4. Когда всё началось
7 апреля 2019 г., 14:13
I am fire, gasoline, Come pour yourself all over me We'll let this place go down in flames Only one more time Zedd feat. Hayley Williams — Stay the night.
Тсуна пахнет пылью, из листьев в её волосах можно гербарий делать, а пятна крови на рубашке, к счастью, не её, а Ламбо, которому сегодня здорово прилетело прямо в нос. Могло быть и хуже. Могли вообще умереть. — У нас, конечно, не такая шикарная резиденция, — начинает за её спиной хриплый голос, — но не жалуемся. Как видишь, никаких гробов, трупов и орудий пыток. Ванная в начале коридора, вторая комната справа. Если что понадобится, то обращайся к Алиде, её комната в конце коридора. К Луссурии тебя не отправляю — не доживёшь и до утра в его компании, задушит тебя своим жабо. И… Вроде бы всё. И в тот самый момент, когда ладонь Занзаса ложится на ручку двери, Тсуна разворачивается и произносит: — Останься. Он медленно поворачивает голову, словно делает вид, что ослышался, и смотрит на неё. Приглушённый свет настольной лампы освещает лицо Тсунаёши, и Занзасу кажется, что она стала выглядеть иначе. Свет смягчает его [лица] линии, глаза мерцают, и что-то прибавляется к её взгляду, что-то, что пригвождает его к месту. Им не нужны слова. Занзас смотрит неотрывно, не сводя глаз с её лица. Тсунаёши, наклонившись, снимает ботинки, высокие каблуки которых сегодня, на удивление, кровью забрызганными не оказались. Отделалась легко — одной рубашкой, да и кровь не её. Она мягко ступает по ковру и останавливается перед Занзасом, когда их разделяют двусмысленные сантиметры: останешься на месте — ничего такого, сделаешь шаг вперёд — переведёшь отношения в другую плоскость. Он красив. Высокий, темноволосый, с перьями в прическе, которые в сочетании со смуглой кожей придают его образу что-то диковатое. Чёрные брюки, белая рубашка (Тсуна сказала бы, что белоснежная до рези в глазах), варийский китель и неплотно завязанный галстук, за который, будь она на месте героини в романтической комедии, притянула бы к себе. Но Тсуна не в романтической комедии. Тсуна в мафии. И если она провернёт такое с Занзасом, то он, наверное, пальцы ей сломает. Но лучше уж пальцы, чем сердце, глупое сердце, которое предаёт её. Она не ненавидит его. В конце концов, это же не он затащил её в мафию, не он тренировал её так, что всё тело было покрыто синяками. И ей, и ему не повезло с отцами (хотя Тсуна считает, что у Занзаса хотя бы был отец, интересующийся им не раз в несколько лет), и Тсунаёши понимает, что, возможно, у неё с папой были бы не такие болезненные отношения, если бы он не задевал маму своими разъездами, растягивающимися на месяца, а то и на года. «Надеюсь, что ты приведёшь в наш дом кого-то похожего на меня», — улыбается как-то Савада-старший. Тсуна даёт себе обещание, что её возлюбленный будет его полной противоположностью. Она запрокидывает голову, приподнимается на носках, и одновременно с этим Занзас наклоняется к ней. Даже тогда, когда она носит обувь с каблуками, он вынужден склонять голову, чтобы видеть её лицо, а теперь, когда Тсуна разулась, то и подавно. От пересечения грани их отделяют несколько сантиметров, но сейчас уже поздно давить на тормоза. Тсуна знает, остановится — он не простит; остановится он — не простит уже она. Потому что теперь уже точно не будет так, как раньше. Их поцелуй не из тех сопливых романтических фильмов, которые со слезами на глазах смотрят Киоко и Хару, и за это Тсунаёши ему признательна. Тсуна, чуть отстранившись, сбрасывает с его плеч китель, а Занзас, подняв руку, вытаскивает из её волос оставшиеся после боя шпильки (и кто там придумал, что Десятая всегда должна выглядеть идеально?). Копна каштановых волос рассыпается по плечам, касается поясницы, и что-то щёлкает. Она берёт его за руку и тянет за собой к кровати. Занзас усмехается и, поставив Тсуне подножку, роняет её на кровать. Она приподнимается на локтях, выплёвывает попавшие в рот пряди волос и хочет что-то сказать, но Занзас, наклонившись, прижимается губами к её шее, целуя-кусая, и Тсуна забывает, что она вообще хотела сделать. Ей кажется, что она горит от его прикосновений. Тсуна запрокидывает голову, изгибается и комкает пальцами простыню. Занзас везде: его пальцы на её бёдрах (наутро там будут синяки, она в этом уверена), его губы накрывают её, и она задыхается. Занзас запрокидывает голову, и Тсунаёши вцепляется в его руки так, что у неё белеют пальцы, чтобы не звучать очень уж громко и не рассказать всей резиденции, чем они здесь занимаются, но всё это оказывается сильнее. Она проваливается в сон с первыми солнечными лучами. И впервые спит так крепко, что можно даже не пытаться её разбудить. Они одеваются в звенящей тишине. Тсуна сидит на кровати спиной к Занзасу и поправляет ворот чёрной рубашки, которая, оказывается, ещё со вчерашнего дня висела на дверце шкафа вместе с новыми брюками. Поправив ворот, она откидывает волосы на спину и встаёт с кровати. Тсуна берётся за ручку двери, когда ей бросают: — Савада, носи юбки. Тсуна оборачивается. Занзас говорит это, не поднимая головы: застёгивает манжеты. Сосредоточен и хмур, совсем не такой, каким он сегодня был ночью. Савада сначала думает, что ей это всё померещилось, но шея болит, а на бёдрах такие синяки, словно она ими всю ночь пересчитывала двери в резиденции. Она, покидая резиденцию забывает о его словах, погружаясь в дела с головой. И вспоминает только тогда, когда на встрече с Тимотео и отцом Занзас под столом кладёт ладонь ей на колено.
