Портрет незнакомца

Чарли В среду ночью Чарли лежал в собственной кровати, закинув руки за голову и уставившись в потолок, который казался незнакомым после семнадцати дней его отсутствия дома. Кровать, пожалуй, была достаточно удобная, но слишком узкая, не рассчитанная на двоих. Детская кровать. Он и правда немного чувствовал себя ребенком сегодня за ужином. Они с Пипом оставались в доме у Джоэла до последнего момента, уже после того как постирали постельное белье, заново застелили постель, аккуратно все расправив, и скрыли все свидетельства того, что, пока Джоэл с Эм наслаждались медовым месяцем, они с Пипом примерно в том же духе использовали их дом. Чарли надеялся, что они после этого смогут погулять – и в таком случае их расставание не будет казаться таким окончательным и тяжелым, но Пип, который последние три дня полностью провел с Чарли, заявил, что ему нужно показаться дома, тем более что к ним тем вечером должна была прийти его сестра. Они прошли пешком весь путь на юг, периодически касаясь руками, когда их прижимала друг к другу толпа на узком тротуаре. Говорить было практически не о чем, что только растравляло апокалиптический настрой Чарли, и к тому времени, как они подошли к знакомому углу, на котором всегда расходились в разные стороны, он уже не на шутку боролся со слезами. Он чуть было не обнял Пипа – всего лишь невинное объятье, не вызывающее никаких подозрений. Но в последний момент передумал – побоялся, что все-таки заплачет. Сердце его так болезненно сжималось, что он только и смог сунуть руки в карманы и кивнуть, когда Пип сказал: – Ладно, увидимся. Значит, завтра, на Гринвичском рынке? Мать заказала еду в L’Atelier, любимом ресторане Чарли, и без всяких поддразниваний предложила бокал вина. В самом разгаре ужина, после того как Чарли практически не принимал участие в разговоре и совсем лаконично отвечал на реплики обоих родителей, она потянулась к нему, пригладила волосы, отросшие так, что уже закрывали уши, и дотронулась до щеки. Чарли поднял на нее удивленный взгляд. – Тебе, наверное, не хватает теперь места, где можно было бы побыть самому по себе, – сказала она, – но мы рады, что ты дома, Чарли. Он кивнул, чувствуя, как в груди поднимается глухое раздражение, но чувство вины не позволило Чарли его озвучить. После ужина Чарли сразу направился в свою комнату и переписывался с Пипом, пока к тому не пришла Сьюзан. В наступившей после этого тишине Чарли просмотрел остальную свою переписку и ответил на несколько сообщений, которые до этого игнорировал: одно от Майлза и парочку от Оливии и Джеймса, родители которых действительно собирались в Лондон осенью. После этого Чарли отключил на телефоне звук и не стал включать в комнате свет. Тени вползали в нее через окно, и Чарли просто лежал на кровати и смотрел, как они превращают темные стены его комнаты в идеальный чистый лист, на фоне которого можно было проиграть воспоминания последних дней. Он провел пальцами по линии челюсти и слегка надавил на место, отдававшееся странной, легкой болью, которая не проходила вчера вечером и осталась на сегодняшнее утро. Пип заметил, как Чарли трет это место за завтраком, и густо покраснел. Этот вид – плюс воспоминание – тут же возбудил Чарли, и спустя десять минут они снова были в кровати, целовались и терлись друг о друга, пока Чарли, который был все еще воодушевлен вчерашним успехом и гордился тянущей болью в челюсти как трофеем за великое достижение, решил, что предпримет еще одну попытку и начал покрывать поцелуями живот Пипа. Он уже как минимум неделю мечтал о том, чтобы набраться храбрости, но одна мысль приводила его в оцепенение, сопровождающееся бесконечной внутренней литанией: «Я никогда не смогу! Я не знаю, как это делается!» Но предыдущим вечером, когда они бесконечно целовались и ласкали друг друга, чувствуя себя в безопасности в этом потайном мире, где имело значение только их удовольствие, Чарли почувствовал, что его несет на волнах желания и уверенности. Когда его окончательно захлестнуло этой волной, он без тени колебания или страха из-за своей неопытности скользнул вниз и взял Пипа в рот. Это так сильно его возбудило, что каждый стон и выдох Пипа ощущался так, словно принадлежал и ему тоже, и для оргазма ему хватило несколько раз вжаться в кровать, не прерывая ласк. Утром он горел желанием повторить удачный опыт, и рот уже вполне буквально увлажнился от предвкушения, когда Пип остановил его, положив руку на плечо, и хрипло проговорил: – Погоди, нет. Чарли было почувствовал, как его уверенность в себе разлетается на мелкие осколки, но поднял взгляд и обнаружил, что взлохмаченный Пип, приподнявшись на локтях, широко ему улыбается. – Погоди, пожалуйста. Моя очередь. – Глаза его так и блестели, грудь ходила ходуном. Все его тело кричало об искренности его слов и желания. – Я правда очень хочу этого, Чарли. Чарли с глубоким стоном заворочался на своей старой кровати, зарывшись лицом в подушку, которая пахла затхлостью, хотя мама сказала, что постелила вчера свежее белье и вытерла пыль в комнате. Он был полувозбужден, но это его скорее расстраивало. Чарли подумал, что теперь навсегда потерян для мастурбации – после того, как у него было… Не было, а есть. У него все еще есть Пип. Они не говорили о… Они еще смогут… Возможно, завтра, или в пятницу, пока родители на работе, они смогут прийти сюда. Лечь на его маленькую кровать и запереть дверь в комнату. Но наступит понедельник, Чарли вернется на учебу, и тогда уже вряд ли у них будет возможность оказаться здесь, пока никого нет дома. Конечно, они по-прежнему смогут встречаться по вечерам, гулять вдоль Темзы, искать укромные местечки, где можно побыть наедине. Хотя Чарли с трудом мог себе представить скамейку на берегу, подходящую для орального секса. Что делают их ровесники? Чарли с изумлением понял, что никогда об этом особенно не задумывался. Единственное, во что он был когда-либо вовлечен, – это минет от Ханны на вечеринке, дома у друзей, родители которых были в отъезде. Но с тех пор он об этом почти не думал – да и сейчас не стал вспоминать в деталях. Да и какие там детали – его шок от того, что это вообще происходит, что он наконец-то перешагнул этот монументальный рубеж, практически перекрыл все удовольствие. А мысль о том, что ему, вообще-то, стоило бы ответить услугой за услугу, пришла к нему только на следующее утро, когда он лежал в постели, мучаясь похмельем. И последующие три недели, между минетом и разрывом, Чарли всячески избегал Ханну, хоть и согласился на словах, что им стоит найти место, где они смогут остаться наедине. При этом он ни разу не задумывался по-настоящему, что это может быть за место. Ему было сложно поверить в то, что все случилось всего четыре месяца назад. В то, что он был таким глупым, что эти четыре месяца прошли – а он так и не знает, что делают люди, у которых есть парни или девушки. Некоторые из его ровесников уже жили отдельно – или снимали жилье с кем-нибудь на пару, но его родители давно дали понять, что не будут поддерживать финансово никого из мальчиков, если им во время учебы захочется от них съехать – мол, в отдельном проживании слишком много соблазнов, отвлекающих от учебы. У кого-то, возможно, были родители, которым на все наплевать, или их не было дома днем из-за сменного графика. Но мама Чарли работала на полставки, а отец уходил из дома в семь утра и возвращался в три дня – как чертовы часы, за исключением Рождества, Пасхи или чьего-нибудь дня рождения. Чарли никогда раньше так остро не чувствовал, что находится в ловушке. Во всяком случае, именно в такой формулировке. Но сейчас, лежа лицом в подушку и чувствуя, как сердце сжимают стальные тиски, он понял, что ощущение это для него не ново. Последние несколько лет, с кульминацией в виде неудачного романа с Ханной, его не раз посещало фантомное ощущение слишком туго затянутого на шее галстука, который приходилось надевать каждый раз во время праздничных ужинов, где Чарли словно под лупой разглядывали многочисленные родственники. Даже во время своего длительного пребывания в Париже, когда он практически жил там, все решения о том, что ему было можно и нельзя делать, куда можно и нельзя ходить, чем можно и нельзя интересоваться… Чарли резко поднялся на локтях и сделал глубокий вдох. – Боже, – выдохнул он, уставившись в темное пространство перед собой и чувствуя, как слезятся глаза от усилий не моргать. Да он вообще когда-нибудь был свободным? Он тут же почувствовал, как глупо звучит этот вопрос. У Чарли были все привилегии, которые человек вообще может иметь в этом мире: пол, цвет кожи, деньги. Он никогда не ни в чем не нуждался – и вряд ли будет. Он чувствовал, что его проблемы такие… незначительные. Они даже не должны считаться проблемами и уж определенно не стоят того, чтобы из-за них мучиться. И в то же время ему было сложно дышать, словно воздух, который все привыкли воспринимать как должное, не хотел больше иметь ничего общего с его легкими. – Я – гей, – прошептал он, а затем опустил голову, уткнувшись ею в подушку, точно так же, как утыкался в плечо Пипа только сегодня утром, отчаянно вдыхая, пытаясь наполнить легкие его пьянящим, теплым, чудесным запахом. Образ Пипа рассыпался, оставляя после себя лишь яркие вспышки света за изнанкой век, но правда никуда не делась – она существовала независимо от Пипа, независимо от кого бы то ни было еще, кроме самого Чарли. – Я – гей, я – гей, я – гей… --- На следующий день они отправились в Гринвич и вполне неплохо провели время. Чарли повсюду искал деревянную модель «Тысячелетнего сокола» – он твердо решил, что, если увидит ее, то купит, и к черту все соображения о приличиях и цене. Но ее уже нигде было не найти. Забравшись на холм к обсерватории, Пип подтолкнул его и спросил, что случилось. Чарли выбрал самую простую версию и выпалил, что надеялся снова найти «Сокола» и купить для Пипа, поэтому теперь ужасно злился на самого себя из-за того, что не пришел сюда раньше. Пип посмотрел на него так, словно хотел поцеловать прямо здесь и сейчас, и это немного приподняло Чарли настроение. Потом они еще час просидели, прислонившись к одному из огромных деревьев, и, склонившись головами над экранами телефонов, просматривали фотографии, которые наделали за последние две недели – в основном Скутер и друг друга. Плечи их при этом плотно прижимались друг к другу. Позже вечером Пип прислал Чарли снимок, который тот не запомнил при просмотре на холме: он полусидел-полулежал на нем в кровати и сонно смотрел в камеру. За «Скучаю по тебе х» быстро последовало: «Спокойной ночи, Чарли». Чарли в течение бесконечно долгих минут смотрел на экран, прежде чем наконец набрать в ответ: «Спокойной ночи, Пип. х». В понедельник начались занятия, и Чарли, который с таким ужасом этого ждал, внезапно понял, что привычная рутина на удивление успокаивает. Они с Майлзом два раза пересеклись на лекциях и к среде решили, что снова будут пить кофе перед занятиями. К ним присоединился еще один парень, которого Майлз, похоже, хорошо знал – с последнего курса Университета искусств. Сара явно бросила учиться, и Майлз поделился слухом, что она за лето подсела на кокаин. По налету ироничности в тоне Майлза было понятно, что тому ее особо не жалко. Другой парень, Коннор, не был знаком с Сарой, но все равно хотел знать подробности. Майлз в итоге рассказал о том, как она с подружками заявилась танцевать в гей-клуб, причем расписал это в таких красках, словно они колонизировали его, водрузив посреди флаг натуралок. – Кстати, о клубах, – сказал Майлзу Коннор, – ты не хочешь в субботу выбраться? На выходные кое-какие приятели приезжают, я их обещал по хорошим местам поводить. Никаких натуралок в ХХL, обещаю! Майлз тут же согласился, и Коннор с надеждой повернулся к Чарли. – Это прямо рядом с твоим домом, – сказал он. – Ты же у Лондонского моста живешь, так? А клуб в Саутуарке. Сквозь туман в голове Чарли подумал: «И он тоже?» – и согласился на автопилоте. Потом на две минуты отключился от разговора – чтобы ответить на «Доброе утро, солнце» от Пипа. Спросив, чем тот будет занят сегодня, Чарли задал вдогонку еще один вопрос – свободен ли Пип в субботу. И когда они уже собирались идти на занятия, от Пипа пришел ответ, что он не только свободен в субботу, но и квартира на пару часов вечером окажется в полном его распоряжении. Чарли решил Коннору и Майлзу пока ничего не говорить, а уже в субботу написать, что заболел, и отправиться вечером в Бермондси. Вечер в конце концов оказался совсем невеселым. Чарли ужасно хотелось снова оказаться дома у Пипа, в его комнате, которая казалась Чарли прибежищем красоты и разумности, настоящим святилищем всего, что он в Пипе любил. Он фантазировал о том, как займется в ней с Пипом любовью, даже не притворяясь, что эта слащавая формулировка не совсем соответствует действительности. Но Пип так нервно ждал его у двери и так торопливо затащил внутрь, а потом так тихо себя вел, когда Чарли к нему прикасался, на фоне чего остальные звуки казались преувеличенно громкими, – что все ощущение пребывания в святилище быстро растворились. Чарли снял с Пипа штаны и склонился к нему, пытаясь добиться хоть какой-то реакции, но через пару минут признал поражение, выпрямился и вытер рот, чувствуя, как внутри клубится гнев и отчаянно не желая выпускать его на поверхность. – Кто-то еще есть дома? – спросил он Пипа, который, загородившись рукой, только покачал головой. – Нет. Нет, просто… Стены такие… – пробормотал он в конце концов, растирая покрасневшее лицо ладонями и глядя на Чарли несчастным взглядом. – Я периодически слышу соседа, а он – приятель моего отчима. И вообще-то должен сейчас с ним в пабе отмечать чей-то день рождения, так что его точно нет дома, но я не могу не думать – а что, если… Чарли, опершись на ладони, какое-то время посидел с опущенной головой, а затем растянулся рядом с Пипом на кровати, положив руку ему на живот. – Прости. – Пип повернул голову и поцеловал его. – Прости, солнце, я не знаю… Чарли ответил ему долгим поцелуем, и потом они еще какое-то время лежали и молчали, пока Пип не потянулся к штанам. – Наверное, нам пора. Ты же не против? Пойдем куда-нибудь, а? Чарли несколько мгновений не двигался – сердце тянуло глухой болью, и ему очень хотелось сказать нет. Но в конце концов он поднялся и начал натягивать джинсы. – Сколько сейчас времени? Приятели из колледжа, Майлз и еще один парень, собирались в клуб – и меня с собой позвали, я тебя из-за этого и спросил с самого начала, что ты делаешь в субботу. Может, присоединимся? – Он еще успел разглядеть на лице Пипа удивление, прежде чем сам разочарованно вздохнул: – Ох нет, я же написал Майлзу, что заболел, чтобы мы могли… Губы Пипа изогнулись в подобии привычной улыбки. – Да ладно, если он нормальный парень, точно не будет возражать против такой «болезни». – Пип подвигал бровями, и его лицо наконец-то засияло настоящей улыбкой. Губы Чарли дрогнули, но он уже качал головой: – Нет-нет, мне будет неудобно. Да и вообще, я даже этого второго парня толком не знаю. Может, они с Майлзом хотели… Ну, они же не знают, что я… короче, понимаешь. Они, наверное, в гей-клуб собрались. Уверен, они и не думали, что я соглашусь. – В какой? – XL или что-то вроде того. Брови Пипа так и взлетели, и он озорно улыбнулся, оказавшись уже у двери спальни. – Да, он тут недалеко, выше по реке. Большой клуб – и очень известный. Ничего себе, тебя уже вон в какие популярные места приглашают! Что же дальше-то будет, а? Чарли пожал одним плечом и, подойдя к Пипу, приобнял его. – Да я вообще не слушал, о чем они там болтали. Пойдем куда-нибудь в другое место. Ты куда хочешь? В конце концов они отправились в «Ангела», потому что так и не придумали ничего другого. Пили они этим вечером больше, чем обычно, а говорили меньше. Но ноги их под столом прижимались друг к другу, а на пути обратно они нашли укромное местечко, где смогли целую вечность целоваться на прощание, прежде чем Чарли перешел Джамайка-роуд, а Пип отправился домой в другую сторону.