Пепелище

В машине он начал клевать носом — разморило от тепла. Ровный гул мотора убаюкивал, а от хлопьев снега, летящих в лобовое стекло, мешалось, смазывалось, плыло перед глазами. Водитель отнёсся к Вилмару со всем участием. — Вы бы поспали, марра. Места, правда, немного — вы понимаете... Но я постелю, дам накрыться. Вилмар в полусне качал головой. В кузов он не полезет. Машины эти — труповозки. Не сейчас, так потом. А он жив. И тёр себе виски, надеясь прогнать дремоту. Голова нужна ясная, не тяжёлая, как у оглушённого взрывом или сгорающего в лихорадке. Потому что никто, кроме него, не в силах помочь Зорко. Нельзя даже мечтать об отдыхе, нельзя уступать этой слабости, как отрава, разливающейся по телу. Слабости незваной, нежеланной теперь, когда Зорко там, в Мерее, беззащитный и больной, один на один с навалившимися бедами и откровением, после которого нет пути назад. И сердце билось колоколом — Зорко, Зорко. Покинутый, святой. Крепкий в немощи, блистающий во мраке. Машина свернула на главную дорогу. Скоро покажутся огни святой Мисахи... Его не догонят, даже если захотят, опомнившись наконец, сложив одно с другим, совместив левое с правым. И ничего, что Лои в другой стороне — у него и здесь есть кое-что, надёжно спрятанное, сбережённое до поры до времени. — Друг, — Вилмар дотронулся до рукава водителя, — мне бы выйти где-нибудь тут. — В поле? — тот удивился, но не слишком. Верно, тоже осоловел в дороге. Он притормозил, и Вилмар на ходу выскользнул из машины. Снег брызнул под сапогом. Морозом обожгло лицо, и режущей болью в груди обернулся новый вздох. Снегопад к тому времени прекратился, и ночь раскинулась от горизонта до горизонта, ясная и страшная в своей ясности, как голая кость. Будто глаза, неживые и голодные, горели пронзительные голубые звезды, и застывшие склоны казались каменными. Вилмар сошёл под откос. Всё говорило — иди, если решил. Но до леса, до угольно-чёрной полосы на краю земли и неба, без лыж идти ему было ночь и ещё полдня. Он услышал вдруг лай собак — визгливый, с подвыванием, и пошёл на него, и не ошибся. Счастье, полузабытое, пугающее почти — живые, мирные селения, где дрожат в окнах огни, где смех и музыка доносятся от домов, где дым поднимается над крышами не такой, как от сожжённых жизней, чёрный и смрадный, но обещающий тепло и приют. Он остановился у одного из дворов и постучал в ворота. Сначала тихо, потом — с силой, уверенно, чтобы нельзя было спутать с шумом ветра. Нехотя, со скрипом приоткрылись ворота. — Доброго вечера, господин мой, — приветствовал хозяина Вилмар, и собственный голос казался ему чужим, незнакомым. Селянин, далеко не старик по возрасту, но с хмурым взглядом недобрых, запавших глаз и сгорбленной спиной, не ответил. Вилмар подошел ближе, и от окон ли, из приоткрытой двери дома — свет упал на звезду на его груди. — Авета, — слово будто застряло у селянина в горле. — Ар-Нелл. — Да, Ар-Нелл, — Вилмару казалось, что имя его хозяину дома также знакомо. Только почему он не произнесёт его вслух? Даже имени — уж привычного "марра" от такого угрюмца едва ли дождёшься. — Что опять случилось? Аветы бегут? — Нет, — Вилмар подошёл ближе, почти зашёл во двор. Должно быть, это пугало — пришелец из темноты, замёрзший и белый, да ещё авета. Хозяин подался назад. Хорошо живёт смертная кровь от Мереи до Мисахи, где не было тугкоров! Вилмару иногда приходилось брать у селян на нужды отряда. Приятного в этом было мало. Чаще благодарные жители сами, добровольно и с радостью, делились с бойцами всем, что имели, но не всегда. Но у Вилмара было оправдание — сотни оправданий, дышащих, смотрящих в небо, оплакивающих смерть родных и радующихся собственному спасению. — Что надо-то? — гаркнул, видимо, набравшись смелости, хозяин. Даже в самой Мерее Вилмара позвали бы в дом. Западнее — угостили бы ужином и оставили ночевать. — Лыжи нужны, — Вилмар попытался улыбнуться, но сведённое от холода лицо не позволило. — Лыжи? — Да. Любые — хоть старые, плохие. Вилмар потянулся к карману — вдруг остались случайно деньги. Платил же днём в городе за обед. Денег не нашлось, а вот пистолет был на месте. Но для этого пока рано. Может быть, Вилмар как-то слишком сурово посмотрел на хозяина — говорил же Тойво, что у него грозный, совсем аветийский взгляд. А может, селянин всё же припомнил, что идёт война, и от неё не укрыться, она — гром для глухих и молния для слепых. Он принёс Вилмару лыжи, широкие, охотничьи. — Благодарю, господин мой, — авета был рад и этому. — Только нечем отдарить тебе. Всё же я не мародёр. — Не нужно ничего. Заканчивайте скорее уже. — Закончим, — пообещал Вилмар. — Тугкоры скоро падут. — Тугкоры, — вздохнул хозяин. — Аветы, тугкоры... Между собой делите остров, а кто страдает в итоге? Лучше б вы все пропали, одни — в Море, другие — в ямы. Вилмар, поражённый, уставился на него. Пьян, что ли? — Ты что-то путаешь, дед. На аветийской земле живёшь, аветийским оружием защищён. — От кого? — Ты, наверное, про Лету и не слыхал в своей норе, — Вилмара захлестнуло злостью, — про то, как там головы отрезали, не особенно разбирая, авета или смертная кровь. Хозяин пожал плечами. — Мало ли дураков на белом свете. — Удел Филолелы? Кви? А Зорко хотя бы знаешь? — Не слышно что-то о нём больше. Проворовался, наверное. Вилмар не верил своим ушам. — Ты что несёшь-то, безумец? — А может, не проворовался, — рассудил хозяин, отстраняясь.— Мало ли дураков на свете. Но машины всякие ездили в Мисаху. Со всяким. Вилмар стал на лыжи. — Дураков на свете много, но ты — первый среди них. Когда плакали на западном побережье женщины, когда гибли на востоке, у Кви, дети, ты выбираешь оставаться глухим к их крикам и слепым к их мукам... Слова текли сами, свободно и легко, как волны. Воздух вокруг накалялся. Селянин побледнел, сгорбился ещё больше — и вдруг с воплем бухнулся на снег. — Глаза, глаза, — причитал он, царапая лицо. Собаки залаяли громче. Вилмар, смеясь, оттолкнулся и уплыл в ночь. Жалости к селянину в нём не было ни капли. Такие легко переходили на службу к тугкорам, помогали им уничтожать авет и всё, что связывало с прежним царством. Неблагодарные, подлые, хитрые — и таких много. И они живы, и будут жить, и никто никогда их не тронет. Даже не верилось, что Нарви происходил откуда-то из этих мест. Вилмар познакомился с ним какое-то время спустя после триумфа у Верта и Гнады и награждения в Мисахе. Парень, горя ненавистью к врагам аветийского дела, хотел сражаться, и с ним пришли ещё семеро. В отряде как раз не хватало бойцов. Нарви, как намного позже узнал Вилмар, не было его настоящим именем — просто он хотел, чтобы его звали по-аветийски. А ещё Нарви носил аветийские косы и просил их оставить. Вилмар позволил, не совсем понимая, зачем. Сам он коротко стриг волосы, да и Зорко тоже. Странным был Нарви. Откуда-то он знал подробности взятия тугкоровских городов, но они его не смущали. Его не смущало даже положение Тойво, о котором он догадался быстрее многих. И боевой клич товарищей Герке Братоубийцы "До последнего вздоха!" и ответ на него "И далее!" приводили его в восторг, Вилмару тоже не совсем понятный. Нарви погиб скоро и глупо, схватив тугкоровскую пулю даже не во время налёта или засады — наткнувшись на тугкоров в какой-то деревушке. С ним погибли ещё шестеро, таких же романтиков, не додумавшихся отступить. Вилмар хотел отвезти их тела родным, пока стычки с тугкорами поутихли — если была такая возможность, он возвращал братьев и сыновей. Тем более, драться в его отряде уже давно не считалось позором, который нужно было скрывать. Он отправил письма родным погибших и, не дожидаясь ответа, поехал, взяв с собой Тойво. Ни один адрес не был настоящим — нежилые, брошенные лачуги или дома людей, знать не знавших никакого Нарви или его друзей. Хуже и смешнее нельзя было вообразить. Вилмар оказался в тылу с семью трупами, которые нужно было где-то похоронить. Это там, среди бесконечных боёв, они умели рыть братские могилы и прятать их от осквернения. Здесь — нужно было просить разрешения у поселений или святилищ. Ну, или везти их в усадьбу Ар-Неллов. Но он нашёл выход. И Тойво разделил его тайну. Теперь Вилмар так резко и кстати вспомнил об этом. Авета летел, как тень, почти не чувствуя холода. Лыжня бежала за ним, сверкая расплавленным серебром. Лес поднялся перед Вилмаром, седой от снега, косматый, приблизился — и авета даже не ощутил мгновенья, когда оказался в нём. Будто упал или нырнул. Осенью было легче — с гниющим, мягким под ногой, средь тленья и распада не так чувствовалась враждебность. Осенью не было этого колюче-ледяного, изострённого вокруг, не трещало там и тут — едва слышно, но так похоже на чьи-то осторожные шаги. Впереди, сзади. Далеко и совсем рядом. Иногда падал снег с ветвей. Тонко свистело под лыжами. Но громче было для Вилмара — собственное дыхание. Ночь и зима пили его силы. У Моря, даже ледяного, авета бы чувствовал себя лучше, но не здесь. Потому ни во время иноземного владычества, ни во время восстаний аветы не укрывались в Лесу. Говорили — сам Зорко и рассказывал — что в древности над Лесом властвовал Некто, и даже для завоевателей был он страшен. И звали его Сильви, как и одного из хозяев Гли-Шилет, что было совпадением — какая связь у духа, лесного и нечистого, с одним из разбойников времён Великого восстания, вознаграждённым за помощь новым королём? Когда в Гли-Шилет открыли университет, то построили вокруг чуть ли не целый город, проложили к нему дороги, потеснив Лес, но так и не одолев его до конца. Но и над Лесом сияли звёзды, и Вилмар молил святую Минну не отворачиваться от него. Не оставлять его одного, пусть и находящегося в неподобающем для аветы месте. Замышляющего неподобающее авете дело. Тот шламир он узнал сразу — могучее дерево росло поодаль. Прочие сторонились его, не из страха, но почтительно. Как шатёр, раскинулся тот шламир, и чернее угля была старая кора, простёрлись во все стороны ветви, будто в человеческом жесте покровительства и власти. Какое-то время Вилмар, запрокинув голову, смотрел на него, потом оставил лыжи и полез на дерево. Осенью он разодрал себе руки о жёсткую кору, а теперь, когда схватило её морозом, стало ещё хуже. Скользили пальцы, скользили сапоги, но Вилмар добрался до сука, к которому привязаны были семь огромных серых мешков. Прежде, чем приблизиться к ним, Вилмар посмотрел вниз. Не лучше ли прыгнуть — с концами — чем продолжать. Перевёл дыхание, глянул вверх, на соцветия звёзд. Затем достал нож и начал подбираться к мешкам. Лезвие с трудом брало окамененевшие веревки. Первый мешок упал на снег — и Вилмар отчётливо услышал хруст. Или показалось? Второй упал с глухим звуком. И ещё, и ещё. Так падают спелые плоды в саду. Чувствуя себя обессиленным, выпитым, Вилмар спустился со шламира, по-прежнему сжимая нож. Ещё можно было повернуть назад: умчаться прочь, позабыв навсегда и мёртвую зиму, и страшный Лес. Но он заставил себя стать на колени рядом с мешком. Разрезал ткань — рука не дрогнула, а вот сердце колотилось отчаянно, болезненно. Совпадение, но первым оказался Нарви. Он был вовсе не так страшен, как ожидал Вилмар. По крайней мере, лицо осталось лицом. Застывшим, в блестящих иссиня-чёрных — от них казалось, что растворяется, тает тонкая кожа — пятнах, но всё же лицом, не бесформенным комком плоти. Глаз не было, и губ тоже, и стиснуты были зубы трупа. Будто вот-вот скрипнут, и Вилмару почти слышался этот скрип. Он склонился над Нарви. Вера запрещала, Мисаха считала страшным преступлением, но иного выхода не было. Живых мало — и к каждому десятку он хотел приставить по одному мёртвому, что не боится ни пуль, ни ножей. Это напоминало аветийское исцеление — лицом к лицу. Глаза к глазам, уста к устам. Святая Минна смогла воскресить младенца Фрамма, вдохнув в него благой дух, силу Всевышнего. Вилмару нечего дать Нарви, кроме собственных сил и собственной воли. Будь в том хоть капля жизни — тотчас исцелился бы, но от смерти нет исцеления. И не был Нарви никаким аветой, подумал Вилмар, и этой мыслью его будто ужалило. От истинного аветы не остаётся отвратительного трупа, нечистот и праха — а от него, Вилмара, останется! А от Зорко? От святого? От Тойво? Даже аветийских кос не осталось у Нарви — Вилмар, опершись кулаком о землю, прижал и косу, и волосы слезли с головы мертвеца. Вилмар поднимал павших раньше, но то было сразу после боя. Мёртвые не успевали остыть, кровь — засохнуть. Авета помнил её вкус на губах. Кровавый поцелуй мира... Нарви дёрнулся под Вилмаром, приоткрыл рот — пахнуло смрадом. Авета отпрянул. Слезы побежали из глаз, его тошнило, и он бросился на снег, стараясь не смотреть, как медленно поднимается Нарви. Движения мёртвого не спутаешь с движениями живого. У живого двигаются мускулы, и они же тянут за собой кости. У мертвеца всё — в костях. В них входит чужая воля и наполняет их огнем, приводит в движение. Сначала — неловкие, дёрганные, но затем все скорее и увереннее. В конце концов он станет быстрее и проворнее живого. С другими было проще. Вилмар успокоился и почти стыдился своего ужаса, слабости своей. Он — авета. Зловещему князю Тугкоров ничего не стоило поднять мертвецов, но они бродили, где хотели, неуправляемые, опасные для живых, которых обращали в себе подобных, распространяя смерть, утверждая её власть в мире. Его мёртвые бойцы продолжают сражаться за аветийское дело — дело жизни. Они не пьют крови иначе как с его разрешения, а врагов разрывают на части. Они не тронут своих живых братьев и возвратятся в прах по первому его слову. Но никогда он не поднимал так много сразу и никогда не был так близок к ним. Следовало спешить — мёртвые голодны после пробуждения. Вилмар велел Нарви подойти и, обхватив его шею, запрыгнул на спину. Мертвец качнулся, но устоял на ногах. Где-то поднималось солнце. Они шли замёрзшей рекой. Нарви нёс Вилмара, остальные плелись сзади, держась тени.

***

Свой отряд, полумёртвый от холода, марра нашёл в охотничьей лесной избушке много лиг западнее. Солнце село, но огней бойцы не зажигали, как и днём, — боялись, что тугкоры заметят. Первое, что Вилмар спросил — взяли ли кого-то живым. Получив ответ, он велел бойцам выйти из избушки, оставив пленника для мёртвых. Подождав с полчаса, Вилмар зашёл туда и сам. Взял в углу топор и одним ударом отрубил голову подобию человека, лежащему в крови на полу.