери открываются. Закрываются. Открываются снова. Нужно идти. — Ну, спокойной ночи, Юнги-хён, — Чимин машет рукой на прощание. — Удачи с салатом. Юнги добирается до дома, раскладывает продукты, и только тогда обнаруживает у себя в недрах одного пакета открытую упаковку конфет. Он не помнит, чтобы платил за неё. Ждёт, когда же Чимин напишет что-то типа «ворюга, ты украл мои леденцы! ненавижу тебя!», но Чимин не пишет. А персиковый сладкий привкус держится во рту ещё несколько дней.

***

Это просто ощущение, но… — Хочу мяса, — ноет Чонгук жалобным голосом. — Ну же, я растущий мальчик. И часов пять нормально не ел. А это значит, что я практически при смерти. — Кто голосует за мясо? — закатив глаза, спрашивает Намджун, и все остальные рычат хором «мясо!», как орда зомби, оживающая при упоминании человеческой плоти. — О! — восклицает Джин. — Надо бы заценить то новое местечко с морской кухней, которое недавно открылось… — Чимин не любит морепродукты, — отзывается Юнги на автопилоте, даже не отрывая взгляд от телефона. Наступает короткая пауза в разговоре. Тишина, во время которой каждый осознаёт, что Юнги — да, Мин Юнги — только что упомянул Чимина, и это не закончилось опустошением его кошелька в банку Юнминов. И Юнги осознаёт это тоже. И пытается понять: а) с хера ли он вообще в курсе этой информации; б) когда конкретно он переместил её в своей голове в папочку под названием «запомнить». Но Чонгук уже предлагает кое-что другое. Он вспоминает про один из таких конкурсов, которые видел по телеку: ты получаешь еду бесплатно, если съедаешь всё до последнего кусочка из огромной выданной порции. Намджун заявляет, что умирать он сегодня не желает, как бы сильно ни проголодался. Юнги же осторожно дожидается, пока шум разговора в комнате снизится до своих прежних децибел, и потом поднимает взгляд. Чимин сидит на подлокотнике дивана в другом конце комнаты, скрестив ноги и опираясь спиной на стенку. Тэхён рядом, поддерживает Чонгука словами о том, что мы живём ради хорошего времяпровождения, а не долгого, но Чимин на дебаты не обращает никакого внимания. — Спасибо, — с тёплой улыбкой проговаривает он бесшумно одними губами, обращаясь к Юнги. Будто действительно подразумевает это. Тот коротко кивает и возвращается обратно к телефону. Он читает статью для курса дизайна звука, по которой нужно написать эссе-рассуждение к завтрашнему дню, но тупит и сканирует взглядом один и тот же параграф раз за разом, не понимая из него ни слова. Кажется, в последнее время его мозг воспринимает информацию как-то выборочно. В итоге они заваливаются в привычный и любимый барбекю-ресторанчик (хотя Чонгук клянётся отомстить за отсутствие поддержки в сторону его идеи), все семеро усаживаются вокруг стола в глубине помещения и перекрикиваются друг с другом во время еды. Ужин, во время которого Юнги пытается себя убедить, что не чувствует всё время взгляд Чимина на себе, отпечатывается в его памяти размытыми кадрами.

***

Это просто ощущение, но… — Эй, ты когда кофе стал другой брать? — Что? — Тэхён поднимает изнемождённый взгляд от работы по истории, над которой корпел. Юнги сейчас предположительно должен сидеть над проектом по технике цифрового миксинга, но вместо этого он мысленно выбирает новое музыкальное вступление, которое всё вертится у него в голове. Мелодия без слов, что, по сути, передаёт основную суть главных музыкальных терминов. Эмоция, которую ещё предстоит превратить в настоящую песню. Эта часть всегда самая сложная — когда всё ещё совсем метафорично, без посыла. Юнги знает, как хочет её чувствовать. Просто не знает, что хочет сказать. Пока не знает. Кофе помогает думать, но он не привык, что из шкафчика Тэхёна этот напиток с таким хорошим вкусом. — Эта степень обжарки просто чудесна, но кофе у тебя точно другой. Даю почти стопроцентную гарантию, что раньше был Fogger’s. Тэхён пожимает плечами: — Честно говоря, все продукты в последнее время покупает Чимин. Я просто ем всё, что он передо мной поставит, и не задаю вопросов. — Тогда хорошо, что он не убийца. — Ага, точно. Знаешь, это забавно. Что он кофе поменял. Я-то могу глотнуть отбеливателя и не заметить разницы. А Чимин сам даже кофе не пьёт. Тэхён с зевком отворачивается обратно к эссе. Юнги пялится на свою кружку, вдыхая аромат свежемолотых зёрен — реально же дорогая и явно первоклассная штука. Внутри у него какое-то лестное чувство, прямо под рёбрами. Он обхватывает кружку ладонями чуть крепче. Вдыхает.

***

И потом ещё… пак чиминни юнги-хён!!! юнги что случилось? тэхён в порядке? они с чонгуком опять скинули самодельный коктейль молотова с крыши? я не близко к машине, но в больницу смогу добраться минут за 10 пак чиминни вдаповди боже нет хватит все нормально! да и мы ввели запрет на взрывы в квартире после того случая с уксусным вулканом юнги ты знаешь что я хочу спросить, но я пока просто запомню и вернусь к этой теме позже пак чиминни наверное оно и к лучшему юнги тогда что горит почему ты мне пишешь пак чиминни ладно во первых: это грубо во вторых: чонгуки сказал ты выступаешь сегодня! он жаловался что не сможет пойти юнги а ну да это не особо выступление скорее пробный прогон нескольких новых треков только вживую вместо предзаписи пак чиминни короче выступление юнги э… пак чиминни жаль что ты мне не сказал! я бы пришёл поддержал тебя, но к сожалению у нас репетиция в последнюю секунду нарисовалась и конечно все летит к чертям так что я тут допоздна юнги да все нормально ты не обязан приходить чимин я не могу, но хотел бы: ( удачи! или ни пуха! рэперы вообще так говорят? ни пуха ни пера хоби-хён говорит что у них фраза «раздави орешек», но что-то мне тут кажется нечисто юнги я рад что ты в курсе что не стоит верить всему что болтает чон хосок пак чиминни спс родители меня хорошо научили юнги мне пора идти на сцену пак чиминни раздави орешек!!! (у тебя всё получится замечательно <3)

***

Ну так вот.

***

— Я хочу официально заявить: это будет катастрофа. — Спасибо за участие, Юнги-хён, — сияет Хосок. — Прекрасное дополнение к вечеру, призванному укрепить сплочённость нашей компашки. Продолжай в том же духе. — Мы платим деньги, чтобы нас заперли на час, пока мы не найдём способ выбраться, и ты реально веришь, что это всё не превратится в ситуацию как в партии Доннера? — Мне всегда было интересно, каково это, — кивает Тэхён. — Я съем любого из вас, сучки, — заявляет Сокджин, спокойно листая что-то в телефоне. — Мне плевать. Я тут альфа. Сделаю всё, чтобы выжить. — Никто никого сегодня не ест, — говорит Намджун твёрдо, а на поднятую руку Хосока рявкает: — ДА, И НИКАКОЙ ВОРОФИЛИИ, ПСИХ ТЫ НЕНОРМАЛЬНЫЙ. Хосок дует губы, но руку опускает. — Вообще Юнги-хён дело говорит, — подаёт голос Чонгук. — Мы же хорошо ладим. Разве вообще нужно проводить мероприятие для сплачивания? — Сокджин только что прямым текстом сказал, что сожрёт любого из нас, — напоминает Чимин. — Я не уверен, что «ладим» тут подходящее слово. Что ж. Прохождение квеста вместе со всеми. Суть проста — как объясняет правила противненький на вид школьник явно старших классов: есть семь человек, двое из них «убийцы». Цель: расследовать убийство в Убийственной Деревне, и после этого найти способ выбраться из неё. Задача убийц: остаться незамеченными. Юнги вытягивает карту из колоды, на которой большими буквами написано «Вы убийца!» Круто. В этой роли ему не придётся делать ничего, кроме как ходить вместе со всеми и выглядеть невинно, пока не истечёт время. Довольно легко. Игра начинается. Все разбредаются по складу, который декорирован как мини-деревушка, и, оказывается, Юнги действительно недооценил, какие же тупые иногда бывают его друзья. Несмотря на лучшие результаты на образовательном поприще. Несмотря ни на какую интеллигентность. Ведь всё превращается в настоящий хаос. Господи, они даже бы если специально пытались, не смогли бы играть ещё хуже. Юнги просто кивает и соглашается с любой рабочей теорией Намджуна, решающего какой-то суперсложный судоку, помогает Тэхёну собрать пазл на полу, который укажет, где в Деревне искать следующую подсказку. Потом, когда он направляется к Хосоку проверить булочную, к нему подбегает Чимин и хватает за руку, чтобы Юнги притормозил. Он в последнее время часто так делает. — Пойдём со мной, — зовёт Чимин радостно. — Кажется, я кое-что нашёл. Юнги следует за ним подальше от остальных к цветочному магазину, оглядывает искусственные букеты. — Что такое? — Ох, это, — Чимин ухмыляется. — Просто хотел тебе сообщить: есть вероятность, что я подкидывал ложные улики. Отвлекающий манёвр такой. Юнги смотрит на него: — Ты убийца. — И ты тоже. — Что? Я ничего… — Твой покерфейс, хён, — Чимин хихикает, сияя розовыми щеками, — он ужасен. Ты отвратительный врун. Но я хотел поинтересоваться, не желаешь ли ты помочь мне повернуть игру в нашу пользу? — Пак Чиминни, ты настоящий злой гений. И начинается настоящее соревнование — практически их личная игра без правил против остальных. Юнги нацарапывает на бумажке всякую белиберду и говорит, что нашёл эти записки в почтовом ящике, а в следующую минуту Чимин заявляет, мол, кажется, я слышал код Морзе по радио, из которого на деле звучат всего лишь поп-песенки девяностых. Каждый раз, когда друзья сходят с ума от новой находки, когда кто-то из них восклицает «Я ТАК И ЗНАЛ», хотя по-любому не знал ничего, Чимин встречается взглядом с Юнги через комнату и… ну, не то чтобы они прямо улыбками обмениваются — это было бы слишком палевно — но Чимин смотрит так, что у Юнги по позвоночнику пробегает тепло. Они будто говорят на языке, непонятном больше никому. Они точно рушат всю суть вечера, который, по идее, должен компанию сильнее сплотить, но проворачивать такие выходки оказывается невероятно весело. — Ладно, — шепчет Юнги Чимину аккуратно. — Этого должно быть достаточно, чтобы они отвлеклись. Пока мы держим их подальше от северной части, всё в порядке. — Определённо. И вдруг раздаётся громкий ор птеродактиля из другого угла склада. Наверняка Хосок. Хотя у них с Сокджином как раз та стадия отношений, когда оба периодически начинают звучать одинаково, так что может быть любой из них. — О нет, — улыбается Чимин снова. Он сегодня вообще очень много улыбается. — Кажется, нас раскрыли. — Чёрт. Потом ещё один полузадушенный вопль, после которого следует множество улюлюкания и воя. Юнги подозревает, что группа его друзей могла трансформироваться в стаю гиен, но это неважно, всё в порядке. — ПАК ЧИМИН, АХ ТЫ Ж СУКИН СЫН! — Это уже Тэхён. Чимин бросает взгляд на таймер у входа: — Пять минут осталось. Думаешь, сможем сбежать от них и спрятаться на это время? Когда Юнги вытягивает руку, он даже не особо уверен, о чём думает. Это точно не предложение дать пять, потому что для такого бы он её поднял. Почему им вообще нужно держаться за руки, удирая на всех парах от своих бешеных друзей, остаётся за гранью понимания. Это просто… ощущается правильно. Юнги видит Чимина, улыбающегося на манер какого-то злого духа, и чувствует, как по спине пробегают разряды снова и снова. Это просто кажется правильным. Правильным, потому что спустя несколько секунд хлопанья глазами на протянутую руку Чимин улыбается и берётся за неё. Его ручка такая крошечная. Да, Юнги всегда это знал, но одно дело смотреть на мелкие ладошки Чимина издалека, и совсем другое — полностью обхватить одну из них. Молча он дивится, как ладно их пальцы складываются вместе. Чувство немножко такое, как будто он умирает, но в общем-то Юнги не знает, что сказать об этой всей ситуации. — Бежим, — выдавливает Чимин из себя больше смехом, чем реально словами. Глаза у него сияют, и он бросается бежать, не давая Юнги ни шанса вздохнуть. Это определённо тупейшее, чем Юнги когда-либо занимался. Ну и плевать. Он вообще уже свихнулся. Они оба свихнулись. Чимин быстрый, тянет за собой с силой, которой не получается сопротивляться. Оба бегут, сворачивают за углы. Крики друзей приближаются, они ускоряются, и Юнги только и может, что хватать ртом воздух. У него нет выносливости танцора, так что это прямо настоящее облегчение, когда Чимин затаскивает его в какой-то узкий тупик между двумя искусственными зданиями. В такой небольшой тайничок в углу. Он прижимает Юнги к стенке за мусорным баком и закрывает рот ладонью, прежде чем тот успевает хоть как-то запротестовать. Всё тихо. Пальцы Чимина у него на губах. Никто не роняет ни слова. Они ждут. Юнги пытается успокоить дыхание, замедлить колотящееся в груди сердце. Избавиться от адреналина. — Думаю, они пошли сюда, — предполагает запыхавшийся Хосок где-то на расстоянии, и после его слов слышится топот ног под слегка маньячное хихиканье, удаляющееся в другой конец помещения. Юнги ждёт, когда Чимин отступит, потащит куда-то ещё, или просто, блин, предоставит хоть немного места, чтобы можно было дышать. Но Чимин не двигается. Он вообще стоит там, где стоял. То бишь, совсем рядом с Юнги. Зажимая тому рот ладонью. Прекрасно. Юнги не может притвориться, что он сейчас мыслит здраво (определённо нет, скорее, совершенно противоположно этому определению). Тело орёт так, как — в его воображении — подавало бы сигналы при схватке с медведем. Какое-то странное первобытное волнение внутри костей требует сделать хоть что-то, а не просто сидеть и ждать, пока медведь придёт за ним. Юнги, правда, не особо представляет, что в данной ситуации выступает в качестве «медведя» — то ли те, кто пытается его выследить, то ли прижимающийся Чимин. Какова бы ни была причина, мозг просто умоляет сделать что-то: «пожалуйста, давай, сделай хоть что-нибудь, гомик ты бесполезный, ну же…» Юнги паникует и лижет ладонь Чимина. Будь перед ним реальный медведь, его тупая задница уже оказалась бы мертва. Это даже не какой-нибудь отдалённо сексуальный жест. Юнги просто мажет языком по ладони — фу, мерзость какая, они всё тут вокруг облапали, что за херь, Юнги — но хотя бы внимание привлечь удаётся. Это хотя бы означает, что он может выпутаться из этой чересчур сбивающей с толку ситуации и вспомнить снова, как правильно дышать. Чимин убирает руку, но не морщится. Не отталкивает. Не тянет «фу, мерзость какая, противный ты хён». Что-то мелькает на его лице, взгляд темнеет, брови над переносицей смыкаются. Он выглядит почти опьянённым. Переводит взгляд вниз на губы Юнги, потом возвращает выше. Погодите. Что? Прежде, чем мозг у того устанавливает связь между одним и другим, Чимин сжимает в кулачках его худи и толкает назад к стене. Прижимается ртом. Целует. Целует? Целует. Пак Чимин целует его. Пак Чимин прижимает Юнги к холодной ненастоящей стене в этом ненастоящем переулке и целует. Если бы Чимин вытащил из кармана реальное оружие и пристрелил бы Юнги, тот был бы удивлён меньше. Короче, да. Шок. Определённо именно это творится сейчас с его телом. Мозг вырубается на несколько секунд, отключается напрочь. Но Чимин целует слишком рьяно, чтобы не среагировать. Чтобы не почувствовать хоть что-то. Чтобы не ответить. (Естественно, Юнги бы ответил. Он никогда не задумывался серьёзно, но сейчас, когда это реально происходит, то всё становится просто и понятно. «Конечно, идиот ты тупой, с чего бы тебе не хотеть его целовать? Экстренное сообщение, придурок: ты хотел поцеловать его уже давно как».) Юнги мысленно отвешивает своей внутренней системе яростный пинок по кнопке перезагрузки, и отдаёт всё полностью в поцелуй — всё, что может. И, господи, как же это офигенно. Чимин целует так, словно пытается сказать что-то без слов. Как будто «оставайся на месте» — предупреждение о хаотичных орах с другого конца склада, но ещё это может быть «эй, суй язык мне в рот» — судя по тому, как сильно он к Юнги прижимается. Как они прижимаются друг к другу, потому что да, вполне возможно, что Юнги обхватил Чимина руками и тоже держит. Вполне возможно, что у него слегка подкашиваются колени, что каждая клеточка в теле замерла. В венах час пик, каждая сирена мигает и вопит. Чимин целует Юнги так, будто всегда намеревался это сделать, будто это не порыв под влиянием момента — будто Юнги как раз там, где Чимин и хотел его видеть. Губы у него двигаются уверенно и целенаправленно. Рты мокрые, подхватывают друг друга с тихими влажными звуками. И когда Юнги ощущает вкус — просто Чимин проводит языком по его нижней губе и потом отстраняется — этот сладкий-сладкий вкус, название которому вспомнить никак не получается, он думает, что всё это может оказаться ещё одной странной тактикой манипуляции, непонятным образом смешавшейся с игрой. Ведь нет другого объяснения, почему так приятно. Он думает, что вполне может оказаться сейчас на грани смерти. Игра всё ещё идёт? Какая вообще игра? Юнги не знает никакой игры. Юнги, блин, имя-то своё не знает. Он только знает рот Пак Чимина, нос, потирающийся нежно о щёку, и руки Пак Чимина, прижатые к груди, будто удерживающие сердце Юнги на месте, где оно и должно находиться. Он знает обо всех точках, где Пак Чимин его касается, и больше не знает абсолютно ничего. Чимин вжимает ногу между бёдер и покусывает губы, да так, что Юнги издаёт по-настоящему смущающий звук. Что-то между ругательством и стоном. Однако Чимин его не затыкает, а только вжимается языком глубже в рот — будто это сможет заглушить — и прикусывает снова аккуратно зубами. Какая-то безумная комбинация головокружительного жара и странной милости, а оказаться со стояком на этом складе — последнее, что, по мнению Юнги, могло случиться за всю его жизнь, но, чёрт побери, если это не входит в первую десятку… Голос Намджуна где-то неподалёку созывает остальных: — Ребята! Чимин застывает. — Сюда, — говорит Намджун. — Думаю, они уже близко. «Я тоже так думаю» — подсказывает Юнги его мозг, а потом «стой, нет», когда Чимин быстро отступает назад, и там, где секунду назад было его тело, оказывается прохладный воздух. Лицо у него непроницаемое, чуть растрёпанные волосы и блестящие от слюны губы. «нет, подожди» — повторяет мозг, но рот не говорит ничего. — Время вышло, — бормочет Чимин, отводя взгляд, когда сирена на таймере начинает выть. Юнги ощущает окружившее его словно мягкой скорлупой тепло. Школьник с минимальной зарплатой возвращается, лениво хлопает им и объявляет, что час истёк, и, к сожалению, они так и не нашли способ выбраться из Убийственной Деревни. Потом интересуется, не желают ли они сделать групповое фото и выложить с тэгом в Инстаграм. Юнги должен что-нибудь сказать. Он хочет что-нибудь сказать. Он смотрит на Чимина, Чимин смотрит в ответ, будто тоже сказать хочет, и не говорит. Потом Хосок зовёт их, и Чимин выныривает из переулка, бежит к остальным, смеясь совершенно беззаботно — будто ему вообще всё равно. Но Чимин же поцеловал его. Намеренно. Сам вторгся в личное пространство, прижался губами, и, пожалуй, это точно означает, что Юнги тут не единственный накрученный. Верно же? Он присоединяется к остальным для фотки. Все сбиваются в кучу у цветастого табло около входа, на котором сияют всякие подбадривающие фразочки типа «ЭТО БЫЛО БЛИЗКО!» и «ПОЧТИ СПРАВИЛИСЬ!» Ирония не проскальзывает мимо Юнги, но он не может заставить себя почувствовать даже толику самодовольства. Их взгляды пересекаются, когда они встают рядом для фотки. Это один из тех редких моментов, когда Чимин кажется выше Юнги, больше во всех смыслах, пусть рост у них и одинаковый. Чимин немного склоняет голову набок. Такой привычный жест. Его глаза превратились в тоненькие полумесяцы — и это знакомо. Смущённая улыбка и порозовевшие щёки знакомы тоже, только вот на этот раз у Юнги будто воздух из груди выбивает ударом огромной силы. Насколько же жёстко он попал. Фотку в Инстаграм выкладывают примерно через час, и его до ужаса пугает тот факт, что он на ней даже в камеру не смотрит.

***

Так что да, возможно, Юнги не ненавидит Чимина так сильно, как предполагал. Может, он Чимина и вовсе не ненавидит. (Бля.)