Сгоревшая звезда

Тони Старк понимал, что Стивен опасен, но о побочном эффекте аминазина в виде повышенной агрессивности и нервозности его уже предупреждали, да и ужас Стива он мог понять. Сейчас он закинул руку друга на своё плечо и тихо обратился к нему: — Стивен, никто не даст тебе антидепрессанты. Я прослежу, только врачей душить больше не надо. Я могу сопровождать тебя, если ты, конечно, позволишь. Капитан сразу не ответил, он осел на пол и спрятал лицо в коленях. Врач снова попытался подойти, но был остановлен Тони. — Дайте ему самому принять решение, — одними губами обозначил Старк, мысленно проклиная себя за вспыльчивость. Ведь не уйди капитан тогда, то и не был бы сейчас в таком состоянии. — Хорошо, — прошелестел Стивен и с обречённостью смертника покосился на кресло. Это была не собственная его воля — он просто произносил то, что от него хотели слышать, и эта покорность могла смутить и обезоружить любого, тем более, Старка, который знал, через что капитан прошел. В словах этих была сломленность, а не сила. Страх, что иначе сделают больно, хуже: что в любом случае сделают больно, и это согласие — лишь формальность, дополнительный способ его унизить. Конечно, стоило оставить его, стоило дать отдохнуть, и отдохнуть долго, дать постепенно вернуться к самому себе… Но на это не было времени, и помощь врачей нужна была ему сильнее. У Железного Человека сжалось сердце и он, посмотрев на друга, всё же рискнул принять решение за него. Подхватил его под локоть, закинул худую руку на своё плечо и преувеличенно весело сказал, обращаясь к врачу: — Веди, док. Ноги подламывались, несколько коротких коридоров казались длинным марш-броском, но Стивен не жаловался. Не мог, не хотел, да и не слушал бы его жалоб никто — в этом он даже не сомневался. Его снова тащили куда-то по длинным светлым безликим коридорам, и ничего от него не зависело, точно он превратился в что-то незаметное и ничтожное, в песчинку, в щепку, которую подхватил могучий поток и играет ей как хочет. И все попытки покинуть его, выплыть, спастись были и будут тщетны. Тони доверия было мало: наверняка тот до сих пор считал его врагом, а не врагом, так просто своей собственностью. Его добрый тон казался Стиву лживым, участие — наигранным, забота — подозрительной и непонятной. Можно было не сомневаться, что его очень скоро вернут в тюрьму или снова начнут допрашивать, добиваясь неизвестно чего, или просто лишат всякой свободы из одного удовольствия это делать. Он содрогнулся, когда его привели на рентген и почти что потерял от внезапного страха сознание, когда доктор сказал, что всё окончено. Потом он сидел в комнате, ждал неизвестно чего, как он думал, а Тони, глядя на его дикий страх, принёс ему какао и даже уговорил его чуть отпить из стакана. — Знаешь, это нормально, что ты боишься. Я вижу, как тебе худо и не буду врать, что тебя понимаю. Там, в Афганистане, я был не один. Я не стану тебя расспрашивать, но если ты захочешь поговорить, я всегда тебя выслушаю… Стив замолчал, и Тони искренне верил, что он и правда слышит его, вдумывается и пытается понять его. Но это было, конечно, не так. Стив прикидывал, что тот хочет от него услышать: ясно, что действиями Тони руководил поиск какой-то выгоды… Или жажда мести… Размышлять становилось всё сложнее, голова казалась тяжелой, мысли путались, не давая проследить хоть за одной и довести ее до логического конца. Старк смотрел на него с тревогой, и это злило. В этот момент их отвлёк врач: — Мистер Старк, пройдите ко мне. Всё готово. — А почему они зовут тебя? — Стив мутными глазами смотрел на Тони и тот понял, что вот он, миг истины, сейчас он догадается об опекунстве, взбесится, подумает о коварстве Тони — и всё. Как ответить ему, что свободы у него нет? Как сказать исстрадавшейся душе, что это он будет решать, когда Стиву лечиться, когда спать, что есть, с кем общаться? Его не освободили, просто поменяли могильник на более комфортную тюрьму. И точно прочитав его мысли, Капитан с тихим ужасом отстранился от Тони и замолчал. Догадаться было несложно: сразу пришли на ум и все предыдущие случаи, и Стив мог вспомнить, что если с ним что-то хотели сделать, то всегда спрашивали одобрения Старка, а не его, и подписывал согласие и разрешение тоже не он, а Старк. Значит, он и впрямь не принадлежит себе. Не сказать, чтобы это открытие так уж поразило капитана — оно стало закономерным, но окончательно закрывшим для него хоть малейшую надежду на будущее. Можно подумать, Тони отпустит его! Контакт был потерян. — Стив, пожалуйста, пойдём со мной, — попросил Тони, и тот безропотно подчинился, но это ничуть не радовало. Дрожь ужаса вернулась, но всё же возникло и какое-то облегчение: отчасти от того, что появилась определённость в статусе, отчасти от того, что Тони не выглядел рассерженным или жестоким, да и врачи здесь отличались от тюремных. Поймав разгневанный взгляд Тони, они уже обращались напрямую только к Стивену. Тот отрешённо кивал, иногда протестовал. Его не трогали, отпускали, растолковывали, объясняли почему без той или иной манипуляции не обойтись, но своего добивались, раз за разом ломая начавшую проявляться самостоятельность. Спустя пять часов, три истерики и ещё одну попытку драки Тони вёз капитана к себе домой. Плечо Стивена нужно было оперировать, его явно не так вправили, с ожогами дела обстояли хуже. Сначала должны были сформироваться рубцы, перестать тянуть мышцы и тогда можно было исправлять последствия ранения, а пока оставалось только терпеть. И снова Стивен обречённо смирился. Он не разговаривал с Тони, почти не отвечал сестре Глэдис, просто лежал большую часть времени в кровати. Единственным прогрессом стало то, что он позволил раздёрнуть шторы и теперь подолгу любовался садом, но не испытывал желания выйти туда и погулять. Его частенько трясло от холода и тогда он плотнее кутался в одеяло, крепко стискивая его краешек пальцами, словно всё равно опасаясь, что его отберут. Тони приходил три-четыре раза в день. С уговорами кормил Стивена, расспрашивал о состоянии и, будто всё чего-то ждал, только отклика не видел, пока в один далеко не прекрасный день не решил зайти пораньше в комнату. Пришёл он, как оказалось, вовремя. Он даже не понял, как так произошло. Окна были занавешены, а Стив казался намного выше, чем был до этого. Послышался грохот, и капитан завис в воздухе, захрипел, нелепо дёргая ногами. Тони подскочил к нему и подхватил под колени: — Эй! Кто-нибудь! Сюда! — но Стивен не сдавался. Он пытался отпихнуть Тони ногами, осыпал его градом ударов кулаков. А позже, когда Тони рассматривал багровые, уже начавшие наливаться чернотой полосы на шее Стива, ему захотелось избить его, заставить себя ненавидеть, да сделать что угодно, лишь бы в глазах капитана появились хоть какие-то эмоции, а не пустота. Краски стали возвращаться в эту жизнь, но все они были серы. Они отличались, но не вызывали ни малейших чувств. В тюрьме какое-то время Стивен тосковал, думал, что бы он начал делать, окажись на свободе. Он хотел читать книги, рисовать, ходить в парк, смотреть на дождь в окно, возможно, что и мокнуть под ним, слышать сигналы машин, разговоры людей и чувствовать себя живым. Сейчас были возможности, и Тони позволил бы — пусть под присмотром, пусть неотрывно следя за капитаном, чтоб тот не шагнул под колеса первому же поезду или грузовику, но уже ничего, ничего не хотелось. Сил не было даже на желания. Это напомнило ему самые страшные дни в тюрьме так явственно, что он готов был покончить с этой пыткой любым способом. К счастью, возможностей здесь было побольше, чем там. Время он подгадывал почти неделю, но в этот раз мистер Старк не дал ему уйти, теперь его точно поместят в психиатрию. Это Старку и предлагали, даже терпеливая и доброжелательная медсестра втолковывала, что капитан может быть опасен. Тони не слишком слушал, но врача всё-таки вызвал. Тот только развёл руками и посоветовал не оставлять Стивена одного ни на секунду. И он не оставлял, теперь он сопровождал его повсюду и, как оказалось, не зря. Стивен как-то подозрительно быстро приобрёл хорошее настроение, стал интересоваться книгами и новостями, едва ли не открыто транслируя: «расслабься, Тони, я нормален», — и такой резкий переход не предвещал ничего хорошего. Первый раз его поймала медсестра, когда тот, отпросившись погулять недолго в саду, через смежный балкон с трудом перебрался в её кабинет и вскрыл шкаф. Пропажу барбитуратов заметили не сразу, но, к счастью, тем же днём, поэтому Стивен не смог воспользоваться ими. Он даже выслушал сбивчивую речь Тони о том, что надо жить, что это не выход и что самое страшное уже позади, но, судя по наигранно-опечаленному лицу, не проникся. Если бы он пытался казаться безразличным, Тони бы поверил, что тот за равнодушием прячет какие-то иные эмоции, но здесь всё было иначе. Сожаление удавалось плохо, как и улыбка. Стивен отвык от эмоций. Вторая попытка оказалась намного удачнее. Капитан, собираясь в душ, взял полотенца, халат, — правда, без пояса, поскольку теперь Старк уж проследил, чтобы повеситься было не на чем, — вот только Стив его перехитрил. Как только он зашёл в кабину, безумная улыбка исказила его лицо и он сплюнул на ладонь самое обыкновенное лезвие от безопасной бритвы. Тонкое, с щелью посередине. Неплохо представляя анатомию, он решил резать бедренные артерии, но лезвие было маленькое, а мышцы на ноге плотные. Итогом стали несколько глубоких порезов, которые потом пришлось зашивать, но до артерии он, к счастью, не добрался: лезвие сломалось… — Идите к нему, — доктор вышел из перевязочной, — он слишком упрям. Всё же его надо в больницу, иначе он пойдёт к своей цели до конца. — Как и всегда, — Тони вздохнул, обдумывая ответ и размышляя над тем, как достучаться до чувств Стивена. — Вы меня, пожалуйста, поймите, нельзя его запирать. Хватит. И так он долго времени прожил по чужой указке. Я не могу его снова заставить. — Но вы уже это сделали. Вы не дали ему уйти. — Хотите сказать, я был не прав? — Да, нужно было поместить его в больницу. Он не привык к свободе, его надо заставить упорядочить свои мысли, может быть, снова лечить медикаментозно, чтобы вывести из состояния депрессии. Скорее всего, сам он не согласится — значит, нам придется сделать это принудительно, и… Предложение вернуть капитана туда же, откуда он его с таким трудом вытащил, взбесило Тони, и он оборвал речь доктора. — Ещё слово, и я поменяю вам руки и ноги местами для большего воспитательного эффекта, — огрызнулся Старк. Тот не обиделся, а лишь пожал плечами, сохраняя на лице выражение «Вы делаете большую ошибку, мистер Старк». — Приятно говорить с разумным человеком. Тогда я умываю руки! Стивен сидел спиной к двери в кресле вялой куклой и смотрел прямо перед собой. Снова они добились своего. Сил не было ни на что, не осталось запала даже на то, чтобы покончить со всем разом. Сзади послышались шаги и скрежет отодвигаемого стула. Послышался голос Старка. — Капитан, давай поговорим, — Стив не ответил. Просто не хотел общаться. — Стив, повернись ко мне, я прошу. — Зачем? — сказано было это так тихо, что Старк едва расслышал. — Нам нужно поговорить, понимаешь? Капитан, нужно бороться. Нужно идти до конца. Мы справимся со всем, твой щит тебя ждёт. Пойми… — Щит не мой. Его сделал ваш отец, мистер Старк. Я не заслужил, — так же тихо ответил капитан. Тони задохнулся от боли, а затем попросил: — Называй меня как раньше — Тони. Ты же мой друг. — Я попробую, только мистер Старк, сделайте выбор. Инсен или Роудс. Они враги, и чью сторону вы выбираете? Просто сделайте выбор и всё. — Стив, я прошу тебя, послушай. Инсен давно мёртв и разговор не приведёт ни к чему хорошему, оставим прошлое в прошлом и… — А все так и сделали. Что вы хотите? Чтобы я перестал делать попытки освободиться? Хорошо, только очень прошу, не надо ко мне взывать. Не надо за мной следить. Не надо ничего требовать… Старк не поверил этому обещанию, тем более, что попытка была уже третья или четвертая, но всё же кивнул и сказал, что согласен с ним и бросит свое неусыпное наблюдение. Он даже выполнил его, сопроводив, конечно, установкой нескольких скрытых камер, но следить за ними почти что не следил. На удивление, первые дни были тревожными, но прошли без единого эксцесса. Потом на смену страхам о Стиве пришли другие заботы, вынужденно отвлекшие. Ежедневно ему приносили короткие отчеты: согласно им Стивен даже будто вновь обрел желание жить, просил принести ему ноутбук, где рассматривал преимущественно развлекательные сайты — и это успокаивало. Поэтому он не заволновался, когда тот просил отпустить его погулять в центр города, приказал даже наблюдению держаться подальше и не высовываться, пока тот не захочет откровенно причинить себе вред. И именно поэтому он приказал своим людям не вмешиваться, когда те сообщили, что Стивен, выпив лишнего, ввязался в драку. Даже обрадовался: надо же, парень не только снова почувствовал вкус к жизни, но и не боится постоять за себя. Но дальше начало становиться только хуже. Стивен в первые дни и правда собирался успокоить Старка, изобразить из себя нормального и здорового хотя бы для вида, чтобы ослабить бдительность. Сперва это выходило совершенно механически. Он отсчитывал количество движений зубной щеткой, количество глотков чая, крутил колесико мыши, пытался вспомнить, чем еще может заниматься обычный человек… Определенно, чего бы он ни хотел: покончить с собой назло Тони или сменить обстановку, стоило выбраться в центр города, пусть сперва и вовсе без цели. Он сидел на жесткой скамье, наблюдал суету, стук шагов, первые вечерние огни, гудки машин, — все сливалось в однообразную картинку, яркую, но обманчиво яркую: можешь пытаться найти своё место в ней сколько угодно долго, и не найдешь. «Вычеркнут, ты вычеркнут из нее, тебя вернут назад и не позволят шагу ступить…» — говорил он себе. Хотелось испытать терпение Тони новой попыткой пересечь границы дозволенного, но суицид, как ему подумалось теперь, и впрямь, не был выходом. Покончить с собой не дадут, зато запрут без права покинуть камеру, привяжут к узкой койке… «Но не всё ли равно? — спросил он себя. — Ты не отвечаешь за себя, от тебя ничего не зависит. Пытался быть хорошим? Бороться за себя? За что-то еще? Всем безразличны твои попытки. Какая разница? Кто ты теперь? Ничего не чувствуешь». Этот чужой злой голос шипел у него в ушах. Злость змеей впивалась в сердце. Будь рядом Тони с его уговорами не дурить, он непременно врезал бы ему по лицу (надо думать, и этим вызвал бы его радость), но его не было, а его агенты не стали возражать, когда он зашел в первый же шумный задымленный бар. На удивление, при себе оказалась карточка с какой-то мелочью на расходы. Он бесцеремонно отодвинул кого-то от стойки, — видя его лицо и глаза, полные безразличия и одновременно отчаяния, спорить с ним не решились, но очень скоро взгляд этот задел кого-то из завсегдатаев, который пожелал выяснить отношения с этим странным парнем. На удивление, Стив и сам не успел сказать что-то в ответ: рука дернулась совершенно машинально, незнакомец напротив держался за челюсть и сплевывал кровь, сзади накинулся кто-то еще… Он дрался, раскидывал всех, несмотря на очевидную одержимость, зарабатывая возгласы восхищения; нет, силы и способности не вернулись полностью, хотя что-то от них, похоже, осталось, иначе он просто не вынес бы такой серьезной драки. Вышел он из нее утомленным, с пульсацией боли в разбитых скулах и рассеченных кулаках, но до странности умиротворенный. Не безразличный, а именно успокоенный, в чем-то даже довольный результатом, хотя раньше не испытал бы после драки и тех оскорблений, что выкрикивал, ничего, кроме жгучего стыда. А теперь был почти что счастлив. Нет, к нему не вернулись ни гордость, ни осознание цели в жизни, но ему понравилось испытывать на прочность собственную безразличность, собственное безумие, которое он хотел повергнуть в прах — а вместо того взбирался на все новые и новые его вершины. Алкоголь с первого раза ударил в голову сильно и придал смелости характер явного безрассудства, но скоро и этого стало казаться мало. Старк, на удивление, вовсе не гневался и не пытался образумить. Не то решил не связываться, не то и впрямь дал полную свободу. Правда, исправно помогал, на счете как по волшебству появлялись деньги, после особенно сильных неприятностей его быстро и молча латали лучшие врачи… Стив нашел для себя новый образ жизни, полууличный, состоящий из череды попоек, девиц, кидавшихся к нему в постель за деньги, знакомств, недолгих и часто кончавшихся мордобоем, иногда даже участием в боях на спор. Казалось, он закончит жизнь скоро, пусть и не суицидом.