Портрет незнакомца

Глава седьмая Пип Безмятежный. Пип впервые встретил это слово в книжном магазине, когда ему было лет десять. Там распродавали по акции календари-кубики «Слово дня», и в тот день слово было – «безмятежный». Оно показалось Пипу необычным – он представил себе безе с нежно-мятным привкусом. Само слово было набрано жирным шрифтом прописными буквами, а ниже курсивом прилагалось определение: «Ничем не тревожимый, невозмутимо спокойный». Затем миссис Томас использовала его при составлении годовой характеристики Пипа – это случилось пару лет спустя. «Безмятежный характер Джорджа, – написала она, – ценится всеми учителями и уберегает его от неприятностей, но он мог бы прикладывать больше усилий к социализации в среде сверстников». После этого у Пипа возникло странное чувство – словно это слово принадлежит ему лично, он его полюбил и повторял потом днями и неделями. Это стало привычкой: Пипу очень нравились его протяжность и звучность. По прошествии времени, в редких случаях, когда Пип не находил себе места от тревоги, слово «безмятежный» появлялось у него в голове – и с каждым таким случаем словно приобретало все больше и больше волшебной силы, начав в конце концов успокаивать само по себе. Пока Иэн все не разрушил. Пип с горечью убедился в том, что эффект от столкновения с ним на улице был отнюдь не минутным, когда вернулся домой и тут же скрылся в своей комнате, повторяя без конца «безмятежный, безмятежный, безмятежный», пока оно не начало звучать как «жныйбезмяте». Лица Иэна и Чарли по очереди появлялись на изнанке его век, и от обоих его бросало в озноб. Это, в свою очередь, расстроило его еще сильнее – так ужасна была сама мысль о том, что Чарли может ассоциироваться у него с чем-то хотя бы отдаленно неприятным. Словно эта проклятая случайная встреча каким-то необъяснимым образом совместила у Пипа в голове Чарли и Иэна, и с каждой минутой Пипу все сложнее становилось представить себе, что он когда-нибудь сможет смотреть Чарли в глаза, как прежде. Он лежал в постели, натянутый, как струна, и череп словно кололо изнутри иголками каждый раз, когда он закрывал глаза и заново проживал сцену встречи. Или еще хуже – вспоминал всю историю с Иэном, закончившуюся фиаско девять месяцев назад. Он тогда не осознавал, насколько ему нравился Иэн, но физическая реакция на него была такой же сильной, как сейчас, только с совсем другим зарядом. На какое-то мгновение Пип настолько запутался в мыслях и воспоминаниях, снедаемый так редко выбиравшейся наружу тревогой, что никак не мог понять, что же он почувствовал при виде знакомой широкой груди Иэна и его решительной походки. Панику, дискомфорт, неловкость? Или, возможно, это было притяжение? Или укол боли? Когда Иэн появился у него на пороге в тот судьбоносный день, единственное, что Пип почувствовал, это удивление. Они, конечно, были знакомы, но толком ни разу не общались. Обстоятельства сталкивали их достаточно часто. Для начала они учились в одной школе – Иэн классом старше. Иногда они встречались в местном пабе и в магазине, оба ездили по одной и той же Юбилейной ветке метро. Саутуарк-парк был их местным парком. Плюс у них имелись общие знакомые: сестра Пипа какое-то время встречалась с Дэнни, который принадлежал к компании Шона, так же, как и Иэн. После некоторых размышлений Пип пришел к выводу, что, если бы Иэн захотел, компания Шона запросто могла бы стать его компанией. Все, что было у Шона – это громкий голос и чуть больше денег, чем у остальных. Его заносчивость – или мудачество – не шли ни в какое сравнение с аурой внушительности, исходящей от Иэна, даже когда он просто стоял в стороне и молча, сунув руки в карманы, жевал жвачку. Открыв дверь, Пип подумал, что Иэн пришел к нему с какой-то просьбой. Прошла минута их разговора – и он все еще ждал, когда тот эту просьбу озвучит. И только после того, как Пип спросил было, приподняв брови: «Ну так и что?..» – он понял, что Иэн просить ничего не собирается. Точнее, не совсем так. Вообще-то, Иэн явился с вопросом, не хочет ли Пип как-нибудь сходить вместе выпить. Пип, ошарашенный и сбитый с толку, согласился – и в тот же вечер они отправились в «Голову старого короля» на Лондонском мосту. В течение нескольких дней Иэн заставил его мучиться догадками о том, что же все-таки происходит: он явно не пытался флиртовать, а его манера держаться граничила с замкнутостью. И только в сообщениях можно было уловить намек на двусмысленность, что, в сочетании с его твердым намерением и дальше видеться с Пипом, было хоть каким-то основанием для надежды. Пип прочно держался за это основание – руководствуясь наполовину инстинктом, наполовину старательным анализом данных – и каждый раз приходил к одному и тому же осторожному выводу: существует возможность того, что он интересует Иэна в этом смысле. В итоге Пип поддерживал разговор – за себя и по большей части за Иэна, кидал взгляды украдкой на соблазнительный изгиб ниже спины Иэна и его рот, стараясь поменьше думать. Все попытки предположить, что происходит, исчезли, когда этот самый рот, голодный и властный, впился наконец в его губы. Стоило начать – и они целовались целую вечность, спрятавшись в укромном углу позади дома Пипа. Пип словно оказался зажатым между двумя стенами: горячим твердым телом Иэна и, по контрасту, холодным бетоном за спиной. После этого вечера губы у Пипа слегка распухли, и он то и дело касался их кончиками пальцев и облизывал, чтобы заново ощутить слабое жжение. В течение следующих десяти дней они постоянно виделись друг с другом – в основном за пределами Бермондси. И только один раз провели полчаса дома у Пипа – именно тогда все и пошло не так. Они не планировали заходить к Пипу – видимо, именно поэтому и получилось то, что получилось. Сам Иэн жил вдвоем с отцом, который работал водителем грузовика, поэтому у Иэна часто никого не было дома, и тем не менее он даже не пытался пригласить Пипа к себе. Все туманные намеки Пипа на то, что они могли бы туда отправиться, всегда натыкались на глухое молчание. Пип тогда все пытался осмыслить, что происходит. Он явно нравился Иэну – тот постоянно искал повод оказаться с ним наедине, в каком-нибудь укромном месте, и целовал его, пусть и без особой нежности, но и без агрессии. Его губы постепенно захватывали все новые рубежи, пока однажды вечером Иэн не прикусил кожу Пипа у ворота футболки так, что у того потом осталась ярко-красная отметина значительно ниже ключицы. Иэн редко ему писал, поэтому Пип тоже не забрасывал его сообщениями, но из тех, которыми они все-таки обменивались, можно было сделать вывод, что Пип, в общем-то, вправе считать, что у него появился бойфренд. И все же ему следовало лучше обращать внимания на некоторые детали. Первым намеком должно было стать то, что Иэн всегда встречался с ним исключительно наедине и проявлял явное нежелание идти куда-то, где их могли увидеть вместе. А любой безобидный комментарий Пипа на эту тему не раз встречал с его стороны враждебность. Вторым намеком должно было стать то, что Иэн ни разу не комментировал происходящее между ними. Правда, Пип тоже этого не делал – но исключительно из чувства самосохранения, которое он и сам не мог себе объяснить. И все-таки оно полностью его не спасло, потому что в итоге Пип остался в таком же оглушенном состоянии, которое испытал, когда впервые открыл Иэну дверь, только было ему при этом гораздо хуже. Однажды они отправились в кинотеатр на дневной сеанс, выбрав фильм, который ни один из них не хотел смотреть. В зале, кроме них, сидели только две девушки на третьем или четвертом ряду. Пип с Иэном заняли места на последнем, и каждый раз, когда ночная сцена погружала зал в мрак, принимались целоваться. В какой-то момент Иэн закинул руку на спинку кресла Пипа, касаясь пальцами его плеча, после чего не шевелился, как показалось Пипу, целую вечность. Пип в конце концов потянулся за попкорном между ними, перед этим проиграв жест в голове раз пятьдесят, съел пригоршню, а затем притворился, что стряхивает крошки с бедра Иэна – да так и оставил там свою руку. Твердость мышц на ноге Иэна, его запах – смесь пота, дезодоранта и шампуня, усилившийся из-за того, что он снял толстовку и неизменную кепку, – все это совершенно вскружило Пипу голову, и в итоге его рука торопливо забралась под край футболки Иена и легла ему на живот. Кожа была на ощупь такой горячей, что практически обожгла его, а мышцы дрогнули от прикосновения. Иэн замер, и Пип на несколько долгих секунд тоже. А затем Иэн шевельнулся, его живот прогнулся под влажной ладонью Пипа, и тот рефлекторно сжал пальцы, от чего Иэн шумно выдохнул. Он продолжал ерзать на сиденье, а Пип все смелее поглаживал его, пока не отважился накрыть ладонью дорожку волос, сбегающую от живота вниз. От остроты ощущений у Пипа пересохло во рту, и последние тридцать минут фильма он сидел с болезненным стояком, а когда в зале зажгли свет, бросил быстрый взгляд на пах Иэна – его возбуждение под тонкой и мягкой тканью тренировочных штанов не заметить было просто невозможно. Снаружи оказалось совсем холодно – температура упала градусов на десять, и к тому же пошел дождь. Пип так дрожал, что у него застучали зубы. Иэн отдал ему свою толстовку, а от протестов только отмахнулся, веско сказав: «Давай-давай, надевай». Через два дня они возвращались из Клэпхема – Иэн провожал Пипа домой. Пип поднял голову и увидел, что в окнах его квартиры не горит свет. Было всего пол-одиннадцатого, а мама никогда не ложилась спать раньше полуночи, так что Пип остановился, как вкопанный. Иэн спросил было, что случилось, но он, рассеянно пробормотав: «Сейчас, секунду», уже доставал телефон. Он написал сестре – спросил, не у нее ли мать. Через полминуты от Сьюзан пришел ответ: «Да, Фил уехал с ночевкой в Дувр за какими-то сигаретами, а она осталась присмотреть за Мартином. Я сейчас на дне рождения у моей подруги Мэдди». Запинаясь и благодаря про себя вандалов, из-за которых в месте, где они стояли, было довольно-таки темно, Пип сообщил Иэну, что дома никого нет, и предложил сбегать наверх, а потом вернуть ему толстовку. И прибавил: «Или ты можешь подняться со мной, чтобы мы не гоняли туда-сюда лифт», стараясь, чтобы это прозвучало естественно и небрежно. Безобидно. Именно это и должно было стать для него последним намеком: ничего из того, чем ему хотелось заняться с Иэном, не содержало в себе ни крупицы злонамеренности. Совсем наоборот – и все равно в итоге ему была причинена боль. Они все-таки отправились наверх, а десять минут спустя целовались на диванчике, дав волю рукам, которые вели себя так, словно вырвались на свободу после длительного заточения. Ладони Иэна, такие огромные, оглаживали талию и бока Пипа – и это было так хорошо. Сам Пип впервые целовал Иэна в шею, а потом дотянулся за ухо – и тут же мозг буквально взорвался от перспектив того, как его язык обовьется вокруг гораздо более интимных мест. Пип еще никогда никому не отсасывал, но с удовольствием сделал бы это в тот вечер, будь у него хотя бы полшанса, – скорее для себя самого, чем для Иэна. Иэн шумно дышал, но не издавал больше никаких звуков – как и всегда. Грудь его вздымалась все выше и выше – и вот тогда это произошло: он положил ладонь Пипу на ширинку и сжал, от чего тело Пипа выгнулось дугой, и он издал протяжный стон. Для Иэна этот звук стал словно трубой Апокалипсиса: он тут же отпрянул от Пипа, весь растрепанный, с поплывшим взглядом. Через минуту его уже не было в квартире – а Пип так и не сумел отреагировать, если не считать потрясенного: «Иэн, что?..» Сообщения Пипа в тот вечер так и остались неотвеченными – как и его звонок на следующий день. Он почувствовал, словно прямо перед ним нависло что-то угрожающее, подобное темному водопаду, и парализовало его волю – как выяснилось, ради его же блага. Больше он Иэну не звонил и не писал, а несколько дней спустя, когда проходил мимо Шона и его приятелей, громкий хохот и непристойные комментарии в его адрес послужили щелчком – словно последний кусочек чудовищного паззла встал наконец на давно приготовленное место. На долю секунды взгляд Пипа задержался на Иэне, стоявшем прямо рядом с Шоном, возвышаясь и над ним, и над всеми остальными. Доля секунды получилась еще и очень размытой, потому что Пип, к счастью, проходил от них на приличном расстоянии. Так что, возможно, инстинкт самосохранения просто предложил ему версию запоздалого раскаяния, но Пипу не показалось, что Иэн участвует в хоре насмешек – вроде бы он даже стоял с опущенной головой. Впрочем, это оказалось совсем небольшим утешением, когда несколько дней спустя вся эта история оказалась на Фэйсбуке, пусть у Пипа и не было там аккаунта. С тех пор Пип ни разу не разговаривал с Иэном – все эти месяцы их нечастые встречи ограничивались прохождением друг мимо друга на противоположных сторонах улицы. Пока не столкнулись вот так – и именно в тот момент, когда Пип собирался попрощаться с Чарли. Чарли. Пип обхватил лицо руками и зарычал, сам испугавшись вырвавшегося у него звука. Перевернувшись на живот, он спрятал лицо в подушку, заставив себя открыть рот и впустить внутрь воздух. Он не реагировал так даже в тот день – тогда он просто чувствовал оцепенение. Должно быть, он выглядел ужасно неловко и жалко. Что теперь думает о нем Чарли – после того, как он так по-дурацки себя повел? Что Пип ему скажет, если он спросит, кто это был такой? Неловкость и унижение затопили его с головой, пока он не зарылся под подушку и не взмолился, обращаясь к вселенной с просьбой не вовлекать Чарли во весь этот бардак, оставить его незапятнанным, чистым источником счастья и упрямой надежды на что-то большее. Совершенно неожиданно он почувствовал отчаянное желание с кем-нибудь поговорить. Он перебрал в голове всех кандидатов – и не нашел ни одного человека, который мог бы ответить на его вопросы. Он даже не знал, какие именно вопросы хотел бы задать, но они у него были – словно нашли параллельное измерение внутри него и тайно скапливались там в течение многих лет. Теперь же все реальности пошли на стыковку и объединение, погружая Пипа в состояние подавленности и полного сумбура. Экран телефона засветился от пришедшего смс, и Пип, взглянув на часы, не поверил, что прошло уже почти три часа с момента его возвращения домой. А увидев, что сообщение от Чарли, он понял, что все это время одновременно боялся и ждал сигнала телефона. Но Чарли проявил такую поддержку, что пальцы Пипа принялись набирать текст за текстом все быстрее и быстрее – и вон он уже выворачивал всю душу наизнанку, ничего больше не боясь.